Помоги проекту - поделись книгой:
Китаец тоже понял опасность и, прикрикнув на тунгусов, повернул караван упряжек к берегу. Но Никита знал: если сейчас он обгонит тунгусские упряжки и прискачет первым в Троицк, их можно будет перехватить около города на таежной просеке. Далеко они по ней не пройдут.
Никита припомнил просеку: перед его глазами промелькнула узкая полоса, которая шла, огибая Троицк, через болота, тайгу и горы до самого Хабаровска. По ней проходили телеграфные провода. Этой просекой можно было ездить только верхом.
— Ого, — вслух произнес Никита, — да им все равно придется выбираться к берегу и плыть на шаландах.
Он взмахнул сильнее каюром и погнал свою упряжку вслед за тунгусами. Теперь он был уже в ряд с четвертой упряжкой. Тунгусы, выбирая лучший путь и огибая размывы, своего порядка движения не изменили, повернув к берегу. Чтобы случайно не попасть в полынью, они попрежнему шли гусем за головной упряжкой, которой управлял самый опытный и знающий тунгус. Но тут, на беду Никиты, «Пыж» захромал и лег боком на постромки. Никита сообразил, что, если сейчас не выкинуть «Пыжа» из упряжки, то не дойти первым до трещины.
Никита приметил крепкое снежное поле льда. Не останавливая бега собак, он выпрыгнул из нарт и, придерживая одной рукой постромки, другой ловко освободил «Пыжа» от ремней; почти одновременно, также на ходу, крепко ухватил его за загривок и одним движением выбросил вон. Кобель, стукнувшись об лед, жалобно взвыл, но Никита лежал уже на нартах и, взмахивая каюром, оставил за собой четвертую упряжку тунгусов.
Он уже начал обходить третью свору, когда заметил перед собой острую глыбу льда, торчавшую ребром. Его собаки неслись на нее…
Никита сначала не мог сообразить, что предпринять. Поднявшись на нарты, чтобы найти обходный путь, он с ужасом заметил, что впереди узкая щель воды делается все шире и шире, справа же ледяные глыбы, подгоняемые бурными амурскими волнами, лезут одна на другую.
«Проскочи щель, затем через лед — и к берегу!..» — пронеслось у него в голове.
Никита понял, что будет лучше, если он, вместо того чтобы итти в ряд с третьей упряжкой, неожиданно станет ей поперек дороги. Он дважды выиграет: во-первых, ему не будет страшна ледяная глыба, и, во вторых, он задержит третью тунгусскую упряжку.
Крикнув, что есть силы, на псов, изнемогавших от усталости, Никита, несмотря на предостерегающие угрозы тунгуса, встал поперек его упряжки. Чтобы тунгусские собаки не наскочили на его свору, он отчаянно заколотил перед их мордами своим огромным каюром. Не успел еще тунгус выправить своих собак, сбившихся от ударов Никиты в кучу, как тот уже оказался рядом со второй упряжкой.
Теперь перед Никитой стояла задача зайти на одну линию с первой.
Когда Никита поравнялся с ней, то по глазам тунгуса понял, что думают они об одном и том же: сумеют ли их собаки перепрыгнуть через трещину? Если сумеют — они спасены…
Никита не заметил, как его собаки забулькали по воде, выступившей через край щели на лед. Почувствовав холодные брызги у себя на лице, он встрепенулся, вскочил на ноги, потом опустился на колени и стал рукою искать край трещины. Заметив, что «Сахалин» почти достиг ее, он высоко взмахнул каюром и в первый раз за всю свою жизнь ударил железным концом любимого вожака.
— Огр, собачка, прыгни-ка! — как бы в оправдание крикнул ему Никита.
«Сахалин» от боли сначала взвизгнул, потом зло зарычал и, присев на задние лапы, взвился в воздухе. За ним остальная свора проделала то же.
