Бессмертный город. Политическое воспитание

— Можно было бы осмотреть Санта Мария делла Паче, — выговорил он наконец.

— Браво! — воскликнул премьер. — Это самая красивая церковь Н.

Жюльен оказался на высоте. Все медленно, так как это было поблизости, направились к церкви, которую Жюльен рассматривал уже как собственную вотчину. Несколько полицейских шли впереди и прокладывали дорогу в толпе в общем-то апатичных туристов. На площади, где возвышался великолепный, облицованный мрамором собор, старик взял Жюльена под руку.

— Уверен, вы блестящий гид, господин консул.

Консул оправдал надежды. Он обрисовал высокому гостю, не хуже его разбирающемуся в этом, гармонию сперва двух аркбутанов, заканчивающихся наверху изящными завитками, потом аркатуры, поддерживающей нижний карниз, и входа прилегающего монастыря.

Они вошли в церковь. Не скупясь на слова, Жюльен описывал свои любимые полотна. Как ни странно, часовня Грегорио была открыта. На пороге ее стоял Валерио, словно предупрежденный о посещении. Однако плохо освещенные фрески кисти того же мастера, что создал «Торжество Венеры» в большой зале дворца Грегорио в П., были едва различимы. Гость ненадолго задержался перед ними. Валерио что-то сказал ему, он кивнул в ответ. У монастыря Жюльен вновь сделался чичероне. Он нашел проникновенные слова, чтобы рассказать о наполовину сохранившейся фреске, изображающей потоп и Страшный суд. Никогда лицо Христа, выделяющееся на фоне воскресающих мертвецов, не казалось более торжественным, более величавым. Гость слушал, кивал головой.

— Как все это призывает нас к смирению! — проронил он.

Слева от Христа епископ с ужасом отпрянул от поднятого указательного пальца Спасителя. Наступал вечер, фрески начали погружаться в темноту и меркнуть. Лицо Христа, также темневшее, казалось вылепленным из бронзы. Кто-то вполголоса заметил, что есть определенное сходство между этим образом, написанным пять столетий назад на стене монастыря незнакомым художником, и государственным деятелем. Он услышал это и улыбнулся.

Вечер в честь гостя в консульстве был кульминацией карьеры Жюльена в Н. Архитектор Соллер занимался оформлением отремонтированных помещений, а также устройством банкета. Даже в кабинете Жюльена было установлено с десяток накрытых столов. На верху парадной лестницы струнный квартет встречал гостей музыкой Боккерини[67].

Во время ужина исполнялась музыка Люлли, Рамо, Жана Мари Леклера[68]. Были приглашены все друзья консула, а также некоторые официальные лица, которых до сих пор он встречал лишь мельком; рядом с ним в черном платье и дивном бриллиантовом колье стояла м-ль Декормон, помогавшая ему представлять гостей премьеру, который каждого одаривал любезностью. Немало поздравлений с окончанием работ во дворце, в который многие попали впервые, выпало и на долю Жюльена. Кое-кто вспомнил о былых празднествах в консульстве, о балах, задаваемых г-ном де Жуаньи, и воодушевленный Жюльен также пообещал в скором времени и праздники и балы. Едва ли он обратил внимание на одно замечание: его предшественник умер во дворце Саррокка как раз на следующий день после одного такого праздника.

— Да, — продолжал маркиз Берио, не отдавая себе отчета, что разговор принимает неприятный оборот, — я и нашел тело бедного Жана Рене. У меня с ним была назначена встреча и...

Его жена, приблизившись, сделала ему знак замолчать. Он извинился и отошел. Жюльен, заинтригованный, наклонился к м-ль Декормон.

— А что случилось с бедным господином де Жуаньи? Он что, вдруг взял и умер?

— Я думала, вы знаете. Господин де Жуаньи застрелился, — ответила м-ль Декормон, отводя глаза.

Если бы в этот момент не подоспел Депен, на вид более озабоченный, чем обычно, Жюльен, может, и увидел бы в этом дурное предзнаменование. Но тот отвел его в сторону и поделился своим беспокойством по поводу слишком затянувшейся беседы гостя с прокурором.

— Не хватало еще, чтобы этот тип утомил его! — воскликнул он.

Жюльен отправился выручать гостя и напрочь забыл о печальной судьбе своего предшественника во дворце Саррокка. Он был слишком возбужден вечером и чувством торжества при виде довольного гостя, чтобы поддаваться темным мыслям по поводу событий пятнадцатилетней давности.

