Жуков. Маршал на белом коне

Стоит задуматься и здесь: что это? Характер?

Конечно же, и характер тоже. Но и уверенность в своих силах. Силы уже были, службу Жуков знал хорошо. Но возможно и другое: он чувствовал поддержку и покровительство Будённого. И всей, так сказать, Первой конной армии РККА.

В мемуарах этот разлад с Уборевичем маршал изложил как недоразумение, которое вскоре исчерпало себя в результате настойчивости одного и благородства другого. Но, скорее всего, это просто поклон в сторону вскоре расстрелянного Уборевича — дань уважения талантливому наставнику, в общении с которым наш герой получил много полезных профессиональных уроков. К тому же не следует забывать о времени, когда писались мемуары, о том, какими настроениями и идеями оно было проникнуто.

Жуков всю жизнь создавал, строил и шлифовал себя сам. Он сам, с его эскадроном, полком, дивизией, корпусом и армейскими товарищами, командирами, подчинёнными, рядовыми бойцами и теми задачами, которые решала Красная армия и вся страна, — был военной академией. Военную науку постигал с жадностью и рвением, уроки усваивал хорошо, но по-своему, смешивая в роднике своего характера благоприобретённое с врождённым.

Через два дня Уборевич позвонил Жукову:

— Интересную телеграмму я от вас получил.

Жуков был готов к этому разговору.

— Вы что же, не довольны выговором? — спросил Уборевич; голос его был ровным, спокойным.

— Не доволен, товарищ командующий. Не доволен потому, что выговор не заслужен мною, а значит, несправедлив.

— Значит, вы считаете, что я несправедлив?

— Да, я так считаю. Иначе не отправил бы вам телеграмму.

— И настаиваете на том, чтобы откомандировать вас?

— Да, настаиваю.

— Подождите с этим, — после паузы тем же спокойным голосом сказал Уборевич. — Через две недели у меня будет инспекторская поездка, и мы с вами переговорим. Можете подождать со своим рапортом до нашей встречи?

— Могу.

— Ну так подождите.

При следующей встрече Уборевич сказал Жукову:

— Я проверил материалы, на основании которых вам вынесено взыскание, и пришёл к выводу, что оно действительно несправедливо. Продолжайте служить. Будем считать вопрос исчерпанным.

Но Жукову, не имевшему в личном деле ни одного взыскания по службе — личная жизнь не в счёт! — этого было мало.

— В таком случае, товарищ командующий, выговор могу считать снятым? — спросил он.

— Разумеется, раз я сказал, что он несправедлив.

Впоследствии о своих взаимоотношениях с Уборевичем маршал рассказывал Константину Симонову: «Я чувствовал, что он работает надо мной. Он присматривался ко мне, давал мне разные задания, вытаскивал меня на доклады. Потом поручил мне на сборе в штабе округа сделать доклад о действиях французской конницы во время сражения на реке По в Первую мировую войну.

Этот доклад был для меня делом непривычным и трудным. Тем более что я, командир дивизии, должен был делать этот доклад в присутствии всех командующих родами войск округа и всех командиров корпусов. Но я подготовился к докладу и растерялся только в первый момент: развесил все карты, остановился около них; надо начинать, а я стою и молчу. Но Уборевич сумел помочь мне в этот момент, своим вопросом вызвал меня на разговор, дальше всё пошло нормально, и впоследствии он оценил этот доклад как хороший.

Повторяю, я чувствовал, как он терпеливо работает надо мной. А вообще он был строг. Если во время работы с его участием видел, что кто-то из командиров корпусов отвлёкся, он мгновенно, не говоря лишнего слова, ставил ему задачу:

— Товарищ такой-то! Противник вышел отсюда, из такого-то района, туда-то, находится в таком-то пункте. Вы находитесь там-то. Что вы предполагаете делать?

Отвлёкшийся командир корпуса начинал бегать глазами по карте, на которой сразу был назван целый ряд пунктов. Если бы он неотрывно следил, он бы быстро нашёл, но раз хоть немножко отвлёкся, то всё сразу становится трудным. Это, конечно, урок ему. После этого он уже в течение всего сбора не сводит глаз с карты.