Никита плашмя растянулся на нартах и закрыл глаза. Но еще перед тем, как его веки успели сомкнуться, он увидел под собой мутную и пенистую воду, которая под его нартами вертелась вьюном. Дальше Никита обо что-то стукнулся, и его руки разжались…
Открыв глаза, Никита долгое время не мог ничего понять. Вокруг него стояла толпа троичан, а сам он лежал на прошлогодней желтой траве. Обведя глазами толпу, он увидел невдалеке от себя нарты, а около них с высунутыми языками собак. Между ними с оскаленными зубами и без движения лежал на боку «Сахалин». Поднявшись на ноги, Никита, шатаясь, подошел к нему и припал лицом к его морде…
— Видели, как он прыгнул?.. — и вдруг, вспомнив, зачем он гнал собак, Никита вскочил на ноги и громко закричал — Китайцы!.. Китайцы!.. Они ехали с тунгусами за мной!.. Они везут клюкву на продажу в Хабаровск!.. Клюква собрана прокаженными, они хотят заразить этой болезнью Хабаровск… Вы должны их перехватить!.. Я…
Дальше он не мог ничего произнести и в изнеможении опустился около своей собаки. Положив обе руки «Сахалину» на спину, он стал нежно гладить его по мокрой и грязной шерсти.
— Так у вас кто-нибудь прыгал? — еще раз спросил Никита у окружающих.
Но ему никто не ответил…
Услышав о клюкве прокаженных, все бросились в разные стороны: один в город, на телеграф, чтобы предупредить Хабаровск, другие — к берегу, к тому месту, куда уже выходили усталые тунгусские упряжки…
НА СЛОМ!
От огромной русской печи несет сухим тяжким зноем. Агапыч любит тепло, а потому, несмотря на сентябрь, начал уже протапливать на ночь.
В комнате — тишина и полутьма. Агапыч в редких случаях зажигает свечи. А сейчас лучина[11]), воткнутая в железное держальце, скупо льет неровный свет. Угли падают в шайку с водой и тихо шипят. Мирно потрескивает в углу сверчок. Со двора изредка доносятся глухие дребезжащие удары. То бьют в чугунные доски караульные. Они не спят. Они зорко охраняют завод, заброшенный на край света, в уральскую горную тайгу; они сторожат покой Агапыча, покой его жарко натопленной комнаты.
Пусть разыгравшаяся осенняя непогода стучится в окна дробью дождя и бросается охапками опавших листьев.
Пусть где-то близко гремит волнами Белая. Пусть воет в трубе таежный ветер. Не добраться им сюда, в тепло, не разогнать ленивую, сонную одурь…
Агапыч, раскрасневшийся, разморенный после бани, пил чай. Только после бани да в праздники разрешал он себе это редкое (по тогдашнему времени) удовольствие. Против Агапыча, спиной в печку сидел капрал[12]) заводского гарнизона, худенький старичок, в синем елизаветинском мундире, с медалью за какой-то поход.
Вытирая полотенцем пот с лица и шеи, Агапыч говорил сердито:
— Напустить надо на них войско настоящее. И ничего тогда от этого мужицкого царя не останется.
Наливая чай в блюдечко и беря в щепоть изюм, капрал вздыхал сочувственно:
— Кажное ваше слово на месте, Василь Агапыч. Да где войско-то настоящее взять? Все на турка ушло, под Силистрию.
— Ох, господи, — перекрестился Агапыч, — дай Рассее спокойствие. Как жизнь-то искрошили! Война на миру, ведь что пьяный на пиру, — разорит.
— А правда ли бают, Василь Агапыч, — начал осторожно капрал, — что некие горные заводы и рудокопные фортеции[13]) самозванцу уже передались?
— Враки! — топнул ногой Агапыч. — Стар ты стал, капрал. Бабьим бредням веру даешь. Пушки льют у нас, оттого, по поверью, и басен по заводу много ходит. А ты, капрал, как услышишь такие разговоры, тащи говоруна к самому немцу немедля. Он ему наломает репицу-то.
— Слушаюсь, Василь Агапыч, — ответил покорно капрал.
Оба замолчали, сопя в блюдца. Вой ветра в трубе превратился в сплошной многоголосый рев. Сверчок испуганно смолк.
