Всемирный следопыт, 1928 № 01

— Даешь хулацзы? — с азартом повторили остальные китайцы.

— Нет! — также твердо выкрикнул хунхуз, вскакивая на ноги и таща за собой к двери женьшенщика. — Теперь моя смерть играй будет! Моя с тобой смерть играй будет!

— Смерть играй, это справедливо! — объявил Ха-Ли-Чан, до сего времени не вмешивавшийся в спор, и, вытащив из-под кана длинную веревку, увлек за собой всех на двор.

— Давай-ка, Алексеич, по добру по здорову за хребет выбираться, а то не ровен час и мы ввяжемся в эту катавасию. Дело тут опасное, все равно, что с огнем, — посоветовал мне Сухожилов.

— А что? — удивился я.

— А вот, видишь ли, хунхуз после проигрыша был обязан объявить женьшенщику, что тот от хулацзы освобождается. Видишь ли, он этого не сделал, сам решил отдать свое мясо, а теперь и пошел на последнее дело, — игру в смерть. А это у них кончается не одной смертью, а несколькими. Тут такой пир у них будет… Забирай-ка вещи, да по коням!..

И Сухожилов, забрав свою винтовку и переметные сумы, двинулся к выходу.

На дворе мы осторожно прокрались к сараю, оседлали лошадей и вывели их на двор. Но все же, подталкиваемые любопытством, мы решили проследить за этой игрой.

Я первый высказал эту мысль.

— Не думал, что ты такой любопытный до смертоубийств. Ну, да ладно! Только осторожней, садись на коня, с него, смотри, не слезай, и вот, выберемся туда к дороге, там место хорошее, чуть чего — и удрать успеем во-время и нам видно все будет, — посоветовал он, направляясь к кустам рябины.

Из-за кустов мы увидели большую гладкую поляну, посреди которой одиноко стояло сучковатое дерево. Крупная, полная луна светила не хуже, чем тусклое осеннее солнце. Оба китайца: женьшенщик и хунхуз, поджав раны, стояли под деревом…

На верхушке сухостоя возился один из приятелей хунхуза и там заправлял длинную веревку, принесенную Ха-Ли-Чаном. Концы веревки держал Ха-Ли-Чан, завязывая на них петли.

Китайцы правильным полукругом обступили игроков и молча, с блестящими глазами наблюдали за приготовлениями.

Но вот веревка была готова, оба игрока просунули головы в петли и, под счет толпы, разом подпрыгнули вверх, потом потянули друг друга. Суть этой страшный игры заключалась в том, что каждый из китайцев должен был тянуть веревку до тех пор, пока его противник не будет задушен.

Когда игроки подпрыгнули и их веревка натянулась, китайцы вытянули вперед головы и сузили круг…

А под деревом противники ворочались, подпрыгивали и что-то кричали, стараясь задушить один другого. Но так как по весу они оказались равными, то игра затянулась. Они оба посинели, жилы на лбу напряглись, у обоих изо рта выступила пена; но ни тот, ни другой не имел силы затянуть веревку на шее противника.

Наконец, зрители не выдержали и, подскочив к игрокам, с азартом потребовали от того и другого, чтобы они сильнее натягивали веревку. Некоторые из них с омерзительными движениями и прыжками показывали даже, как надо натягивать, чтобы удобнее задушить противника…

Это меня так возмутило, что я, уже не рассуждая, сжал бока своему коню, выхватил из-за пояса громадный кавказский кинжал, служивший мне в последнее время вместо охотничьего ножа, и, пустив коня на всем скаку, обрезал веревку.

Игроки сразу оборвались и покатились на землю. Китайцы же сначала опешили и, опустив руки, молча наблюдали за тем, как я повернул коня к Сухожилову, но потом спохватились, зашумели и, когда уже я гнал коня обратно, с чем попало бросились на меня.

Не будь Сухожилова, мне бы не сдобровать. Он во-время скинул с плеча винтовку и тут же разрядил ее в сухое дерево. Китайцы, услышав частые выстрелы и свист пуль, прилегли к земле. Сухожилов подскочил ко мне и крикнул:

— Гони прямо, дорогой!