Уборевич был бесподобным воспитателем, внимательно наблюдавшим за людьми и знавшим их, требовательным, строгим, великолепно умевшим разъяснить тебе твои ошибки».

Характерно то, что точно такие же отношения — учитель-ученик — сложились с Уборевичем и у другого будущего маршала Великой Отечественной войны Ивана Конева. И быть может, Конева, тоже служившего в эти годы в Белорусском военном округе и командовавшего элитной 2-й Белорусской стрелковой дивизией, командующий войсками округа выделял как наиболее способного и перспективного, называя его «Суворов». Жуков такой похвалы от Уборевича не слышал.

Как полководец наш герой рос долго. Ничего ему не доставалось в жизни и службе легко. Чины и звания получал в своё время или с некоторым запозданием. До сорока одного года командовал дивизией. В 39–40 лет И. Д. Черняховский и Н. Ф. Ватутин в звании генерал-полковников командовали фронтами. А Жуков получит корпус, когда ему будет уже за сорок.

Наступил 1936 год. Жуков к тому времени уже носил в петлицах эмалевый ромб комбрига и золотой шеврон на рукаве. Это звание ему было присвоено год назад. Тогда же дивизия приказом наркома была переименована в 4-ю Донскую казачью. В Красной армии создавались казачьи части. После Гражданской войны, в которой казачество поделилось на два враждующих войска, казаков в Красную армию долго не призывали.

Полки и отдельные эскадроны 4-й Донской получили соответствующие наименования:

— 19-й Донской казачий Манычский Краснознамённый полк;

— 20-й Донской казачий Сальский Краснознамённый полк;

— 21-й Донской казачий Доно-Ставропольский полк;

— 23-й Донской казачий Сталинградский полк;

— 4-й Донской казачий механизированный полк;

— 4-й Донской казачий конно-артиллерийский полк;

— 4-й Донской казачий отдельный эскадрон связи;

— 4-й Донской казачий отдельный сапёрный эскадрон.

Казаков переодели в новую форму. Теперь они носили шапку-кубанку из чёрной мерлушки с тёмно-красным верхом и крестообразным золотым галуном. Длинный приталенный бешмет с разрезом. Тёмно-синюю суконную черкеску с газырями. Красные кавказского типа башлыки, обшитые чёрной тесьмой. На тёмно-синих шароварах широкие красные лампасы. И высокие кавалерийские сапоги. Оружие — казачья шашка на кожаной портупее и кавалерийский карабин с укороченным стволом. В армию вновь возвращались пластунские части.

Неизвестно, носил ли казачью форму первый командир 4-й Донской дивизии. Во всяком случае, фотографий Жукова в казачьем бешмете и кубанке нет. Хотя фотографией в ту пору Жуков увлекался. Как и многие старшие командиры Красной армии, имел фотоаппарат. Сам проявлял плёнки, затем печатал и сушил снимки.

Основную массу бойцов дивизии составляли крестьянские дети — молодёжь из деревень и сёл, хуторов и станиц. К тому времени закончилась так называемая «война с крестьянством», начатая в период насильственной коллективизации. На II съезде колхозников-ударников были приняты поправки к примерному уставу сельскохозяйственной артели: теперь семьи колхозников повсеместно наделялись участками земли для ведения личного подсобного хозяйства, строительства жилого дома и хозяйственных построек; для выпаса личного скота отводились пастбища. Развивалась рыночная торговля. В результате значительно подешевели некоторые продукты питания. Резко возросло их производство. Напряжённость, до сих пор царившая в обществе, заметно спала. Это чувствовалось и в войсках. Вдобавок ко всему 26 июня 1935 года вышло решение Политбюро «О снятии судимости с колхозников». Судимость снималась с лиц, осуждённых на срок более пяти лет по Указу от 7 августа 1932 года — «Закону о трёх колосках».

Народ и Красная армия в Советской стране были едины. Всё доброе, что партия и правительство делали для народа, добром отзывалось и в войсках. Всё злое — злом. И первые месяцы войны это вскоре покажут.

А пока страна под руководством партии большевиков и комсомола растила новое поколение, молодое и здоровое, готовое положить свою жизнь за социалистические идеалы.

В апреле 1936 года германские войска заняли демилитаризованную Рейнскую область — условия Версальского договора были демонстративно нарушены. В промышленные районы немцы ввели 35-тысячную группировку. Причём это были уже дивизии не рейхсвера, а вермахта, подчинённого непосредственно Гитлеру. Переименование вооружённых сил Германии произошло в 1935 году. Фюреру нужна была промышленность Рейнской области для производства военной техники и вооружения. Никаких ограничений Гитлер уже не признавал. Версальские цепи были сорваны, и немцы с энтузиазмом переступили через них. Доверие немецкого народа новому лидеру было абсолютным и во многом напоминало доверие советского народа Сталину. На парламентских выборах 99 процентов голосов жители Германии отдали за кандидатов от партии нацистов.

Франция, теперь уже не разделённая свободной от немецких войск Рейнской областью, попытается ответить: запретит фашистские партии и организации. Национализирует оборонную промышленность.

Восемнадцатого июля в Испании вспыхнул мятеж военных против республики — началась гражданская война. Она продлится до 1939 года. Советский Союз будет посылать республиканцам не только оружие, танки и самолёты, но и военных специалистов, лётчиков, танкистов, сапёров. По различным источникам, в Испании на стороне республиканцев воевало от трёх до четырёх тысяч добровольцев из СССР. Кроме того, в интербригадах сражались бывшие солдаты, офицеры и генералы белой армии. Их было около тысячи. Для многих из них война в Испании казалась началом пути возвращения на родину, в Россию.

А в Советской стране пели песни «Весёлый ветер»[41], «Песню о встречном»[42], «Крутится, вертится шар голубой…»[43] и «Широка страна моя родная…»[44]. Последняя сразу стала народным гимном. В воинских частях смотрели кинофильмы «Чапаев»[45] и «Дети капитана Гранта»[46]. Наибольшей популярностью пользовалась среди молодёжи и в войсках кинолента «Чапаев».

В начале Великой Отечественной войны специально для поднятия духа красноармейцев будет смонтирован девятиминутный ролик «Чапаева», в котором Василий Иванович призывает бойцов громить фашистов.

Конечно, все эти фильмы смотрел наш герой вместе со своими бойцами — в полковых и эскадронных кинотеатрах под открытым небом, где экраном служила солдатская простыня, натянутая между двух берёз. Но к чему он действительно был неравнодушен, так это к книгам. И читал он не только военную литературу, но и художественную. К тому времени были опубликованы «Тихий Дон» и первый том «Поднятой целины» Михаила Шолохова. Две первые книги трилогии Алексея Толстого «Хождение по мукам». «Как закалялась сталь» и «Рождённые бурей» Николая Островского. «Зауряд-полк» Сергея Сергеева-Ценского. К страстному увлечению Жукова книгами и к его взаимоотношениям с писателями мы ещё вернёмся.

В конце лета 1936 года в 4-й кавалерийской дивизии произошло несколько знаменательных событий. По результатам инспекторской проверки части дивизии получили высокие оценки и награду — орден Ленина. Вручать орден приехал Маршал Советского Союза Будённый. Семён Михайлович произнёс пламенную речь, вспомнил боевые заслуги полков, дравшихся в годы Гражданской войны в составе его доблестной Первой конной, и прикрепил высшую награду страны к знамени дивизии.

Постановлением ЦИК СССР от 16 августа 1936 года орденом Ленина был награждён и Жуков.

А в Европе уже полыхало. В Испанию защищать республику ехали добровольцы из всех стран. Осторожная Великобритания и нейтральная Франция вскоре начали поставлять республиканцам оружие и снаряжение. Италия, Германия и Португалия помогали фалангистам-мятежникам генерала Франсиско Франко — направляли в Испанию солдат и лучших пилотов, которые «обкатывали» в небе новые самолёты. Две силы уже столкнулись на полях Андалусии и Страны Басков.

Тем временем Жуков и его дивизия на масштабных манёврах Белорусского военного округа показывали своё мастерство при форсировании реки Березины. За действиями полков и эскадронов наблюдали нарком Ворошилов, его первый заместитель Маршал Советского Союза Тухачевский, начальник Генштаба РККА Маршал Советского Союза Егоров, командующий Белорусским военным округом Уборевич, военные представители Великобритании, Чехословакии, Франции. Кроме того, в числе посредников были слушатели военных академий, работники центрального аппарата Наркомата обороны, командующие военными округами.

После тридцатиминутной артиллерийской подготовки авангарды 4-й Донской казачьей дивизии не мешкая подошли к реке. Звено самолётов, пролетевшее на бреющем над их порядками, поставило дымовую завесу. Когда дым рассеялся, наблюдателям открылась такая картина: передовые эскадроны уже выбрались на противоположный берег Березины и расширяли захваченный плацдарм. Вскоре вся дивизия, в том числе танки и механизированные части, форсировала реку, «ударила» по противнику, «опрокинула» его и начала успешно продвигаться в глубину обороны.

Из «Воспоминаний и размышлений» Жукова: «На разборе манёвров нарком дал высокую оценку нашей дивизии, похвалил за хорошую организацию форсирования реки и новаторство танкистов, рискнувших своим ходом преодолеть такую глубокую реку, как Березина…»

На торжественной церемонии в Минске по случаю успешного завершения манёвров Белорусского военного округа нарком обороны Маршал Советского Союза Ворошилов недвусмысленно заявил, что «война готовится…». Из его речи следовало, что готовится она на западе, в Европе. Но если враждебные силы нападут на СССР, «мы будем без извинений, без расшаркивания, драться с врагом рабочих и крестьян, врагом трудящихся, так, как никто ещё не дрался».

Когда отзвучали фанфары, начался серьёзный разбор манёвров, проведённых почти одновременно в Киевском и Белорусском военных округах, где размещались самые мощные группировки РККА. Главной их задачей была отработка «передовой по тем временам теории глубокой операции и глубокого боя» — добиться решительного успеха за счёт массированного применения техники и взаимодействия пехоты, артиллерии, танков, авиации, воздушного десанта и кавалерии. К каким же выводам пришли эксперты Наркомата обороны?

Начальник Управления боевой подготовки РККА командарм 2-го ранга А. И. Седякин[47] констатировал: «Тактическая выучка войск, особенно бойца, отделения, взвода, машины, танкового взвода, роты, не удовлетворяет меня. А ведь они-то и будут драться, брать в бою победу, успех „за рога“». Он также отметил неумение пехоты Белорусского военного округа «вести наступательный ближний бой». Напомнил, что наступление стрелковых полков в основном заключается в «равномерном движении вперёд». Обратил внимание на то, что частично или целиком отсутствует «взаимодействие огня и движения», что роты шли в атаку, «игнорируя огонь обороны». Одновременно сами «они не подготавливали свою атаку пулемётным огнём, не практиковали залегание и перебежки, самоокапывание, не метали гранат». «Конкретные приёмы действий, — подвёл итог Седякин, — автоматизм во взаимодействии… не освоены ещё».

По этому же поводу позднее, уже после расстрела «талантливых военачальников», сокрушался маршал Будённый: «Мы подчас витаем в очень больших оперативно-стратегических масштабах, а чем мы будем оперировать, если рота не годится, взвод не годится, отделение не годится?»

Уже совсем скоро война покажет, что старый кавалерист был прав. Даже после прорыва немецкой обороны наша пехота оказывалась в плачевном положении: противник, имея мощные резервы, чаще всего уступал в таких случаях давлению наших сил, отводил войска, а затем согласованными фланговыми ударами отсекал прорвавшихся и уничтожал или пленял в «котле».

Историк Андрей Смирнов в 1999 году опубликовал в журнале «Родина» своё исследование манёвров 1936 года. В нём, в частности, говорится: «Бичом РККА накануне 1937 года были низкая требовательность командиров всех степеней и обусловленные ею многочисленные упрощения и условности в боевой подготовке войск. Бойцам позволяли не маскироваться на огневом рубеже, не окапываться при задержке наступления; от пулемётчика не требовали самостоятельно выбирать перед стрельбой позицию для пулемёта, связиста не тренировали в беге и переползании с телефонным аппаратом и катушкой кабеля за спиной и т. д. и т. п. Приказы по частям и соединениям округов Якира и Уборевича пестрят фактами упрощения правил курса стрельб — тут и демаскирование окопов „противника“ белым песком, и демонстрация движущейся мишени в течение не 5, а 10 секунд, и многое другое».

Однако манёвры двух основных военных округов несомненно принесли и положительные результаты. Успешно взаимодействовали механизированные соединения и конница. Внушительно выглядела операция по массированному выбросу воздушного десанта. Пожалуй, это была последняя удачная воздушно-десантная операция РККА.

После осенних манёвров в Положение Временного полевого устава РККА, введённого в действие приказом наркома обороны СССР от 30 декабря 1936 года, были внесены очень важные поправки.

1936 год для Жукова был годом его стремительного роста как командира. В этот год он был отмечен самым высоким орденом страны — орденом Ленина. Свою 4-ю Донскую дивизию он вывел в ряд лучших не только в округе, но и в РККА.

Семейные дела вошли в ровное русло. С принятием нового законодательства о браке и семье про «свободную любовь» человеку его положения лучше было не думать. Да и годы остепеняли.

Но неожиданное письмо от родных сильно омрачило его жизнь. Сестра Маша написала, что в Стрелковке случился большой пожар, что выгорела половина деревни, до самой Огуби, и что их дом тоже сгорел…

Он сразу же собрал деньги и послал на родину. Сам выехать пока не мог.

Глава четырнадцатая

Репрессии

«Дружил с Рокоссовским и Данилой Сердичем…»

До сих пор в нашей исторической науке и публицистике идёт спор: существовал ли заговор военных или «чистка» в Красной армии 1937 и 1938 годов явилась следствием страха Сталина перед усилившимися военными, входившими в окружение маршала Тухачевского…

Когда читаешь эту полемику, невольно приходишь к такой же мысли, которую высказал один из биографов Сталина Станислав Рыбас. Перелистав сотни дел осуждённых в период сталинских «чисток», он с горечью признал: «Это была правда, смешанная с ложью и помноженная на будущую войну»[48].

Дабы не путаться в оценках и не попасть в адвокаты дьявола, приведу здесь обширный фрагмент из мемуаров маршала: «По существующему закону и по здравому смыслу органы госбезопасности должны были бы вначале разобраться в виновности того или иного лица, на которого поступила анонимка, сфабрикованная ложь или самооговор арестованного, вырванный под тяжестью телесных пыток, применяемых следовательским аппаратом по особо важным делам органов государственной безопасности. Но в то тяжкое время существовал другой порядок — вначале арест, а потом разбирательство дела. И я не знаю случая, чтобы невиновных людей тут же отпускали обратно домой. Нет, их держали долгие годы в тюрьмах, зачастую без дальнейшего ведения дел, как говорится, без суда и следствия.

В 1937 году был арестован наш командир 3-го конного корпуса Данило Сердич как „враг народа“ Что же это за „враг народа“?

Д. Сердич по национальности серб. С первых дней создания Красной Армии он встал под её знамёна и непрерывно сражался в рядах Первой конной армии с белогвардейщиной и иностранными интервентами. Это был храбрейший командир, которому верили и смело шли за ним в бой прославленные конармейцы. Будучи командиром эскадрона и командиром полка Первой конной армии, Д. Сердич вписал своими смелыми боевыми подвигами много славных страниц в летопись немеркнущих и блистательных побед Олеко Дундича. И вдруг Сердич оказался „врагом народа“.

Кто этому мог поверить из тех, кто хорошо знал Д. Сердича?

Через пару недель после ареста комкора Д. Сердича я был вызван в город Минск в вагон командующего войсками округа.