— Непогода-то как разыгралась! — зябко передернул плечами Агапыч. — Не дай бог сейчас на воле быть, закружит, завертит, в пропасть сбросит.
Капрал вдруг насторожился. В сенях послышались шаги, неуверенные, какими ходят в темноте. Шаги приблизилась, и кто-то зашарил по стене, ища дверь.
— Кому бы это быть? — тревожно сказал Агапыч.
Капрал подошел к двери и толчком открыл ее:
— Кто там? Входи!
Сильный порыв влажного, пахнущего дождем ветра, ворвавшись в комнату, заколебал пламя лучины, а вслед за ветром шагнул через порог Петьку.
Он был замаран грязью до ворота. Даже на лице налипли грязные лепешки. Сермяжная бекеша его напиталась водой, и на полу тотчас же образовались мутные лужицы. Шапку Петька потерял, намокшие растрепанные волосы спустились на глаза, правая щека вздулась и почернела от удара Хлопуши. Тяжело, с хрипом дыша, он прислонился изнеможенно к притолоке.
— Петруха, чего ты? — метнулся к нему шихтмейстер.
— Годи, дай передохнуть, — выдавил с трудом Петька. — Насилу добрался. От самой Быштым-горы бегом. А буря крутит, глаза застит. С тракту сбился, думал, заблужусь. Хотел уже стрелять, знак подавать вам…
— Да в чем дело-то, Петрушенька? — наливался тревогой шихтмейстер.
— Беда, Василь Агапыч! — тяжело, точно камень с горы, уронил Петька, и придавленный мрачным предчувствием шихтмейстер бессильно опустил руки;
— Какая ж беда-то? Не томи ты, для ради бога!
— Конец нам всем в понедельник будет! Карачун! — крикнул Петька. — Говорил я тебе, что около Хлопуша бродит, полковник самозванцев, чортов глаз, рваные ноздри! — выругался Толоконников с сердцем. — Я его все вокруг да около водил, а он возьми да как-то с Павлухой Жженым и стакнись. Без меня! Ну, и спелись. Манихвест седни читали его, Пугача. Хотел я их рассорить. Куда! Чуть не задушил меня этот каторжник. Пашка ему твердо обещался, по рукам били, что в понедельник после обеда бунт начнут. Гарнизонных, говорит, перевяжем, они-де старые крысы и так со страху помрут… Капрал обиженно крякнул…
Петька, словно не замечая, продолжал:
— Управителя, похвалился Пашка, — на ворота, шихтемейстеру — башку долой!..
— Так и сказал? — затрясся Агапыч.
— Так и сказал, — не моргнув глазом, соврал Петька. — А пушки самозванцу пошлют. Антиллерия, вишь ты, ему нужна, Оренбург громить. Действуй, Василь Агапыч, чуешь, на носу беда-то! Не медли!
— Господи, владычица-богоматерь, — завертелся по комнате Агапыч. — Не знаю, что и делать, и к мыслям каким прилепиться? Команду, команду скорее из крепости слали бы! Чего они мешкают? А тобой, Петруха, — подбежал он к Петьке, — я доволен, то-исть вот как доволен! Не забуду!
— Вижу, что ты мной доволен, — с дерзкой наглостью сказал Петька. — Да что мне с того? А вот спросили бы не зябнут ли у гуся ноги. Вы здесь чаи вот в тепле распиваете, а я в непогодь по шиханам лазай, да горло под нож подставляй!..