И сам, еще раз зарядив винтовку, для острастки выстрелил раза два по направлению фанзы и пустился за мной…

На хребте он догнал меня, сдержал свою лошадь и покачал головой.

— Эх, и угораздило ж тебя! Какой ты прыткий! Ведь не будь винтовки, не выйти бы тебе живым. Притом теперь и дособолевались! Ворочайся-ка домой, а там за Амур поедем. Здесь, Алексеич, они этого не простят, разыскивать теперь нас будут. Эх, право, какой ты?!.

МАРАКОТОВА БЕЗДНА

Новый научно-фантастический роман А. Конан-Дойля　

Рисунки худ. В. Голицына

В октябре 1927 года английский журнал «The Strand» начал печатать новый роман А. Конан-Дойля под названием «Маракотова бездна». Редакция «Следопыта», внимательно следя за всеми новинками западной литературы, сразу же озаботилась переводом и подготовкой к помещению в нашем журнале этого романа. Однако в № 11 «Следопыта** мы не могли начать его печатание, так как посвятили этот номер целиком материалу, связанному с юбилеем Великой Октябрьской Революции. Не желая лишать наших новых (на 1928 год) подписчиков начала интереснейшего произведения знаменитого английского писателя, мы и в № 12 воздержались от помещения вышедшей в свет части «Маракотовой бездны». Поэтому, хотя мы и запоздали несколько (по сравнению с другими советскими журналами, поспешившими использовать роман с 1927 г.), но даем нашим читателям то преимущество, что весь роман Конан-Дойля будет сосредоточен в номерах одного года. Кроме того, в «Следопыте» роман сопровождается новыми оригинальными рисунками нашего иллюстратора, художника-мариниста В. М. Голицына.　

Так как ныне эти документы попали в мои руки для издания, то я должен предварительно напомнить читателю о трагическом исчезновении яхты «Стратфорд», которая год назад вышла в море для океанографических исследований и изучения жизни морских бездн. Организовал экспедицию доктор Маракот, знаменитый автор «Ложно-коралловых формаций» и «Морфологии пластинчатожаберных». Доктора Маракота сопровождал мистер Кирус Хедлей, бывший ассистент Зоологического Института в Кембридже, перед отправлением в плаванье работавший в Оксфорде сверхштатным приват-доцентом. Капитан Хови, опытный моряк, командовал судном, команда которого состояла из двадцати трех человек, в том числе был американец-механик с завода Меррибэнкс в Филадельфии.

Все они — и команда и пассажиры — исчезли без следа, и единственным воспоминанием о «Стратфорде» было донесение одного норвежского барка, который действительно встретил яхту, совершенно подходящую к приметам погибшего судна, и видел, как она пошла ко дну во время сильной бури осенью 1926 года. Позже по соседству с местом, где разыгралась трагедия, был найден спасательный ялик с надписью «Стратфорд»; там же плавали решотки, сорванные с дека[11]), спасательный буек и деревянная перекладина. Все это, вместе с отсутствием каких-либо сведений о яхте, создавало полную уверенность в том, что никто и никогда не услышит больше ни о корабле, ни с его команде. Еще больше подтвердила эту уверенность странная радиограмма, случайно перехваченная в то время, — радиограмма не совсем понятная, но не оставляющая сомнений в трагической судьбе парохода. Текст ее я приведу позже.

* * *

В свое время были отмечены некоторые характерные факты, относящиеся к плаванию «Стратфорда». Первый из них — странная таинственность, которой окружал всю эту экспедицию доктор Маракот. Он был известен, как ярый враг всякой гласности, враг печати, и эта его черта особенно ярко выразилась теперь, когда он отказался допустить представителей печати на судно в то время, когда «Стратфорд» еще стоял в доке Альберта. За границей ходили слухи об установленных на корабле новых оригинальных приспособлениях, предназначенных, для исследования жизни на больших глубинах, и эти слухи были подтверждены правлением заводов Хэнтер и Компания в Вест-Хартлепуле, где конструировались и строились эти аппараты. Утверждали, что все днище корабля может отделяться, и это обстоятельство привлекло особое внимание репортеров, которых с большим трудом удалось успокоить. Вскоре обо всем этом забыли, но история «Стратфорда» представляет некоторый интерес именно теперь, когда новое, неожиданное обстоятельство снова заставило всех вспомнить о судьбе исчезнувшей экспедиции.

* * *

Таковы обстоятельства, сопровождавшие отплытие «Стратфорда». В настоящее время существуют всего четыре документа, обрисовывающие уже известные всем факты.

Первый из них — письмо, написанное мистером Кирусом Хедлеем из Санта-Крус, столицы Больших Канарских островов, его другу — сэру Джемсу Тальботу из Оксфордского Тринити-Колледжа.

Второй — странный призыв по радио, о котором я упоминал.

Третий — та часть судового дневника «Арабеллы Ноулес», где говорится о стеклянном шаре.

Четвертый и последний — удивительное содержание шара, которое является либо новой выдумкой, либо открывает новую эпоху в ряду достижений человеческого опыта, важность и значительность которой стоит вне всяких сомнений.

Сделав эти оговорки, я привожу письмо мистера Хедлея, любезно переданное в мое распоряжение сэром Джемсом Тальботом и до сего времени еще не опубликованное.

Оно датировано первым октября 1926 г.

Письмо Кируса Хедлея.　

«Посылаю вам это письмо, дорогой Тальбот, из Санта-Крус, где мы остановились на отдых на несколько дней. Моим товарищем в плавании был Биль Сканлэн, главный механик; он мой земляк, у него удивительно компанейский характер, и, естественно, мы сблизились с ним. И тем не менее сегодня я один; он отправился, по его выражению, проветрить мозги.

Вы встречали Маракота и знаете, какой это сухой человек. Я вам рассказывал, кажется, как он встретился со мной и пригласил к себе работать. Он искал ассистента и обратился к старому Сомервиллю из Зоологического Института. Сомервилль послал ему мою премированную работу о морских крабах; остальное уладилось само собой. Разумеется, это великолепно, когда приходится работать по специальности, но я предпочел бы работать с кем угодно, только не с этой живой мумией, Маракотом. Он в своем уединении совершенно непохож на живое существо, он весь поглощен своим делом. «Самый окаменелый камень в мире» — выразился про него Биль Сканлэн. И несмотря на это, нельзя не преклоняться перед таким ученым. Помню, как вы смеялись, когда я попросил его порекомендовать мне литературу для подготовки к плаванию, а он ответил, что в качестве серьезного пособия следует прочесть полное собрание его сочинений, а в качестве легкого чтения — геккелевские «Планктонные работы».

И вот теперь я знаю его не ближе, чем тогда, в маленькой приемной с видом на Оксфорд-Хэй. Он ничего не говорит, и его худощавое, суровое лицо — лицо Савонаролы, или, вернее, Торквемады[12]) — никогда не озаряется улыбкой. Длинный, тонкий, выдающийся вперед нос, близко посаженные, маленькие, серые, сверкающие глазки под нависшими клочковатыми бровями, тонкие губы, всегда плотно сжатые, щеки, провалившиеся от постоянного умственного напряжения и суровой жизни, — вся его внешность не располагает к сближению. Он витает всегда где-то на вершинах мысли, вне пределов, досягаемых обыкновенными смертными. Временами мне кажется, что он не вполне нормален. Например, этот диковинный аппарат, который он… Но буду рассказывать все по порядку, а вы уже сами разберетесь и сделаете выводы.

_{Доктор Маракот, знаменитый ученый, автор «Морфологии пластинчатожаберных».}

Итак, о начале нашего плаванья. «Стратфорд» — славная морская яхта, специально приспособленная для океанографических исследований. Она имеет тысячу двести тонн водоизмещения, просторные палубы и хорошо оборудованные трюмы, вмещающие всевозможные приспособления для измерения глубин, траленья, драгированья и глубоководной ловли сетями; мощные паровые лебедки и ворота для траленья; множество других специальных аппаратов, частью общеизвестных, частью новых — и притом необычайного вида; комфортабельные каюты и прекрасно оборудованная лаборатория для наших специальных работ.

Еще до отплытия «Стратфорд» приобрел репутацию загадочного корабля, и вскоре я узнал, что эти слухи имели под собою некоторую почву. Начало нашего плаванья было в достаточной степени обыкновенно. Выйдя из Темзы, мы покрутились по Северному морю, раза два забрасывали тралы, но так как там глубина редко превышает восемнадцать метров, а наш корабль оборудован специально для глубоководных работ, то это, собственно, было пустой тратой времени. Во всяком случае, кроме обычных видов рыб, идущих в пищу, каракатиц, слизняков и проб со дна морского, состоящих из аллювиальной[13]) глины, мы не вытащили ничего примечательного. Потом мы обогнули Шотландию, прошли вблизи островов Фаро и добрались до рифа Вивилль-Томсон, где добыча была несколько интереснее. Потом мы направились к югу, к настоящей своей цели, а именно к берегам Африки.

В эти первые недели плаванья я старался сойтись поближе с Маракотом, но это оказалось делом нелегким. Начать с того, что доктор — самый рассеянный и самоуглубленный человек в мире. Полдня он проводит в размышлениях и, кажется, совсем не замечает, где он и что вокруг него происходит. Во-вторых, он скрытен до последней степени. Он днями просиживает, согнувшись над бумагами и картами, и прячет их, когда я вхожу в каюту. Я твердо уверен в том, что у него на уме какая-то тайна, но до тех пор, пока мы принуждены проходить вблизи портов, он держит ее в секрете. Такое впечатление сложилось у меня, и вскоре я узнал, что и Биль Сканлэн того же мнения.

— Слушайте, мистер Хедлей, — сказал он как-то вечером, когда я сидел в лаборатории, работая над результатами наших первых уловов, — как вы думаете, что у него там на уме, у этого старика? Как вы полагаете, что он такое затевает?

— Полагаю, — ответил я, — что мы займемся тем же, чем занимался до нас «Челленджер» и добрая дюжина других океанографических экспедиций, — откроем несколько новых разновидностей рыб, нанесем несколько новых данных на гидрометрические[14]) карты.

— Ничего подобного, — возразил Сканлэн. — Ежели вы действительно так думаете, то начинайте сначала. Ну, например, я-то здесь на что?

— Ну, на случай порчи машин.

— Тьфу на машины! Что там машины? Машины «Стратфорда» в надежных руках Мак-Ларена, шотландского машиниста. Нет, сэр, не для этого посылали меррибэнкские ребята меня, лучшего своего инструктора, чтобы штопать эти дурацкие керосинки. Не даром же мне гонят полсотни колес в неделю. Шагайте за мной, я вас просвещу на этот счет.

Он вытащил ключ, отпер дверь позади лаборатории и повел меня по двойной лестнице в отделение трюма, где было почти пусто; только четыре какие-то крупные части поблескивали в массивных ящиках, упакованные в солому. Это были гладкие стальные плиты, снабженные по краям болтами и задвижками. Каждая плита имела десять квадратных футов и в толщину — дюйма полтора, с круглым отверстием в середине дюймов восемнадцати диаметром.

— Что это за чертовщина? — спросил я.

Забавная физиономия Биля Сканлэна— у него лицо не то опереточного комика, не то профессионала-боксера— расплылась в улыбку.

— Это — мой сынишка, сэр, — заявил он. — Да, мистер Хедлей, из-за него-то я здесь и нахожусь. К этой штуке есть еще такое же стальное дно. Оно в этом ящике. Потом есть еще крышка вроде купола и большое кольцо — то ли для каната, то ли для цепи. А теперь гляньте на днище яхты.

Я увидел квадратную деревянную платформу с выдающимися по углам винтами. Это доказывало, что платформу можно сдвигать с места.

— Двойное дно, — подтвердил Сканлэн. — Вполне возможно, что у этого дяди в голове ветер гуляет, а может быть, в его башке гораздо больше, чем мы думаем, но, если только я его раскусил, он. хочет соорудить здесь нечто вроде водолазного колокола — окна вот здесь, запакованы отдельно — и спустить его вниз через дно яхты. Вот здесь электрические прожекторы, и я так думаю, что он хочет осветить пространство вокруг стальной кабинки и наблюдать в окошечко, что кругом творится.

— Будь это так, проще было бы устроить на корабле стеклянное дно, — сказал я.

— Это вы верно загнули, — удивился Биль Сканлэн и заскреб затылок. — Вот я и не могу никак сообразить. Знаю только, что меня отрядили к нему помогать собирать эту дурацкую штуку. Пока он ничего еще не говорил, я тоже молчу, но все принюхиваюсь и, ежели он еще долго будет молчать, я узнаю все и сам без его объяснений…

* * *

Так я соприкоснулся впервые с нашей тайной. Погода сильно испортилась, но мы, не обращая на это внимания, производили глубоководное траленье юго-западнее мыса Юба, отмечая температуру и пробуя степень насыщенности солью морской воды. Это увлекательное занятие — глубоководное траленье Петтерсоновским тралом, который захватывает сразу три метра в ширину и загребает все, что встречает на пути, иногда опускаясь до глубины в полмили и принося каждый раз самые разнообразные виды рыб. Иногда с самого дна мы вытаскивали полтонны чистой розоватой слизи, этого сырого материала будущей жизни. Иногда это бывал ил, распадавшийся под микроскопом на миллионы тончайших круглых и прямоугольных телец, разделенных между собой прослойками аморфной[15]) грязи. Я не стану перечислять вам всех этих бротулид и макрутид, асцидий и голотурий, полипов и иглокожих; могу лишь сказать, что плоды океана неистощимы, и мы деятельно их собирали. И все время я не мог отвязаться от ощущения, что не затем привез нас сюда Маракот, что другие планы скрываются в этом сухом, узком черепе египетской мумии. Все это мне казалось лишь репетицией, пробой, за которой начнется настоящее дело.

_{Обычное занятия на палубе «Стратфорда». Исследование очередной пробы, взятой тралом со дна Атлантического океана.}

…Дописав это письмо до сих пор, я отправился на берег, чтобы в последний раз, может быть, походить по земле. Завтра рано утром мы отплываем дальше. Оказалось, что моя прогулка вышла весьма кстати, потому что на пристани разыгрался серьезный скандал с участием в главных ролях Маракота и Биля Сканлэна. Биль — известный задира, и, по его выражению, у него часто бывает зуд в кулаках, но, когда его окружило с полдюжины испанцев, и все с ножами, положение механика стало незавидным; как раз в этот момент мне удалось вмешаться. Оказалось, что доктор нанял одно из тех странных сооружений, которые неприхотливые туземцы называют пролетками, объехал пол-острова, обнюхивая его, как геолог, но совершенно позабыл, что не захватил с собой денег. Когда дело дошло до расплаты, он никак не мог объяснить туземцам, в чем дело, а извозчик в залог стал отнимать у него часы. Тут Биль Сканлэн пришел в действие, и не миновать бы им обоим ножа, если бы я не уладил дела, компенсировав извозчика одним, а парня с подбитым глазом— пятью долларами. Все сошло благополучно, и тут-то в Маракоте впервые обнаружились человеческие чувства. Когда мы добрались до яхты, он пригласил меня в свою маленькую каюту и поблагодарил за вмешательство.

— Да, кстати, мистер Хедлей, — заметил он. — Насколько мне известно, вы не женаты?

— Нет, — ответил я.

— Так что от вас никто не зависит?

— Нет.

— Прекрасно, — сказал он. — Я молчал пока о своих намерениях, имея основательные причины держать их втайне. Основная причина — боязнь, что меня могут опередить. Когда разглашаются научные идеи, их могут предвосхитить другие, как Амундсен предвосхитил идею Скотта. Если бы Скотт, как я, хранил свой проект в тайне, то не Амундсен, а он первый достиг бы Южного полюса, — и потому я молчал. Но сейчас мы подходим вплотную к нашему великому приключению, и никакой соперник не успеет предвосхитить мои идеи. Завтра мы поплывем к нашей настоящей цели.

— Какая же это цель? — спросил я.

Он весь подался вперед, и его аскетическое лицо зажглось энтузиазмом фанатика.

— Наша цель, — сказал он. — дно Атлантического океана!..

Здесь я должен остановиться, ибо думаю, что у вас так же захватило дыхание, как и у меня. Если бы я был писателем, я остановился бы здесь. Но, так как я всего лишь очевидец того, что произошло, я должен рассказать вам, что пробыл еще час в каюте Маракота и узнал много подробностей, которые успею рассказать вам, пока не отчалит последняя береговая шлюпка.

— Да, молодой человек! — сказал он. — Теперь вы свободно можете писать. Когда ваше письмо достигнет Англии, мы нырнем…

Он усмехнулся.

— Да, сэр, «нырнем». Это самое подходящее слова в данном случае, и это ныряние станет историческим в записях науки. Позвольте вам заявить, что я твердо убежден в совершенной неправильности ходячего мнения об огромном давлении океана на больших глубинах. Совершенно ясно, что существуют другие факторы, нейтрализующие это действие, хотя я пока еще не сумею сказать, каковы эти факторы. Это — одна из тех задач, которые мы должны решить. Позвольте же спросить вас, какое давление вы ожидаете встретить на глубине одной мили под водою?

Он сверкнул на меня глазами сквозь большие роговые очки.

— Не менее одной тонны на квадратный дюйм, — ответил я. — Это доказано.

— Задача пионера науки всегда состояла в том, чтобы опровергать то, что было доказано. Повертите мозгами, молодой человек! В течение последнего месяца вы вылавливали самые нежные глубоководные формы жизни, существа столь нежные, что вы еле-еле могли переносить их из сетки в банку, не повредив их чувствительных покровов. Что же, это доказывало — наличность чрезвычайного давления?

— Давление уравновешивалось, — ответил я. — Оно одинаково и изнутри и снаружи.

— Пустые слова! — крикнул Маракот, нетерпеливо тряся узкой головой. — Вы вытаскивали круглых рыб. Разве их не расплющило бы в лепешку, если бы давление было таково, как вы полагаете?

Или же посмотрите на наши глубинные измерители. Ведь они не сплющиваются даже при самом глубоком тралении.

— Но опыт исследователей…

— Конечно, он кое-чего стоит. Он улавливает и измеряет давление, достаточное, чтобы повлиять на самый, пожалуй, чувствительный орган тела — на внутреннее ухо[16]). Но, по моим предположениям, мы совершенно не будем подвергаться давлению. Нас опустят вниз в стальной клетке с хрустальными окнами с каждой стороны для наблюдений. Если давление не достаточно сильно, чтобы вдавить внутрь четыре сантиметра закаленной двухромоникелевой стали, оно не повредит нам. Наш опыт явится расширением эксперимента братьев Вильямсон в Нассау, с которым вы, наверно, знакомы. Если мой расчет ошибочен — ну, что же, вы говорите, что от вас никто не зависит… Мы умрем за великое дело. Конечно, если вы предпочитаете уклониться, я могу отправиться один…

Мне показалось это самым сумасшедшим из всех мыслимых проектов, но вы знаете, как трудно отказаться от вызова. Я решил выиграть время для решения.

— Как глубоко вы намерены опуститься, сэр? — спросил я.

Над столом доктора была приколота карта; он укрепил конец циркуля в точке к юго-западу от Канарских островов.