Явившись в вагон, я не застал там командующего войсками округа, обязанности которого в то время выполнял комкор В. М. Мулин. Через два месяца В. М. Мулин был арестован как „враг народа“, а это был не кто иной, как старый большевик, многие годы просидевший в царской тюрьме за свою большевистскую деятельность. В вагоне меня принял только что назначенный член Военного совета округа Ф. И. Голиков (ныне Маршал Советского Союза). Он был назначен вместо арестованного члена Военного совета П. А. Смирнова, мужественного и талантливого военачальника.

Задав мне ряд вопросов биографического порядка, Ф. И. Голиков спросил, нет ли у меня кого-либо арестованных из числа родственников или друзей. Я ответил, что не знаю, так как не поддерживаю связи со своими многочисленными родственниками. Что касается близких родственников— матери и сестры, то они живут в настоящее время в деревне Стрелковка и работают в колхозе. Из знакомых и друзей — много арестованных.

— Кто именно? — спросил Голиков.

Я ответил:

— Хорошо знал арестованного Уборевича, комкора Сердича, комкора Вайнера, комкора Ковтюха, комкора Кутякова, комкора Косогова, комдива Верховского, комкора Грибова, комкора Рокоссовского.

— А с кем из них вы дружили? — спросил Голиков.

— Дружил с Рокоссовским и Данилой Сердичем. С Рокоссовским учился в одной группе на курсах усовершенствования командного состава кавалерии в городе Ленинграде и совместно работал в 7-й Самарской кавдивизии. Дружил с комкором Косоговым и комдивом Верховским при совместной работе в Инспекции кавалерии. Я считал этих людей большими патриотами нашей Родины и честнейшими коммунистами, — ответил я.

— А вы сейчас о них такого же мнения? — глядя на меня в упор, спросил Голиков.

— Да, и сейчас.

Ф. И. Голиков резко встал с кресла и, покраснев до ушей, грубо сказал:

— А не опасно ли будущему комкору восхвалять „врагов народа“?

Я ответил, что я не знаю, за что их арестовали, думаю, что произошла какая-то ошибка. Я почувствовал, что Ф. И. Голиков сразу настроился на недоброжелательный тон, видимо, он остался неудовлетворённым моими ответами. Порывшись в своей объёмистой папке, он достал бумагу и минут пять её читал, а потом сказал:

— Вот в донесении комиссара 3-го конного корпуса Юнга сообщается, что вы бываете до грубости резким в обращении с подчинёнными командирами и политработниками и что иногда недооцениваете роль и значение политических работников. Верно ли это?

— Верно, но не так, как пишет Юнг. Я бываю резок не со всеми, а только с теми, кто халатно выполняет порученное ему дело и безответственно несёт свой долг службы. Что касается роли и значения политработников, то я не ценю тех, кто формально выполняет свой партийный долг, не работает над собой и не помогает командирам в решении учебно-воспитательных задач, тех, кто критикует требовательных командиров, занимается демагогией там, где надо проявить большевистскую твёрдость и настойчивость, — ответил я.

— Есть сведения, что не без вашего ведома ваша жена крестила в церкви дочь Эллу. Верно ли это? — продолжал Ф. И. Голиков.

— Это очень неумная выдумка. Поражаюсь, как мог Юнг, будучи неглупым человеком, сообщить такую чушь, а тем более он, прежде чем написать, должен был бы провести расследование.

Дальнейший разговор был прерван приходом в вагон исполнявшего должность командующего войсками округа В. М. Мулина. Я раньше никогда не встречался с В. М. Мулиным. При первой же встрече он произвёл на меня очень хорошее впечатление своей красивой наружностью, спокойным и мягким тоном разговора, умением коротко и ясно выразить свою мысль. После предварительной беседы В. М. Мулин сказал:

— Военный совет округа предлагает назначить вас на должность командира 3-го конного корпуса. Как вы лично относитесь к этому предложению?

Я ответил, что готов выполнять любую работу, которая мне будет поручена.

— Ну вот и отлично, — сказал В. М. Мулин.

Ф. И. Голиков протянул В. М. Мулину донесение комиссара 3-го конного корпуса Н. А. Юнга, отдельные места которого были подчёркнуты красным карандашом.

В. М. Мулин, прочитав это донесение, сказал:

— Надо пригласить Юнга и поговорить с ним. Я думаю, что здесь много наносного.