— Счас, счас, Петрушенька, не сердись! — бросился Агапыч к большому окованному сундуку. Подняв крышку, вытащил из шкатулочки серебряный рубль, подумал, прибавил еще один и протянул Петьке:
— На-ка, вот, держи. А управитель тебе еще прибавит. Пойдем-ка к нему, ты ему все расскажешь, подумаем сообща, что делать… Пойдем…
Когда захлопнулась за ними дверь, поднялся и старый капрал. Раскурил от лучинки трубку. Почесал давно не бритую, заросшую серой щетиной щеку:
— Старые крысы, говоришь? Связать их? Ну, гляди, парень, не ожгись! Пойти молодцов своих предупредить, пушки почистить, фузеи[14]) осмотреть. Кажись, в самом деле, и до нас докатило. Приготовиться надо…
Долго в эту ночь, на удивленье караульным, горел огонь в господском доме, занимаемом управителем. Утихла буря, перестал дождь, а в окнах немца все еще не потухал яркий свет свечей. И лишь перед рассветом, когда скатилась за горы луна, а на востоке мутно зазеленел просвет, от господского дома к заводской конюшне протопал кто-то торопливо. А затем, никем не замеченные, прокрались через заднюю калитку на тракт двое людей. Это были Петька и Агапыч. Петька вел за повод оседланную лошадь. Сзади, на чумбуре[15]), шла вторая, заводная, на случай смены. Агапыч торопливо выбрасывал последние наставления:
— Помни, сколь важное препоручение мы на тебя возлагаем. А лошадей не жалей. Одну посадишь, — бросай, другую бери. Главное, гони…
Петька вдруг вздрогнул всем телом.
— Чего ты? — удивился Агапыч.
— Против Быштыма на кол мертвец насажен. Мимо ехать страшно!..
— Глупишь… Мертвых не бойся, живых стерегись. А от коменданта не отставай, чтоб счас же команду высылал. Видит он сам, чай, какое дело, коль второго гонца шлем…
Петька зарысил, разбрызгивая грязь. А Агапыч бежал вслед и кричал:
— Помни, коль в понедельник до обеда не поспеете, будет нам верная смертушка…
Предрассветный, уже тихий ветерок подхватил последнее слово, перекинул его через Белую и ударил об гору. Гора ответила звонким эхом: «Помни, коль в понедельник до обеда не поспеете, будет нам верная смертушка!» — кричал Агапыч Петьке…
— Смер-туш-ка!..
Задремавший караульный вскочил и с перепугу, что было силы, бахнул в чугунную доску:
«Не сплю-де. Поглядываю!..»
Карл Карлович Шемберг с вечера воскресенья начал пить мальвазию[16]) стаканами. Ночь с воскресенья на понедельник не спал. И сейчас, осунувшийся, похудевший, в шлафроке[17]) и туфлях на босу ногу, он жадно глотал терпкое густое вино.
В дальних комнатах башенным боем пробили часы. Управитель вытащил из кармана шлафрок! золотой, луковицей английский хронометр[18]).
— Десять!. А в одиннадцать ударит к обеду колокол, и тогда…
Вскочил и, спотыкаясь, побежал наверх по крутой лестнице, ведущей на вышку белведера[19]). На площадке, огороженной резными перильцами, остановился. В дальнем углу, на массивной подставке, высилась большая зрительная труба, к окуляру[20]) ко юрой припал глазом Агапыч. Труба была направлена на Верхне Яицкий тракт.
Шемберг повел красными, опаленными бессонницей глазами: вышки окрестность была видна верст на сорок в окружности. Громады уральских утесов уходили вдаль цепью, грядами, словно окаменевшие волны океана. Между ними разбросала свои извивы, как клинки громадных сабель, река Белая, то вырываясь на просторную пойму[21]), то снова пропадая в глубинах чернеющих горных падей и логов. Прямо через кряжи расстилался серый половик Верхне-Яицкого тракта, уходившего в загадочные дали.
Эта древняя колодничья, сиротская и гулевая дорожка, перерезая поперек «Каменный пояс», одним концом ушла через Верхне Яицкую крепость вглубь таинственной и страшной Сибири, а другим — метнулась на Стерлитамацкий поселок[22]) и далее, на Оренбург, в Оренбургские степи. Там, в ковыльных просторах, ревела гроза, тали простой донской казак именем мертвого Петра заставлял дрожать империю могущественной «Семирамиды»[23]), рубил дворянские головы и атаками киргизских масс покорял царские крепости.
Поделиться книгой: