«... И места, в которых мы бывали»

Пока суд да дело, я решил выяснить все же, где ж его Танькин лог. Он махнул рукой куда-то на восток.

— Завтра увидите.

— А где твой охотничий участок?

Последовал такой же взмах:

— Да на Посольной мне промхоз выделил. Участок так себе — наполовину старые гари, а теперь, значит, березняки. Целый

день бегаешь, а толку… Даже нормального путика не устроишь. Там кулемка, а через две версты капкан. Одна пустая беготня.

Я знал, что на прямой вопрос ни один охотник не ответит, поэтому зашел, что называется, сбоку:

— Орех нынче на Посольной хороший? Белка есть?

— Орех ничего, только уж сильно кедровка безобразит, почти все спустила. А белки много. И еще проходная откуда-то, с Якутии, что ли, идет.

Поясню смысл этого диалога: раз есть орех, значит, есть и белка, а она — основной корм наиболее ценных пушных хищников — соболя и его двоюродного брата колонка. Не откажутся от нее и норка, и куница. Впрочем, в эту пору соболь еще балуется вегетарианством — не хуже белки лущит кедровые орешки, запасая на зиму жир. То же проделывает и медведь, который не всегда рассчитывает свою массу и прочность кедровых веток, а потому нередко рушится с высоченного дерева, заливая все вокруг продуктами «медвежьей болезни».

Обговорив охотничьи проблемы, мы уступили место за столом припоздавшим горнякам, а сами вышли на крыльцо покурить. На этот раз угощал Иван, вытащивший из кармана пачку всеми курцами ценившегося ленинградского «Беломора» фабрики им. Урицкого. На мой немой вопрос сказал, что это в местном магазине случайно уцелел ящик. Продавщица, родственница Ивана, предложила ему этот «дефицит», и он набрал его на всю зиму, благо продтоварами промхоз снабжает своих охотников в долг под будущую пушнину.

Мы еще спросили, лег ли снег на горах над Посольной. Иван коротко ответил, что по колено, и уже больше недели лежит. Так что там уже зима, да и здесь недолго ее ждать придется. Вышла Мария и позвала нас в избу.

Вечер был повторением вчерашнего, только в играх с Иван Иванычем главная роль принадлежала его отцу, который сначала качал малыша на ноге, потом подбрасывал к потолку, затем демонстрировал успехи сына в ходьбе по полу. Но тут помешала солома, и дальше пошли особо понравившиеся ребенку перебрасывания под общий гогот. На этот раз развлечение было пресечено отцом, хотя и не без требования матери. Малыша настолько забросали, что он даже срыгивать начал, чем сильно напугал Марию и… Гришу.

Но вот Иван Иваныч засопел в своей кроватке; мы втиснулись в свои спальники, Мария прошлепала к столу и обратно, довольно шумно перелезла через супруга. В наступившей кромешной тьме с соломы раздались чьи-то тяжкие вздохи; и опять наступила мертвая тишина. А в ней послышался едва заметный скрип.

Вскоре мы поняли, что скрипит кровать. Звук этот сверлил уши, лез в душу и, главное, становился все громче и все ритмичнее. Через несколько минут к нему примешались женские стоны и шепот. Хозяева наши не утерпели и наверстывали упущенное за время нахождения Ивана на зимовье. Каково было нам, за исключением дяди Стены, совершенно молодым людям, слушать эту симфонию любви, они принять в расчет не пожелали.

Гриша до половины вылез из спальника, обхватил мою голову руками и зашептал:

— Вот идиот, не мог полчаса потерпеть. Ты представляешь, что сейчас ребята чувствуют? Как бы кто-нибудь не пошел ему помогать. Я и сам не прочь включиться в это хорошее занятие.

Я только фыркнул в ответ на эту тираду, хотя, как недавний молодожен, понимал его страдания и думал примерно то же. Положение почти губернаторское, лежать и слушать все это было страшно неловко, но вставать и выходить — еще хуже. Наконец, хозяева наши вроде успокоились. Я толкнул Гришу, а он опять приткнулся к моему уху:

— Не волнуйся, сейчас повторять будут.

