Неприкаянные письма (сборник)

– Почему же тогда я никогда не была представлена?

– Приглашаются только те родственники, которые умерли в год между балами. Они уклоняются.

Я, каюсь, фыркнула.

– Теушка, откровенно говорю тебе, что мы вместе навестим доктора Мастона, как только управимся с этим злополучным балом. Однако, если я правильно поняла, ты сообщаешь мне, что в течение 123 лет наша семья приглашала в Босмэйн мертвецов.

– Да, Сара.

Я поднялась со скамьи.

– И как же, позволь узнать, мы доставляли эти приглашения?

– Мы укладывали их на могилы приглашаемых.

– А Карвер?

– Он не из семьи. Просто почтальон. Кто-то из следующих по линии родства сообщает ему о рождениях и кончинах и отыскивает могилы. Карвер доставляет. Мы им хорошо платим. – Дедушка встал, вновь придя в возбуждение. – Где он, Сара?

– Уехал.

Дедушка мой – мужчина высокий и, как пишут, человек великой силы воли и репутации. Однако он сник прямо у меня на глазах, съежился в калачик.

– Значит, мы пропали. Мы пропали. – Он зарыдал.

– Он карту оставил.

Дедушка резко выпрямился.

– О, девочка моя дорогая. Любимая!

Никогда он не обнимал меня так, как тогда, и, надеюсь, никогда больше не будет.

Я плохо себе представляла, что буду чувствовать, приближаясь к могиле. Скромное захоронение на крохотном деревенском погосте к югу от Маркет-Харборо. Место непритягательное, церковь XIX века без особых достоинств, отгороженная по обеим сторонам неказистыми современными летними домиками с верандой. Олив Чэннинг была, судя по свежевысеченной надписи на ее гранитном надгробии, любимой женой Эрнеста, тоже уже почившего, и матерью двух любящих детей, горько тоскующих по ней.

На траве лежали увядшие хризантемы, стояла уродливая белая пластиковая ваза поддельных фиалок, все еще перевязанных порванной пурпурной лентой. Казалось нелепым, что эта женщина, это обыкновенное, ничем не примечательное в личном плане ничто, могла иметь отношение к семейству Босмэйнов. Да как хотя бы выглядели любые из этих самозванцев? Проделали ли непокорные гены свое путешествие в целости и сохранности, или сотни моих умерших родичей были частью гигантского человеческого калейдоскопа?

Я извлекла из сумки приглашение и с отвращением глянула на него. Не окажись я такой глупенькой всего неделю назад и не останови почтальона в дождливый день, так убереглась бы от этого абсурдного суеверия, что омрачало всю жизнь моему во всем остальном непоколебимо здравому деду.

Однако теперь и я втянута. Забавно, но я почувствовала, что начинаю сердиться. По какому праву эти личности заслуживают подобной суеты в стиле плаща и кинжала из-за одного лишь их существования? У них есть собственные семьи. Значительно более многочисленные, нежели у меня. Мужья, жены, дети, братья и сестры, приятное общество любящих, живых родственников.

И, пока я играла в игры сама с собой, эти люди, кто, как гласит история, делят со мной одну кровь, участвовали в чем-то, чем я насладиться не могла никогда. Даже смерть соединяла их, приглашаемых на какой-то глупый ритуал, чтобы по-прежнему быть частичкой большей картины, кусочком мозаики, из которой я по сю пору чувствую себя отброшенной.

Не ждал ли Дедушка, что я продолжу все это после его смерти? Обязана ли я теперь и дальше платить нашим таинственным слугам и сохранять этот ритуал до самой моей смерти, когда линия Босмэйнов оборвется на мне?

Я уже слишком стара, чтобы иметь детей, даже если бы и захотела. По зрелом размышлении, здесь, над могилой этой простой женщины, кажется, всё, что у меня осталось, – это наша история. Никакого будущего.

Почувствовала, как горячие слезы резанули мне глаза, и склонила голову, нагнувшись к могиле.

Печальная поездка в среду по кладбищам осталась далеко в прошлом, как казалось мне, стоявшей в украшенной лилиями библиотеке с тонким бокалом «медока» в руке. Дедушка опять вполне в себе. Одет он превосходно, с белым галстуком-бабочкой, и восторженно рад, что в этом году у нас на празднестве присутствует какой-то младший отпрыск королевской крови, и вместе с юными леди в саду совершенно сходит по нему с ума.

Бал определенно стал Событием в чреде парадных приемов последних нескольких лет, и выясняется, что я рада этому ничуть не меньше Дедушки. На любом сборище внимания мне уделяется немного, но я с тихим удовлетворением смотрю в окно на зеленый простор до самых лесов. Погода весь день вела себя по-дружески, а солнце разгара лета только-только заходит за высокие березы, погружая громадные стволы в глубокую тень на фоне розовеющего неба.

Глаза привыкли, и я замечаю, как несколько гостей блуждают среди деревьев. Улыбаюсь при мысли о состоянии, в каком окажется их бальная обувь, когда они оттуда выберутся. Они плохо себе представляют, до чего там может быть грязно даже в самую сухую погоду. Некоторые гости у нас, охотясь в сезон на фазанов, зачастую выходят из этой самой рощицы, с головы до ног покрытые всякой гадостью, будто в окопах побывали. Блуждания окажутся не менее пагубными для платьев из тафты, чем для костюмов из шотландского твида.

Опускаю немного бокал и щурюсь. Их трое, по-моему, но мысли у меня о том, что они там делают. Идут сюда, обратно к дому, не спешат. Походка у них необычная. Они что, ранены? Надеюсь, никакого несчастного случая не произошло. Этот вечер для меня тоже важен.

Чувствую, сердце забилось быстрее, хотя точно и не знаю почему. Ставлю бокал и иду искать Дедушку. Требуется время, чтобы найти его, уже и свечи зажжены: становится темнее. Отчего-то меня охватывает легкая паника. В конце концов отыскиваю его, стоит в прихожей у входа за большими колоннами, приветствует каких-то поздних вечерних прибывших, с которыми щедро обменивается хлопками по спинам. Дедушка видит меня, и лицо его омрачается.

Неужели у меня озабоченный вид? Неспешно шагаю к нему, желание быть рядом с ним охватывает сильно, как никогда. Быть вместе. Семьей. Тянусь к нему, поднимаю руку, чтобы взять его ладонь.

Раздается стук в дверь. Вместо того чтобы широко раскрыть дверь и отступить, приветствуя гостей, Адам проскальзывает в узкий зазор, не дав нам увидеть наших новых пришельцев. Дедушка смотрит на меня.

Адам разговаривает с кем-то. Нам слышен только его голос. Он взвивается в тревожном возбуждении. Звучит вполне громко, чтоб нам было слышно: «Очень прошу меня извинить, но боюсь, что я вынужден попросить вас показать ваши приглашения».

Дедушкины глаза – черные дыры. В них разочарование, обвинение и обнаженный примитивный страх.

Он понимает, что я натворила.

Нина Аллан

Рассказы Нины Аллан печатались в многочисленных журналах и антологиях, в том числе в 6-м сборнике «Лучшие ужасы года», «Лучшее в научной фантастике и фэнтези за 2013 год», «Большущей книге рассказов о привидениях, написанных женщинами». Ее дебют как романиста роман The Race («Гонка») удостоен премии «Красное щупальце» Китсчиз за 2015 год и Мемориальной премии Джона Кэмпбелла. Рассказ «Сбившиеся с пути» был написан в то время, когда Нина работала над вторым своим романом, что привело к немалому числу сверхъестественных подобий в персонажах и сюжете.

Нина живет и работает в Северном Девоне. Найти ее блог можно по The Spider’s House («Паучий дом») на www.ninaallan.co.uk.

Нина Аллан

Сбившиеся с пути

Вот кое-что, сохранившееся в памяти: мы с моей подругой Линси в квартире в Висбадене пугаем самих себя бессмысленным смотрением фильма ужасов под названием «И скоро темнота». Нам было по десять лет, и смотрели мы потому, что там играла английская актриса Мишель Дотрис, мы обе знали ее как Бетти Спенсер из сериала «Есть матери, которые спуску не дают». Заранее мы не знали, что про темноту – это фильм ужасов. В нем рассказывалось о дружеской паре, которая отправилась в велопоход по северной Франции. Для женщины (ее играла Мишель Дотрис) все кончилось тем, что ее убил местный полицейский. Не того сорта картина, какую родители позволили бы нам смотреть, в особенности родители Линси, но мы были одни в квартире, а никто и знать не знал, что у нас есть видео. Что меня в том кино напугало больше всего, так это музыка, французская песенка, которую то и дело проигрывали. Она была такой привязчивой, так радостно звучала. Музыка обманом внушала мысль, что в конце все будет хорошо, только – ничуть не бывало. Я и сейчас вижу, как велосипед Мишель Дотрис лежит на боку в траве, а колесо его продолжает вращаться.

* * *

Вскрывать почтовое отправление, не вам адресованное, – это преступление; вы знали об этом? Даже почту-макулатуру, всякие там рекламки кредитных карточек и товарные каталоги «закажи по почте» или нежелательные досадливые письма, которые знай себе доставляются еще долго после того, как их адресат переехал. Такие по большей части попросту выбрасывают: людям, полагаю, не известно, что вскрывать их незаконно. Порой думаю, неужто и впрямь кого-нибудь подвергли наказанию за перлюстрацию какого-то справочника, отправленного не по тому адресу. Вряд ли, хотя теоретически и возможно. Полагается пересылать их дальше, эти мертвые письма, или, сделав пометку «вернуть отправителю», вновь возвратить их, не проверяя содержимого, в поток, регулируемый почтой.

Сам термин «канцелярия мертвых писем», по сути, вышел из Почтовой службы Соединенных Штатов в 1825 году. В Соединенном Королевстве Великобритании и Северной Ирландии вся неприкаянная почта: то есть письма без адреса, или отправленные по несуществующему адресу, или по адресу, который невозможно разобрать, – стекается в Национальный центр возврата в Белфасте. Почему в Белфасте – понятия не имею. Национальный центр возврата – название уродливое, сбивающее с толку, изобрести такое способна только британская бюрократия. Канцелярия неприкаянных писем – более точное в смысловом отношении выражение и куда более поэтичное.

Квартиру эту я купила потому, что она соседствует с автобусной остановкой, потому что в ней все еще сохранились изначальные паркетные полы 1930-х и потому, что ее садик ограждали стены, делая его совершенно недоступным для посторонних взглядов. Автобусы останавливались часто: примерно каждые пятнадцать минут подходил какой-нибудь – и на то, чтобы добраться до центра, уходило меньше двадцати минут. К тому же у квартиры была просторная прихожая, внутренние дверные проемы и коридоры были вполне широки, чтобы вместить мою инвалидную коляску в тех нечастых случаях, когда мне приходилось пользоваться ею.

В детстве я собирала марки. Не в той противной манере «пусть «Стэнли Гиббонс»[43] обзавидуется», столь любимой школьниками и безумными королями, хотя ритуалы и мотивы, какими наделяла я собственную вариацию этого хобби, вероятно, со стороны показались бы такими же капризными и навязчивыми. Важны мне были не столько марки, сколько письма, меня меньше интересовали редкие новозеландские памятные марки в честь полета «Союз-Аполлон» первого дня гашения, нежели марки, которые доставались мне по случаю. Мои мать и отец оба служили в армии, и это означало, что кто-то из них всегда был в отъезде и что мы никогда не жили в одном месте больше трех лет. Родители спорили по поводу моего образования. Мама считала, что мне бы лучше – более устроенно – учиться в школе-интернате. Для армейских деток было полно бесплатных стипендий, во всяком случае, тогда было так, и, по маминому разумению, интернат обеспечил бы мне стабильное общение со сверстниками в том, что могло бы называться домом, даже когда мой подлинный дом находился в текучем состоянии. Зато отцу был так ненавистен его собственный опыт пребывания в интернате, что он и слышать о том не хотел, так что я ездила за родителями повсюду: длинный перечень названий, включавший Висбаден, Солсбери, Кипр, Норталлертон, Северную Ирландию, Падерборн и снова Кипр. Всего я училась в двенадцати школах. Считается, что дети такого рода перебоев не терпят, так ведь? Уверена, что время от времени я притворялась, будто и мне это ненавистно, однако в действительности это меня превосходно устраивало. Натыкайтесь постоянно на учителя, которого ненавидите, или на школьного задиру, или на какого-нибудь грозу всей школы, или на любое другое порождение нудной низкой жизни – и вы с самого первого мгновения будете знать, что у всего этого лишь ограниченный жизненный срок. Есть дата его истечения. И от этого вам намного легче сказать всем им, чтоб катились и заткнулись. А как же друзья, которые, может случиться, станут тебе по-настоящему нужны? Что ж, им всегда можно написать.

Моей лучшей подругой стала почта. С возрастом и пока наши переезды продолжались, а круг моих друзей (бывших друзей) и безнадежных утрат становился шире и запутаннее, я начала видеть в почте едва ли не органическое существо, своего рода колонию общественных насекомых со своими сборщицами, трутнями и рабочими, и все они, жужжа, разлетаются, исполняя службу небесной канцелярии, разнося благоразумие и доставляя истину, повергая в прах невежество и почитая царицу-королеву. Ведь была ж еще и королева, конечно же, была. Ее голова значилась на всех марках, так ведь?

Мое странствующее детство сопровождали порой и тяжкие времена, в особенности тягостен был отъезд из военной базы в Висбадене. Пришлось расстаться с Линси: один из тех редких случаев, когда безнадежная утрата на самом деле стала долгой дружбой. Но даже тяжкие времена сносными делали письма, и за годы между привитием навыков чтения и окончательным возвращением в Англию для учебы в университете я их получила тысячи. По-вашему, электронная почта – это то же самое, однако на самом деле это не так. Я знаю, поскольку пользуюсь ею все время: я не из тех динозавров, что отказываются приобретать компьютер. Я им достаточно пользуюсь, чтобы понимать: никакая электронная почта не сопряжена с тем же томлением, с тем же предвкушением или отчаянием, какое возникает, когда видишь реальный почерк (или выводишь что-то своим) на настоящей бумаге. В почерке человека слышится его или ее голос, вы этого не находите? Ощущается и расстояние, и близость одновременно: расстояние, пройденное письмом, близость пальцев в касании пальцами – посредством письменных знаков на бумаге.

Марки играли для меня роль талисманов, служили гарантией надежного преодоления расстояния. Мысль, что письмо может пролететь мимо, никогда мне в голову не приходила. До того самого случая с письмами Люси Дэвис, когда мы впервые приехали в Солсбери.

Мне было одиннадцать лет, возраст неспокойный, трудный (так, во всяком случае, со мной было), обстоятельство, лишь частично смягчавшееся нашим новым местом обитания. Дом в Солсбери был, по сути, бунгалом; своеобразная армия белого слона 1920-х, несомненно, при официальных закупках останавливала свой выбор на том, что подешевле. Дом был исключительно просторным, располагался вблизи нескольких протяженных дорожек для выезда верхом или прогона скота, по которым, коль душа потребует, можно было добраться до самой Солсберийской равнины. Я любила тот дом и в особенности свою спальню, к которой примыкала отдельная комнатка поменьше, имевшая выход из дома.

Первая неделя во всяком новом доме в равной мере вызывает недоумение, восторг и тревогу. Дом еще не стал своим – факт, с которым сталкиваешься то и дело, когда находишь какие-то непонятные почтовые отправления, по-прежнему приходящие к людям, жившим здесь до тебя. На другой день после того, как мы въехали в солсберийское бунгало, пришло письмо для некоей мисс Люси Дэвис, что вызывало недоумение прежде всего потому, что я не раз слышала, как и мать, и отец называли только что выехавшую семью Бьюканенами. Думаю, видимо, этот факт, как и собственное мое сдерживаемое сожаление и беспокойство в связи с переездом, заставили меня почувствовать, что ничего плохого не будет, если я вскрою письмо. Бьюканены были доподлинными бывшими съемщиками: любой вид почтовых отправлений, адресованный им, следовало пересылать как можно скорее без ненужных проволочек. Эта же Люси Дэвис, с другой стороны… Кем она была? Она хотя бы вообще существует?

Конверт был проштемпелеван в Вестбери днем раньше. Еще страннее было то, что первоначально письмо послали в место под названием Тайтрингтон, выдуманное название, я о таком ни разу не слышала[44]. Когда позже я сверилась с нашим «Атласом дорог Великобритании», то с удивлением обнаружила, что есть такая деревушка менее чем в десяти милях от нас, по дороге на Уорминстер. Адрес в Тайтрингтоне был напечатан прямо на конверте. Кто-то перечеркнул его синей шариковой ручкой и сбоку приписал адрес в Солсбери – наш адрес! Письмо внутри было написано порывистым, с трудом разбираемым почерком, показавшимся мне едва ли не знакомым, и было насыщено странными увещеваниями «хранить спокойствие» и «ничего не говорить», почему-то казавшимися угрозой. Я едва смогла разобрать смысл письма, но оно тем не менее наполнило меня колким беспокойством, в основном оттого, что я постоянно думала, а что могло бы случиться дальше. Люси Дэвис здесь не жила (возможно, никогда), а значит, письмо никогда не дошло бы. Я перестала читать письмо, дойдя до половины, и сунула его обратно в конверт. Затем сделала единственное, что мне пришло в голову: заклеила снова клапан и вернула письмо туда, где нашла его, на коврик перед входной дверью. По счастью, открывала я его над паром, конверт не рвала, так что, если не приглядываться очень уж внимательно, ничего и заметно не было.

Когда я в следующий раз проходила через прихожую, письмо исчезло.

Ни мама, ни отец о нем не заговаривали, и я полагала, что тем дело и кончилось. Ан нет. Три дня спустя явилось еще одно письмо: тот же перечеркнутый адрес, той же мисс Люси Дэвис. Я видела письмо мельком на этот раз (отец поднял его первым) и, помнится, испытала облегчение, поскольку это означало, что мне не придется ничего выяснять, даром что я понятия не имела, что было выяснять. Целая неделя прошла, прежде чем пришло следующее. На этот раз я находилась дома одна: мама была на учебном плацу, отец где-то в городе.

Я знала, что его долго не будет – полно времени, чтобы отпарить и вскрыть письмо, если мне того хочется. Я знала: нельзя. Не только оттого, что это письмо не было моим, чтоб его вскрывать, но и оттого, как подействовало на меня чтение первого. Только не было сил противиться. Получалось почти так, будто целая история разворачивалась, история, куда я уже успела войти, вскрыв первое письмо, и теперь у меня не было иного выбора, как увидеть, чем она продолжилась.

Этот (третий) конверт выглядел толще, будто внутри деньги лежали. На деле лежали фотографии, две, и на каждой изображалась девочка лет пяти, одетая в джинсовый комбинезон и желтую футболку.

К фотографиям имелась записка, где значилось: «Сара скучает по тебе». И только. Никакой «дорогой Люси», ничего.

Я почувствовала, как накатило то же колющее беспокойство, ощутила до того сильный страх, что некоторое время думала, уж не заболела ли. Позже я убедила себя, что почувствовала вину, прежде всего вину – оттого, что конверт вскрыла. В этом была часть правды, однако никак не вся правда. Я засунула фото и записку обратно в конверт, едва не порвав его при этом. Взглянуть на них еще раз представлялось невозможным: будто копаться в ящике с нижним бельем отца. Я расправила клапан, потом аккуратно приклеила его, как делала это раньше.

Когда отец вернулся из города, я не преминула показать ему письмо.

– Оно пришло, пока тебя не было, – сказала я.

Отец притих на минутку, поднял письмо с коврика, потом перевернул, взглянув на оборот.

– Не понимаю, почему они приходят и приходят, – сказал он.

– Полагаю, у кого-то неверный адрес.

Отец взял письмо с собой на службу. Больше я письма не видела, и, насколько мне известно, больше их не было. Прошла неделя, затем две, затем я перестала думать об этом.

Помню, лет десять назад, когда я впервые купила компьютер, то искала «Люси Дэвис» в Интернете. Ответов были миллионы, конечно. Имя это распространенное.