После ужина, удавшегося на славу, гость произнес тост. Он заговорил об Н. и Франции, назвал тех, кого знал здесь некогда, поблагодарил за гостеприимство. Затем упомянул о завтрашнем дне, который будет для него возвратом к источникам, похвалил консула, так великолепно организовавшего как этот вечер, так и весь его визит. Раздались аплодисменты, в какой-то мере относящиеся и к Жюльену, тот покраснел, как ребенок.

Чуть позднее, когда приглашенные рассеялись по гостиным, гость подозвал Жюльена к себе. Префект, сидящий с ним, поднялся. Премьер ударился в один из тех замечательных монологов, секрет которых хранил про себя и которые заставляли его приверженцев говорить, что он прежде всего писатель, а уж потом государственный муж. В непревзойденных по лаконичности выражениях он поведал, что в иные минуты жизни испытывал необходимость вновь погрузиться в атмосферу строгой и величавой красоты этого города, который любил больше всех других на свете. По его мнению, Н. еще в большей степени, чем Флоренция, был городом, которым нелегко овладеть, но уж если тебе это удалось, если ты постиг его тайну — город сам овладевает тобой.

— Видите ли, господин консул, всякий раз, возвращаясь в Н., я не только поднимаюсь к истокам своей юности, но и обретаю самого себя той поры. Я не говорю о юности тела или лица, которую так великолепно умеют сохранять н-ские женщины, я говорю о юности духа.

Всякий раз, обращаясь к Жюльену, гость непременно величал его «господином консулом».

— А заметили вы, как мужчины этого города вплоть до возраста, в котором столь кие из нас уже превращаются в слабоумные развалины, умеют сохранять остроту суждения, трезвость ума, способность придумывать и воображать? — продолжал он, указывая на окружающих.

Жюльен понял, что государственный муж только что открыл ему один из секретов н-ской жизни, в которую он сам так естественно влился. Если он своим умом дошел до того, что каждая из дам, у которых он был принят, сохраняла красоту и достоинство до тех лет, когда другие превращаются в старух, то теперь впервые отдавал себе отчет, что их мужья под маской старцев, от которой они не открещивались, сохраняли ясный и обновляющийся ум Джорджо Амири, проявляющийся в его речах, Рихарда Фалька, сквозящий в его сочинениях. Все, от слепого маркиза Яннинга, описывающего сады, которые он видел глазами жены, вплоть до набожного маркиза Берио, доктора теологических наук и автора справочника по догмату о непорочном зачатии, трудились, читали, писали в такие годы, когда большинство довольствуется отдыхом на пенсии или в лучшем случае перечитывает книги. Таковы князь Жан, ставящий пьесы, тот же Валерио (правда, еще сравнительно молодой), так глубоко анализирующий грех и гордыню Магдалины, жестокость Юдифи, развращенность Саломеи в произведениях величайших мастеров Возрождения. Особенно взволновало Жюльена то, что открыл ему на это глаза сам глава французского правительства именно этим вечером во дворце Саррокка, то есть там, где Жюльен был у себя. У него возникло ощущение, что перед ним открываются новые горизонты.

К ним подошла дама, то ли маркиза Яннинг, то ли Жеронима де Нюйтер, гость сделал ему дружеский знак, Жюльен встал; вечер продолжался до часу ночи. Когда все разъехались, почетный гость скрылся в «кардинальских покоях», а его свита разошлась по отелям; Жюльен вышел на улицу. Закурив, он обнаружил, что, несмотря на службу безопасности, дежурившую возле консульств под балконом с атлантами маячит все та же проститутка. Она подмигнула Жюльену, Теперь он знал почти каждого в Н. и отвечал ей тем же. Заворачивая на улицу Лилии, он увидел, что окна галереи живописи во дворце Грегорио освещены. За одним из окон прошла тень. Жюльен отбросил сигарету и ускорил шаг, почувствовав, что он устал; когда он был маленьким, подобная усталость называлась хорошей.

Успех первого дня пребывания высокого гостя в Н. затмил инцидент с поэтом-молчальником. А вот история с обедом второго дня была уже чуть ли не дипломатическим просчетом. Это был первый сбой в столь удачно складывающихся делах Жюльена Винера в Н.

На первую половину дня было намечено посещение кладбища Сан-Роман, где покоились французские офицеры, погибшие во время войны, и церкви при нем. Оттуда на следующий день после своего приезда смотрел Жюльен на занесенный снегом Н. Туристов попросили уйти; великолепный мраморный фасад церкви отражал солнечные лучи. В ее тени стоял простой крест с именами погибших французов. Жюльен не обратил внимания на то, что среди имен значился родственник гостя; тот возложил на гранитный постамент веточку мимозы. Затем сделал несколько шагов к другой могиле, над которой возвышалась статуя — женщина с лилией в руках. Несколько веток мимозы оставил он и здесь, где покоилась поэтесса, непревзойденная в воспевании красоты Н. в преддверии весны. Жюльен увидел, как по щеке государственного деятеля скатилась слеза. Розелина Текю загородила дорогу фотографам, которые намеревались приблизиться.

— Пусть побудет один, он среди своих.

Слова эти прокатились по рядам, и каждый сделал шаг назад.

В церкви глава правительства на короткий миг погрузился в молитву перед большим деревянным распятием; молва гласила, будто с началом каждого нового века 1 января оно истекает настоящей кровью. За крестом стоял маркиз Берио, похожий на дьякона, прислуживающего священнику. На половину двенадцатого было назначено вручение степени honoris causa[69] в ректорате университета: гостю ненавязчиво дали понять, что нужно спешить. Среди пяти профессоров президиума во дворце Винклер, где проходила церемония, Жюльен видел лишь Валерио; тот держался с большим достоинством. Валерио произнес короткую речь, в которой говорилось о связях его города с гостем из Франции, но еще больше — о связях с ним его собственной семьи за последние десятилетия. Не менее взволнованным было ответное слово соискателя; затем приглашенные на обед к г-же Шёнберг отправились на виллу Пиреус, расположенную на холме как раз напротив церкви Сан Роман. Не прошло и полутора часов, как все вернулись в консульство в состоянии чрезвычайного возбуждения.

Жюльен не сразу понял, что произошло. Гость удалился в свои покои, Депен ходил взад-вперед и метал громы и молнии, а квадратная коротышка Розелина придумывала первое, что приходило в голову, чтобы удовлетворить любопытство журналистов, которых это скорое возвращение застало врасплох. Но скрыть правду от консула не могли. Впрочем, новость распространилась очень скоро; на вилле Пиреус гость наткнулся на запертые ворота. Несколько настойчивых звонков в конце концов вынудили недовольного привратника открыть ворота сада.

Как ни странно, Лионелла Шёнберг была дома. Она попросила извинения за легкое недоразумение, но взгляд высокого гостя уже подернулся тусклой пленкой, что указывало у него на недовольство. Несколько лиц из свиты прошли в гостиные, где, к своему удивлению, никого больше не обнаружили.

— Так мы сможем спокойно поговорить, — только и сказала г-жа Шёнберг.

Она отвела гостя в сторонку и некоторое время беседовала с ним. Гостиную украшала картина, выполненная в барочной манере и изображавшая Юдифь, которая светится счастьем и держит в руке голову Олоферна. О чем говорили гость и хозяйка в те десять — двенадцать минут, что длилась их уединенная беседа, никто не знал. Заинтригованному Депену, который пожелал приблизиться к ним, патрон раздраженно приказал оставаться на месте.

Сели за стол. Беседа не клеилась: говорить было не о чем, так как, по всей видимости, все уже было сказано. Напротив г-жи Шёнберг сидела ее дочь — кожа да кости — и весь обед ковыряла в тарелке с салатом; впрочем, блюда были самые что ни есть заурядные, вино третьесортное, атмосфера натянутая. Гость надеялся возобновить дружбу, совершить паломничество в места, где он бывал молодым и счастливым, а натолкнулся на старуху если не открыто враждебную, то уж точно безразличную к нему. Она говорила о туристах, проекте нового аэропорта; словом, сразу после кофе гости встали из-за стола и в величайшем смятении вернулись во дворец Саррокка. Премьер сразу поднялся к себе, не пожелав ни с кем разговаривать.

Депен стал выяснять, кто отвечал за организацию обеда. Ответственный за протокол предстал перед ним. Он доложил, что первым нанес визит г-же Шёнберг он, затем еще несколько раз возвращался к ней, как и положено, с агентами безопасности. Еще накануне все было в полном порядке. Чтобы приостановить возможный скандал, Депен приказал опубликовать коммюнике, в котором говорилось о том, что вдова Юлиуса Шёнберга, старого друга премьера, внезапно почувствовала недомогание и гости были вынуждены отказаться от прогулки по знаменитому саду, где их поджидали фотографы. К великому изумлению Жюльена, это объяснение удовлетворило всех присутствующих журналистов и корреспондентов. Когда десять минут спустя глава правительства позвал его и попросил подать кофе, к тому, что произошло, больше не возвращались. Личный врач высокого гостя запротестовал было против такого количества кофе, но тот ледяным взглядом пресек любые возражения.

Мало-помалу лицо его светлело. Хоть ему и не удалось до конца согнать с него маску недовольства, он все же подчеркнуто бесстрастно окунулся в последующие мероприятия программы — секретом собирать волю в комок в моменты наибольшего горя или волнения он владел безукоризненно. В кабинете консула состоялось совещание, на которое созвали дюжину самых влиятельных людей города. Жюльен собрался было устроиться за своим столом, на котором, как это принято на званом обеде или международной конференции, стояла его визитная карточка, но тут ему передали, что его требуют в квестуру. Таким образом, он не мог слышать, о чем говорили собравшиеся на этом совещании, среди которых были его друзья — маркиз Берио, маркиз Яннинг, граф Нюйтер, князь Жан, адвокат Тома и еще несколько родовитых горожан. Любопытно: в кабинете висело полотно конца XVII века, на котором было изображено специальное заседание совета Двенадцати, который одно время возглавлялся великими герцогами: перед ними стоял посол Франции в Н., носящий имя рода, прежде очень известного, но давно угасшего.

Вернувшись, Жюльен застал лишь самый конец совещания. Лица присутствующих были серьезны, словно речь шла о будущем всего мира, но тем не менее на них не было напряженности, словно будущее это не было таким уж беспросветным.

Чуть позже к консульству подали три черных лимузина с шоферами в ливреях за рулем. Они ждали выходя гостя, который собирался отправиться на мероприятие «сугубо частного» порядка, предусмотренное в этом частном визите, уже в достаточной степени ставшем достоянием общественности. Премьер поздоровался с теми, кто ждал его перед консульством. Когда он пожимал руку Жюльену, лицо его оставалось неподвижным. Затем он сел во вторую из машин. Первая уже рванула вперед, третья тронулась за двумя предыдущими. Не успел Жюльен глазом моргнуть, как Депен, м-ль Текю и остальная свита расселись по машинам, предоставленным в их распоряжение городской префектурой. Консул остался один с чиновником протокольного отдела, который попросил извинить его:

— Я спешу в аэропорт, где нас ждут вертолеты, чтобы доставить в П.

И тоже исчез. Внезапно Жюльену стало очень душно. Он почувствовал, что вспотел. Его шофер пританцовывал. Во дворце Саррокка царила гнетущая послепраздничная атмосфера.

ГЛАВА III

И все же Жюльену понадобилось время, чтобы осознать: в Н. для него что-то изменилось.

Вначале все было как будто по-прежнему. Официальное письмо из Парижа вроде бы подтверждало, что, несмотря на инцидент, пребывание в Н. главы государства, частично подготовленное им, рассматривалось там как удача. Возобновились приемы, коктейли.

Несколько дней спустя Жюльен получил письмо от г-жи Шёнберг, которая, по мнению н-ского общества, весьма непочтительно обошлась с гостем: слухи о том, что произошло на вилле Пиреус, все же просочились. Она приглашала его на чай. Он не знал, должен ли принять приглашение. Джорджо Амири довел до его сведения, что тоже будет там; старик так редко выходил из дому, что Жюльен согласился.

Вилла на холме была окружена огромным парком. Если же быть точнее, в двух шагах от старинной крепости находились постройки монастыря, упраздненного в начале XIX века, вокруг которых простирались некогда монастырские поля и луга; в 1880 году главный монастырский корпус переделали в частное здание. Парк походил скорее на некий огромный фруктовый сад, откуда открывался прекрасный вид на город. Повсюду прямо в траве или в нишах здания стояли скульптуры Эрнста Пиреуса: прекрасные, полные сил юноши и девушки, изваянные в неоклассическом стиле из белого мрамора или алебастра и от того казавшиеся еще более в духе Кановы[70].

Погода стояла отменная. Г-жа Шёнберг поджидала гостя, сидя у каменного стола на пригорке. Внизу протекала река, открывался вид на аристократические кварталы города, знаменитый купол собора. Туристов видно не было, их гомон сюда не долетал, и тем не менее место это находилось в нескольких сотнях метров от загаженной ими Ратушной площади. Сад, беседки, цветы ириса, росшие в беспорядке, не имели ничего общего с благородной строгостью парков и вилл, где успел побывать Жюльен: это была гавань покоя и прелести у самых подступов к Н.

— Я не позволила вашему высокому гостю нарушить своим присутствием покой этого уголка, — сказала хозяйка, приглашая Жюльена садиться.

Но поскольку она никак не пояснила свои слова, консул не знал, что отвечать.

Появление Джорджо Амири рассеяло замешательство. Он заметно постарел с тех пор, как Жюльен навестил его в первый раз. И был очень слаб. Двое слуг почти несли его к беседке, где был приготовлен чай. Он тут же пустился в восторженное описание творчества, которому до самой кончины не изменял Юлиус Шёнберг. Намекнул и на виновников его смерти, которых нужно было искать неподалеку, но вдова преследователя нацистов не дала увлечь себя на эту стезю.

Жюльен отдавал себе отчет, что в самом или почти самом сердце Н. он попал в двусмысленное положение: Лионелла Шёнберг занимала стратегическую позицию на шахматной доске этого небольшого замкнутого общества, подвергнутого ею строгому осуждению. Сидящий напротив нее Джорджо Амири сохранял нейтралитет. Он принимал участие в жизни Н., но относился к ней без снисхождения. Может быть, его лишь терпели, поскольку он был слишком хорошо осведомлен о тысяче и одной интриге, составлявших живую ткань этого микрокосма. Хотя хозяйка воздерживалась от разговора о скульптурах своего дяди или музыке своего мужа, Жюльен мало-помалу начал понимать, какое воздействие на окружающих она оказывала. В ее бледно-голубом взгляде была некая удивленная невинность, превращавшаяся в упрямую непримиримость, стоило этой голубизне побелеть. Он догадывался, что так или иначе премьер-министр напросился к ней в надежде очаровать ее, пустив в ход свое испытанное обаяние. Но для чего? Надеялся ли он, подобно Рихарду Фальку, испросить прощение в чем-то? Или же хотел вот в этом самом саду вновь напасть на след того, в чем ему было когда-то отказано? Когда она предавалась воспоминаниям о пальцах своего мужа, исполнявшего одну из последних сонат Бетховена, синева ее глаз стала почти белой.

Г-жа Шёнберг провела Жюльена по старинному зданию монастыря. Его украшали лишь полотна мастеров сиенской и флорентийской школ ХIII века, беременная богоматерь Таддео Гарди[71] и cassoni[72] на светские сюжеты: бракосочетание, турнир. На одной из стен, словно специально предназначенной для этого, в одиночестве висело анонимное «Благовещение». Изо рта ангела, написанные золотыми буквами, выходили слова, что были словами отнюдь не мира, но боли; внимавшая ему богоматерь-девочка в испуге опускала на лицо накидку. Как и у Лионеллы Шёнберг, у нее был очень бледный взгляд, но разрез глаз, исполненный в манере примитивистов болонской школы, был необычайно красив.

В других помещениях были расставлены незаконченные мраморные скульптуры Пиреуса в том виде, как их оставил автор. И все те же несколько тяжеловатые, едва достигшие зрелости герои вызывали в Жюльене воспоминание об Анджелике.

За этим приглашением последовали другие: весна вступила в свои права, приближался разгар светского сезона. Диана Данини устроила пышный прием в честь помолвки своей дочери с внуком Моники Бекер. Жюльен не знал, что прекрасная Диана — мать взрослой дочери, и еще раз поразился юности и красоте Моники и Дианы. Поскольку этот альянс клал конец долгому периоду их соперничества внутри замкнутого н-ского общества, праздник получил большую огласку.

Графиня Бекер улучила минутку, чтобы переговорить с Жюльеном. Поздравив его с успехом недавнего визита, она весьма отрицательно отозвалась о Лионелле Шёнберг, отказавшейся, как она выразилась, «подыграть». Это несколько непривычное выражение было воспринято Жюльеном лишь как намек на нетактичность вдовы по отношению к высокому гостю.

На самом же деле его предостерегали, предупреждали: стало известно, что консул побывал у г-жи Шёнберг, и ему давали понять, что больше он не должен этого делать. Однако он вновь принял приглашение на виллу Пиреус по случаю приезда знаменитого виолончелиста. Музыкант немного поломался, прежде чем исполнить сюиту Баха. За окном сад, река, город погружались в темноту. Вечер удался на славу, но те, кто не был на него приглашен, не простили Жюльену.

Некоторое время спустя снятая им вилла на холмах напротив церкви Сан Роман и старинной крепости была готова принять его. Джино помог ему перевезти вещи с улицы Свечных мастеров.

Жюльен сразу полюбил свой новый дом. Джорджо Амири подыскал ему дворецкого, который был одновременно и поваром. Моника Бекер, все еще дувшаяся на него, явилась тем не менее посмотреть, как он устроился. Мебели было немного, но вполне достаточно. Большой кабинет занимал часть второго этажа. Жюльен воображал, как будет созерцать оттуда совершенный пейзаж, читать, может быть, возьмется наконец за перо. Им вновь овладело желание сочинять короткие новеллы, герои которых сойдут с полотен, каждый день представавших перед его глазами. Он заговорил об этом с Валерио, и тот одобрил его.

Но Жюльен был все еще слишком занят переездом, чтобы всерьез взяться за осуществление своего замысла. В сад выставили шестьдесят больших керамических горшков с уцелевшими от холодов лимонными деревцами. Он нанял садовника и поручил ему заняться ими. Бордюр из невысоких самшитовых кустов опоясывал сад. В глубине его статуя Дианы как бы царила над гротом с двумя источниками.

— Тебе повезло: одинокими ночами ты сможешь слушать, как журчит вода, — сказал Валерио.

Жюльен вновь подумал, что, когда все устроится, он будет задавать балы, праздничные ужины.

Очень скоро перед ним встала практическая проблема. Вилла была слишком удалена от центра города, чтобы Анджелика могла по-прежнему приходить по утрам. Правда, дворецкий выполнял и роль камердинера. Анджелика провела ночь в доме Жюльена. Все ей казалось прекрасным. Она слушала, как журчит вода.

— Тебе повезло, — в точности повторила она слова Валерио.

Жюльен был взволнован. Он все крепче привязывался к девушке, казавшейся ему все более ранимой, хрупкой. Всякий раз после минут страсти она долго не могла прийти в себя, но это были уже не те истерики, что в начале. Жюльен убедил себя, что ему удалось успокоить ее страхи. Он пробовал пристрастить ее к книгам, музыке. Анджелика очень охотно читала и слушала музыку. Он не знал, не притворяется ли она лишь из желания доставить ему удовольствие, но если это и было так, то еще больше трогало его.

Ему смутно припомнился рассказ Жюльена Грака[73], где описывалась похожая история. Он увидел картину Берн-Джонса[74], изображающую короля Кофетуа[75]. И попросил Анджелику переехать к нему. Она согласилась и вскоре перевезла к нему все необходимое: белье, зубную щетку, ночную рубашку из бумазеи и молитвенник. Ни о своей наставнице, ни о пострижении в монахини она больше не заговаривала. По-прежнему держалась смиренно и скромно, не принимала от Жюльена никаких подарков. И была очень целомудренна. Жюльену хотелось сохранить что-то от нее на память, сфотографировать ее обнаженной, она отказалась скорее с грустью, чем с негодованием. Переезд дочери булочника на виллу консула наделал шуму. И Моника Бекер, и Диана Данини, чья личная жизнь была отнюдь не примером для подражания, намекнули Жюльену, что с его стороны допущена ошибка; он этого не понял.

В честь одного французского писателя, бывшего в Н. проездом, Яннинги дали парадный ужин; французского консула пригласить забыли. Правда, на следующий день или через день перед ним все же извинились. И тем не менее его приглашали все реже. М-ль Декормон, которой он открылся, объяснила это тем, что перед началом поистине светского сезона в Н. сейчас, как и в конце зимы, наступила передышка. Хозяйки салонов готовились к лету.

По-иному отнесся к ситуации Андреа Видаль, нашедший ее забавной. Он пригласил Жюльена с Анджеликой на вернисаж в галерею «Артемизия». Мария Тереза держалась с большим достоинством, оказала знаки внимания дочери булочника. Жюльен видел, что другие, Беппо, Питер Мэш, смеются, но Андреа обозвал их дураками. По его словам, Анджелика была образцом девушки, о которой втайне могли лишь мечтать такие старики, как они; Жюльен один дал пример молодости, осмелившись на то, о чем другие только рассказывали друг другу.

— И потом, у этой малышки за плечами...

Он намекнул на давнее, на девочку, позвонившую ночью у дверей г-жи Танкреди. Жюльен никогда не заговаривал об этом с Анджеликой. Он прервал своего друга, попросив его не вспоминать о прошлом, но сами обстоятельства смерти несчастной г-жи Айгер льстили его воображению.

Когда кто-то заговорил о чувстве, которое всякий нормальный мужчина в тот или иной момент своей жизни непременно должен испытать к маникюрше, он подумал, что тот, у кого никогда в жизни не было маникюрши, более всего достоин сожаления. Затем ему стало стыдно за свои мысли, и он увел Анджелику. Мария Тереза довела их до дверей галереи и не сводила с них глаз до тех пор, пока они не завернули за угол собора.

Как-то вечером к нему вместе с Мод заглянул Валерио. Случилось так, что он никогда раньше не встречал Анджелику. Очень скоро он был смущен ее присутствием. Пил больше обычного и без умолку говорил. Почти в тех же выражениях, что и Андреа Видаль, сказал о том, что каждый мужчина в глубине души мечтает о чистоте и невинности, лучшим воплощением которых служит Анджелика. Он употребил выражение: «Эмблематическое лицо». Взгляд Мод был грустным. Валерио опять вспомнил о Лизе, своей подружке по заброшенному замку на берегу реки.

— Но Лиза стала потаскухой! — вдруг воскликнул он и тут же стал умолять Анджелику извинить его, пьяного, за то, что он несет.

Анджелика, может быть и не расслышавшая его слов, улыбнулась. Она прощала. Жюльен догадывался, что его другом все больше овладевает нежность к девушке. И она, казалось, не осталась равнодушна к этому. Жюльен подумал, что ей, видимо, льстит внимание со стороны такого человека, как Валерио Грегорио. В какой-то момент рука Валерио, чертившая в воздухе неясные образы, опустилась на обнаженное плечо Анджелики. И задержалась там. Взгляд Жюльена встретился со взглядом Мод. Однако он не чувствовал ревности; Мод первая отвела глаза.

В два часа утра Валерио, не перестававший рассказывать об изучаемых им полотнах, на которых юные девы убивали тиранов или гибли под обломками храмов, с сожалением поднялся.

— Пора домой, — бросил он Мод.

В эту ночь с Анджеликой вновь сделался нервный припадок.

Три дня спустя весь город потрясло новое убийство.

Часть третья

ГЛАВА I

Новое преступление было делом рук все того же садиста, выследившего в лесу влюбленную парочку в автомобиле. Трупы нашли неподалеку от поместья Лионеллы Шёнберг. Однако убийство было совершено несколько дней назад: зайдя слишком далеко в своих жутких шутках, преступник, видимо, все это время прятал машину в сарае или каком-то другом месте и лишь теперь выставил ее на видное место на лужайке, давно облюбованной парочками.

Местная, а вслед за ней и общенациональная пресса дали крупные заголовки этого дела. Прокурор засучил рукава, доктор Креспель, столичный криминолог, установил, что тело девушки подверглось истязаниям и увечьям; Андреа рассказал Жюльену, что Питер Мэш сделал страшные снимки трупов.

— Нужно, чтобы ты посмотрел их.

Но Жюльен и слышать не желал больше об этом. Анджелика впала в прострацию, из которой консульский врач несколько дней подряд не мог ее вывести. В городе же и салонах по-прежнему отказывались говорить на эту тему. Для города словно ничего не случилось — своим чередом продолжались обеды, ужины, праздники, и речь на них шла о лете, пляжах и новых развлечениях. Однако Жюльен, теперь очень редко получавший приглашения на званые вечера и коктейли, да и то на самые скромные, не имел случая убедиться в этом.

В консульстве же страшная новость, как и в первый раз, вызвала бурю негодования. Оно еще возросло, когда стало известно, что убийство произошло в ночь, последовавшую за ужином, устроенным Жюльеном в честь высокого гостя. На этот раз городские языки развязались. М Декормон выразила общее мнение; судьба ополчилась, мол, на дворец Саррокка. Оказывается, то, давнее убийство также произошло в праздничный вечер, устроенный предыдущим консулом. На следующий день в состоянии депрессии, не отпускавшей его несколько месяцев, и доведенный этим преступлением до последней степени отчаяния г-н де Жуаньи покончил с собой. В страшном возбуждении от всего, что выплеснули на читателей газетные полосы, г-н Бужю рассказал, не скупясь на подробности, как было найдено тело несчастного консула — он упал на стол в том самом кабинете, где сидел сейчас Жюльен, и лежал среди раскиданных бумаг и писем.

Не будь точно известно, что в момент убийства он принимал в консульстве друзей, еще немного, и можно было подумать, что это — покаяние, оставленное им перед смертью.

М-ль Декормон перебила: все это, мол, досужие сплетни. Правда, после просмотра бумаг полиция распорядилась сжечь их.

— Есть вещи, которые могут причинить слишком много горя оставшимся, — пояснила она.

На что г-н Бужю проворчал, что правда она и есть правда. После чего воздел к потолку короткие ручки и вернулся в свою прокуренную каморку, чтобы продолжать пить в одиночестве.

Жюльен сочинил для своего министерства депешу, в которой описал обстоятельства убийства, что являлось единственным серьезным делом, потрясшим округу с тех пор, как он приехал. Он еще раз проверил дату и час преступления, затем, терзаемый сомнениями, копию депеши выслал «для сведения» на имя Депена.

Вскоре понаехали журналисты. Монстром заинтересовалась даже французская пресса, но консул отнесся к газетчикам с той же сдержанностью, с какой ко всему этому относилось хорошее общество Н., где не был отменен ни один праздник, ни один ужин. Неделю спустя после обнаружения автомобиля с трупами состоялся бал дебютанток, собравший в Голубом дворце всех городских девиц в сопровождении родителей. Консул также получил приглашение.

Голубой дворец, где Жюльен до сих пор не бывал, названием своим был обязан бальному залу, расписанному в конце XVI века: фрески изображали бал, на котором все дамы были в голубом. Как и дворец Грегорио в П., Голубой дворец прежде был местом развлечений для высокородных семейств города. Когда-то там устраивали банкеты, давали концерты. Каждая представительница сегодняшнего н-ского общества считала своим долгом разглядеть в одной из дам в голубом свою прабабку. Прародительница Моники Бекер была в короне из лилий, Диана Данини — танцевала в паре с пажом, будущим папой римским. Там и сям среди травы и цветов под ногами у дам сновали белые кролики, совсем как на фресках в П., однако никто не усматривал в этом какого-либо особого символа. На заднем плане сатир, переодетый священником, совершал человеческое жертвоприношение, но, поскольку дворец был местом увеселений, тело жертвы было скрыто за колоннами жертвенного алтаря. На другом конце зала был изображен все тот же сатир, преклонивший колено перед телом крошечной нимфы с перерезанным горлом, это походило на полотно из лондонской Национальной галереи, в котором видели миф о Пракрите и Кефали[76]. Обе эти сценки были едва, заметны на прекрасно сохранившихся, местами отреставрированных фресках, все остальное прославляло молодость, радость, удовольствие.

— Все эти дамы вновь соберутся вместе, — сказал Валерио, также приглашенный на вечер.

Он был уже навеселе. С ним пришла и Виолетта. Мод осталась дома. В этот вечер Жюльен испытывал огромную нежность к другу. У него было чувство, что, пережив в Н. дни страшного одиночества, он обрел друзей: может быть, на деле их было не так много, но он очень дорожил ими.

Скоро он ощутил себя чужим на празднике в Голубом дворце. Или, вернее, наблюдал за происходящим новым взором и с точки зрения иностранца. По первым же замечаниям Валерио он понял, что его друг так же смотрит на людей и на вещи. Это его тронуло.

И впрямь все эти дамы, толкавшие перед собой дочерей или внучек в голубых нарядах, как на фресках, внезапно стали казаться ему хитрыми крестьянками, пригнавшими скотину на ярмарку. И насколько хороши в своей величавой, хоть и искусственной красоте были их мамаши, насколько они выглядели сохранившими молодость — свойство высокородных н-ских дам, — настолько их дочери казались неуклюжими и толстыми в голубых платьях до пят, отличавшихся одно от другого лишь деталью — лентой, украшением. Отцы, державшиеся на заднем плане, переговаривались между собой, но краем глаза наблюдали за женушками, похожие на ловких посредников, издали прикидывающих выгодность сделки. А молодые люди, то есть будущие «партии», представляли собой аморфное, однообразное стадо с тусклыми глазами на загорелых лицах, как у тех, для кого день, проведенный на свежем воздухе, стоит-больше, чем все книги на свете. А ведь именно эти непривлекательные девчушки и эти юноши в добротных смокингах от лучших портных однажды превратятся в прекрасных нестареющих дам с походкой богинь и умудренных, остроумных стариков со светлым умом.

Все это Жюльен почувствовал на несколько секунд. Он знал, что то же самое всегда ощущал и Валерио; именно это делало его друга непохожим на всех остальных.

— Идем, — позвал его Валерио, — ты должен посмотреть на это!