И, как в воду смотрел, вскоре все началось сначала. Все же примерно через полтора часа этого эротического аудиошоу мы (во всяком случае я) заснули и спокойно проспали до шести часов, когда Иван, пробравшись к двери, заорал:

— Па-а-адъем, геологи! Зиму вы уже проспали, как медведи. А она пришла. Подумайте, как назад пробираться будете, а то река шугой отрежет, тогда останетесь с нами зимовать.

Мы с Гришей выбежали во двор. Там все было покрыто ровным, примерно пятисантиметровым слоем снега. Небо сияло густой россыпью звезд. Стоял довольно ощутимый морозец, пятнадцатиградусный, как сообщил Гриша, в коробках которого нашелся и точный ртутный термометр.

Иван был прав. И хотя оба были сердиты на него за почти бессонную ночь, мы решили прислушаться к его предупреждению. Гриша послал одного из своих ребят посмотреть на Енисей — нет ли на нем шуги. Вскоре паренек возвратился с сообщением, что шуги пока нет, река несет только «сало», ледяную кашицу, которая серьезным препятствием для переправы не является. Тем не менее было решено уходить сегодня же.

Поэтому я приказал всем скатать спальники и вынести их во двор, а дяде Степе завьючить горняцкий инструмент. Его нужно было доставить на то место, какое укажет Иван, чтобы там пробить шурф или, если будет необходимо, канаву. Были уложены и личные рюкзаки, вынесена из избы солома.

После довольно плотного завтрака мы выступили. Впереди шел Иван, за ним дядя Степа с лошадьми, проминая надежный след по хрустящему свежему снежку, под которым чувствовался вчерашний ледок. За конями шагали мы с Гришей и тихо беседовали. Он спросил:

— Что-то ты не горишь желанием найти руду, как я вижу.

— Не веришь ему?

— Да, появилось такое чувство, что все это «липа». Я такие вещи видел.

— Но проверить и убедиться все равно надо…

— Я точно такого же мнения. Иначе что докладывать Добровольскому?

Вскоре мы вышли на широкую поляну, действительно производившую впечатление понижения в рельефе. Только на западном краю ее было видно подобие ложка, уходящего к Енисею. Там же просматривались выходы каких-то скальных пород, едва притрушенных снежком. Выйдя на середину поляны, Иван топнул ногой. Потом сделал два шажка в сторону и еще раз топнул.

— Здесь! Тогда тоже солнце было видно. Смотрю, а стрелка куда-то туда показывает, — махнул он рукой на северо-восток. — А должна-то туда, — и он махнул действительно на север.

Гриша подозвал своих и распорядился:

— Через эту точку разбить два профиля. Один меридиональный, другой широтный. Женя, а ты устанавливай прибор прямо на том месте, где стоит Иван, и бери замер. Ты первичный перед крыльцом сделал?

— Конечно. Обижаешь, Ильич. Не первый день замужем, как Иванова Марья. Все сделано, как в аптеке.

Он установил треногу, прикрутил к ней магнитометр и начал выводить его уровень на середину. Тем временем топографы потащили свой провод на север. Ко мне подошли Коля и дядя Степа. Первый попросился опять поохотиться, вон, мол, сколько рябчиков вокруг пересвистывается, а второй сообщил, что захватил с собой полмешка овса и хочет подкормить коней. Им сегодня предстоит непростой день. Я разрешил и тому, и другому. Скоро в центре поляны захрустели овсом кони, а на опушках защелкали выстрелы из «тозовки». Я решил подстраховаться и сказал Ивану:

— Компас-то с тобой? Давай проверь, есть твоя аномалия или нету.

— Какие дела, начальник, сейчас посмотрим.

Он полез в карман и вытащил простенький школьный компас. Долго выравнивал его на ладони. Потом оттянул желтый латунный фиксатор; стрелка закружилась, а лицо охотника вытянулось:

— Ничего, начальник, показывает, как положено. Что ж за чертовщина?

Я уже начал понимать происходящее, но промолчал. Хорошо, что Гриши рядом не было, он стоял в нескольких шагах за магнитометром и пытался что-то увидеть в его окуляре. Потом проворчал на украинский лад:

— Дулю з маком вам, а не аномалию.

— А маку богато? — поддержал я на его родном языке.

— Та досыть (достаточно).

— Буде ще бильше, — пообещал я, подхватил свой молоток и пошел к видневшимся камням. Там отбил несколько кусков и стал рассматривать их в лупу. А увидел то, чего никак не ожидал.

Передо мной был розовато-серый, сильно измененный песчаник. Полтора миллиарда лет назад его прокалила и пропитала разными расплавами масса окружающих вулканических пород, и теперь он сам казался гранитом. Как и следовало ожидать, никаких признаков железорудных минералов в нем не было. Зато было другое. В одном из кусков я разглядел крохотное, не больше полмиллиметра, желтенькое, ярко блестевшее зернышко — золото! Я извлек из сумки иглу и, положив обломок на большой камень, прямо под лупой придавил зернышко. Оно расплющилось. Сомнений не оставалось — золото. Хорошо, что Иван его не видел, а то была бы нам работа не на неделю, а на добрый месяц в лучшем случае.

Подойдя к геофизикам, я услышал воркотню Гриши:

— Нет тут ни хрена, и никогда не было. Одни выдумки.

— Не совсем так. Я кое-что нашел, но к железу это не имеет касательства. Потом расскажу. А пока будем доделывать, что начали.

Костя по знаку Гриши снял магнитометр с треноги и пошел к середине поляны, где вернувшиеся с охоты горняки устроили большой жаркий костер, совсем не лишний на таком морозце. Возле костра рядком лежали штук семь рябчиков с красными бровями. Гриша констатировал:

— Одни самцы. Нормально. А чай сегодня будет?

Ответил ему Иван:

— Давайте ведерко. Сейчас принесу воды. Тут недалеко ключик есть.

Он удалился с выданным дядей Степой оцинкованным ведром. Гриша долго смотрел ему вслед, а потом сказал негромко:

— Мучается парень. По-моему, он уже горько пожалел о своей заявке. Жил бы себе спокойно.

— Ничего. Будет знать, как письма начальству писать. Да и ночь сегодняшняя должна же быть вознаграждена.

— О, а я думал, ты забыл об этом спокойненько.

— А я не человек?

Диалог иссяк. Мы стали ждать Ивана. А топографы и геофизики продолжали «гнать» меридиональный профиль. Но вот топографы вернулись к центру поляны и погнали широтный профиль на запад к обследованным мной песчаникам. Вскоре вернулся Иван, установил две вилки с перекладиной над костром и повесил на огонь ведро. Еще через полчаса вода закипела, Иван всыпал в ведро пачку чая, снял с огня и поставил настаиваться возле костра.

Чай был превосходен. Тем более, что Иван пошарил в своей котомке и извлек несколько румяных аппетитных шанег. Поскольку Марии их испечь было некогда, а мы вопросительно уставились на это чудо, Иван счел долгом прояснить это дело:

— Мать настряпала и утром вместе с молоком для Ванюшки занесла. Они с отцом знают, куда мы собрались. Да вот еще гостинец — медку маленько. Как раз к чаю.

Он выложил на расстеленную вьючную суму пол-литровую банку меду и пять чайных ложечек. Гриша, известный в экспедиции гурман и чаехлеб, радостно проурчал:

— Ну, ублажил, хозяин. За это семь грехов простится тебе. В том числе и ночной, — не забыл кольнуть он.

Я не дал разгореться дискуссии на неприемлемую тему.

— Хватит трепаться. Зови лучше своих умельцев, пусть и они погреются у костра и чайком побалуются.

«Умельцев» дважды звать не пришлось. Через пару минут они сидели вокруг костра с кружками и по очереди совали чайные ложечки в банку, а потом старательно обсасывали их.

К часу дня работа на профилях была закончена. Конечно, никакой аномалии не нашлось. Нам с Гришей надо было писать протокол проверки заявки, но перед тем по возможности выяснить, откуда же взялась злополучная «аномалия». Мы оба не думали, что это чистое вранье. Скорее всего какое-то недоразумение. Но какое? И я начал пристрастный допрос Ивана:

— Ну, ты сам утром видел, что не врет твой компас. Правильно показывает на север. Как же это все вышло? Давай рассказывай подробно все, что было тогда.

— А ничего особенного и не было. Шли мы с Васькой с зимовья на лыжах. Нагружены под завязку. В котомках шкурки еще сырые — последняя добыча, да по глухарю. Ну и, конечно, остатки провиянта — дробь там, гильзы, пистоны и прочее. Как сюда подходить стали, тропу потеряли. Замело ее, затесы плохо видны, а место вроде знакомое. Поляна эта. Сто раз на ней были. Но все одно, мерещится, что не туда идем. Я и решил проверить. Достал компас, глянул, а он вон туда показывает, — махнул он рукой опять на северо-запад. А в этот момент солнце на минутку выглянуло. Все стало на место. Солнце не компас, врать не будет. Мы быстро дошли до дому. А потом, уже летом, я сел и написал в геологоуправление, как нам советовали. Адреса не знал и написал просто «Красноярск, геологоуправление, начальнику». Сначала думал, что не дошло, потерялось мое письмо, но вот вы здесь. Значит дошло. А почему так вышло, сам не понимаю.

— Зато я, кажется, понимаю. Обрядись, как в тот день. Все, как было, нацепи на себя.

— Не получится. Лыж-то нету. И на ногах не кисы, а сапоги.

— Это неважно, давай обряжайся, как сказано.

Иван послушно встал, продел руки в лямки пустой своей котомки, нахлобучил огромную росомашью шапку, повесил на плечо ружье и встал в полной готовности. Смотрелся он великолепно. Упомянутая черная шапка, черный же нагольный полушубок, подпоясанный тоже черным кожаным патронташем с поблескивающими шляпками патронов и подвешенным сбоку большим ножом, похожим на латиноамериканский мачете… Из картины только несколько выпадали обыкновенные кирзовые сапоги да на руках вместо охотничьих собачьих рукавиц, лохмашек, обыкновенные шерстяные перчатки, видимо, Марьиного производства. А на левом плече тульская курковая двустволка. В общем, юдинский Тартарен. Портила эту воинственную фигуру сморщенная пустая котомка за плечами. Но меня интересовала не живописность Иванова облика. Хотя…

Я пару минут полюбовался на него и сказал:

— Теперь проделай все, как в тот день, когда у тебя компас забарахлил.

Иван зачем-то сделал два шага вперед, снял ружье с плеча, поставил его перед собой, извлек из кармана компас, установил его на обрезе стволов и потянул фиксатор. Он удивленно посмотрел на компас и заорал:

— Ну, вот, опять! Только теперь он показывает вон туда! — протянул он руку на юго-восток.

Гриша, наблюдавший эту сцену от костра, одним прыжком подскочил к нему и размахнулся:

— Щас как дам по роже, идиот. Будешь знать, как писать дурацкие заявки.

Не скрою, у меня было похожее желание, но надо было не только разъяснить охотнику, в чем его ошибка, но и предупредить на будущее, потому что сегодняшняя комедия в других условиях может и трагедией обернуться. Я взял из руки Ивана компас и потребовал:

— Дай твой нож.

Он вытащил нож из ножен и протянул мне. Я на ладони от-горизонтировал компас, подождал, пока успокоится стрелка, и взял нож. Поднес его к стеклу компаса. Стрелка сразу прилипла к нему. Описал концом ножа круг по стеклу, потом другой. Стрелка послушно вертелась следом.

— Видишь, Иван? Компас реагирует на любое железо. Когда ты поставил его на ружье, стрелка так же прилипла к донцу компаса, а ты решил, что это аномалия и устроил все это. Теперь знай, что железо от компаса надо подальше держать.

— А компас от железа, — добавил Гриша. — А вообще-то учиться надо, понял, дундук?

«Дундук» горько вздохнул и кивнул своей роскошной шапкой. Я подозвал дядю Степу и Колю, сказал им, чтобы шли в деревню, полностью завьючивали коней и готовились к возвращению. Сам же вместе с Гришей уселся за протокол.

Когда мы уходили, Иван остался на поляне. Все стоял с компасом в руках и водил над ним и под ним ножом.

Маршрут на Немкину

К этому маршруту мы готовились большую часть лета. Во всяком случае, стоило мне зайти в камеральное помещение, где сидели над картами и полевыми книжками геологи, как тут же начинался разговор о том, какая работа нам предстоит. Чаще всего упоминались две речки: нижнее течение Весниной и речка Немкина, которая впадает в реку Кан. Это была южная граница нашего района работ. И если о других речках у нас была какая-то информация, то о Немкиной мы не знали почти ничего.

Только по карте могли судить, что она почти такая же, как Веснина: метров тридцать — пятьдесят в ширину с крутыми, часто скалистыми берегами, и, вероятно, довольно рыбная — ведь на ней нет населенных пунктов, даже в устье. Мне, конечно, очень хотелось попасть на нее, но это вряд ли светило. С самой весны ее «застолбил» за собой старший геолог партии Трофим Яковлевич Корнев, который в рядовые маршруты не ходил. Считалось, что он оставляет для себя самые важные и, следовательно, самые интересные. Правда, мы заметили одну особенность его работы: он очень не любил ходить по местам нехоженым, а паче всего не хоженным им самим. Но о Немкиной он просто мечтал вслух. Всякого, кто хотя бы близко возле нее бывал, будь то охотник, рыбак или старатель, Корнев усаживал, поил чаем и подробнейшим образом расспрашивал. В результате все население нашего поселка, а также ближайших окрестностей, знало, что он собирается на Немкину и вот-вот отправится туда с небольшим отрядом и проводником из местных жителей.

Я в августе оказался свободен со своим помощником-промывальщиком, а Корнев все продолжал «готовиться» к Немкиной: вел переговоры с туземцами, выбирал проводников, намечал состав отряда, отбирал нужные листы топографических карт. В начале сентября Корнев вызвал меня и сообщил, что на Немкину придется идти мне: у него нет на это времени — вызывают в Красноярск для доклада. Вслед за этим распоряжением он усадил меня за приставной стол, разложил на нем топографические карты и стал уточнять задание:

— Слушай, работа эта непростая. Выйдешь на Немкину, сделай полное геоморфологическое описание (его у нас нет) и только после этого начинай шлихтовать. Пробы бери побольше, не меньше двух лотков — нам ничего нельзя пропустить там. А по работам Кузнецова, моего учителя, там много монацита и других радиоактивных минералов. Есть редкие гранаты и еще много чего. Так что повнимательнее. Слушай, осмотри и задокументируй все, какие попадутся, скальные выходы не только на самой речке, но и на водоразделе при подходе к ней. Бери побольше образцов, не стесняйся. Ты ж с конями будешь, не на плечах тащить.

Я прервал его монолог:

— Все это хорошо и правильно, наверное, но как я туда попаду? Выход с Весниной на водораздел, судя по карте, либо сплошные скалы, либо чернолесье. С конями не разгуляешься.

— Слушай, не волнуйся. С тобой пойдет проводник, а может, и два. Я обговаривал этот маршрут с Лупиняками с Кузеевского прииска. Старик сказал, что его сыновья туда ходили и даже тропу рубили. Правда, тропу они вели на Богунай по каким-то золотарским надобностям лет восемь назад, но что-то от нее должно было остаться. Во всяком случае, на водораздел выведут, а дальше ты и сам разберешься. Лады?

— Попробую, но гарантий дать не могу — место темное. Смотря кто пойдет с конями возчиком.

— Слушай, не бузи. Возчика даем самого надежного — Степана Ивановича.

Что ж, это была сама правда: Степан Иванович действительно был самым надежным из наших возчиков. Он проходил с конями везде: по болотам, скалам, самой захламленной тайге, если надо, переплывал с конями глубокие, но не широкие речки. А был он прямо героем одной из песен Высоцкого — ссыльным, бывшим старателем из Бодайбо, которого «два красивых охранника повезли из Сибири в Сибирь». Теперь он был реабилитирован, но на родину ехать было незачем — там у него никого не осталось. Ему было уже за шестьдесят, мы, молодые, звали его дядей Степой не без юмора, так как был он ростом под два метра. Он обладал ко всему недюжинной силой, совсем не лишней в его деле. Опытный старатель, он мог при нужде заменить промывальщика, обязательного члена такого отряда, какой мы сейчас формировали.

Я решил взять своего обычного промывальщика — семнадцатилетнего паренька-ангарца Гошу, с которым ходил уже второй год. Он был немного ленив, очень любил поспать, но все эти недостатки искупались его старательностью и готовностью в любую минуту броситься с голыми руками хоть на медведя, хоть на рысь.

Я позвал обоих своих спутников, или «свяшшиков», как говорят на Ангаре, рассказал о предстоящем маршруте и предложил подумать о снаряжении и продовольствии, которое возьмем с собой. В отличие от сразу обрадовавшегося и загоревшегося Гоши дядя Степа выразил не восторг, а сомнение:

— Все быват, быват, что и палка стрелят. А ишшо как ни-то туда нельзя добраться?