Прежним владельцем квартиры был некий д-р Аусуэйт. Он, выйдя в отставку, уехал на юг, поближе к своей дочери, и могу только предполагать, что, как и большинство менявших местожительство в те времена, он воспользовался услугой почты при отправке корреспонденции по новому адресу. В первые шесть месяцев владения этой квартирой я вовсе не получала отправлений с неверным адресом. Потом, в течение года или около того, получала непонятную макулатуру, адресованную Д. Аусуэйту, или Дэвиду Аусуэйту, или д-ру Д. А. Аусуэйту: рекламки кредитных карточек в основном, а один раз каталог обуви. Да, еще я получила письмо, адресованное его дочери, Соне Аусуэйт. Письмо имело официальный вид, так что я отправила его дальше. В пересылке рекламок кредитных карточек я смысла не видела, как и обувного каталога, так что поступила, как поступает большинство людей: выбросила их.

Д-р Аусуэйт жил здесь десять лет и восемь месяцев. Знаю об этом потому, что, въехав, он поменял проводку и получил по завершении работы датированный сертификат-гарантию, который мне переслал мой поверенный в делах. Вот почему, когда приходило письмо, в адресе которого не указывался доктор, я знала: либо у отправителей был совершенно перепутанный адрес, либо они хватались за соломинку.

Это письмо предназначалось некоей Селене Руан, но я знала, что такая не живет здесь уже больше десяти лет, если вообще жила.

Фамилия, Руан, была необычной. На письме стоял манчестерский штамп, но обратного адреса не было, так что мне следовало либо вскрыть его, либо выбросить. Как-то неудобно было выбрасывать письмо, которое явно не принадлежало макулатурной почте. Если его вскрыть, рассудила я, то, может быть, найдется обратный адрес или иной какой ключ к тому, куда переслать письмо, обратно ли отправителю или предполагавшемуся получателю.

Конверт был коричневым, стандарта А5, в таких отправляют обратно налоговые декларации или иную казенщину, клапан у них держится на таком клее, что легко отходит безо всякого отпаривания. Я отлепила его осторожненько, не порвав. Внутри был еще один конверт, на этот раз длинный белый, сложенный с одного конца и слегка запачканный. Он также был адресован Селене Руан, но на другой адрес, в Лимм, деревушку возле Уоррингтона. Надпись на конверте была сделана черной шариковой ручкой, буквы набегали одна на другую в беспорядке, о таком иногда говорят: сумасшедший профессор писал. Адрес на коричневом конверте был написан раздельными ровными прописными буквами.

На белом конверте действительно значился обратный адрес, как я и надеялась: Р. Руан, вручить через палату «Терн», Дом Томаса Уолси, Бланчфорт-Роуд, Манчестер. Невозможность такого я поняла сразу: этого самого Дома Уолси давно нет, закрыли, а был он одной из последних уцелевших психиатрических лечебниц в этих местах, в прессе немало порицающего говорилось по поводу ее закрытия.

Как давно это было, если точно? Восемь лет? Девять? Я глянула на почтовый штемпель: впервые письмо было отправлено в 1997 году, более десяти лет назад. Неудивительно, что у него запачканный вид. Где оно пропадало все это время? Мне пришло в голову: что бы ни содержалось в письме, логика подсказывает, что срок его прочтения миновал давным-давно. Никакого вреда не будет, если уничтожить его… И все ж я понимала, что сделать этого не смогу, пока не увижу, что там внутри.

Я его распечатала, подержав над паром, когда письмо обтрепалось, эта процедура всегда требует ловкости, чтоб проделать все чисто. Я понимала, что это значения не имеет (в самом деле, кто вообще прознает, что я хотя бы получила это письмо?), однако старые привычки отмирают с трудом. Внутри конверта был единственный белый лист линованной бумаги – судя по всему, вырванный из блокнота с пружинным скреплением, сложенный втрое, чтобы, как оказалось, прикрыть фотографию. Меня дрожь пробрала от дурного предчувствия, страха даже: все это так походило на затею с Люси Дэвис (даром что на фото изображался не ребенок, а пейзаж). Размытый черно-белый снимок вроде бы озера – или широкого простора воды – с грядой низких холмов на заднем плане. Небо было затянуто облаками почти одного цвета с водой. Вид в целом был мрачный, все будто дождем пропитано, он напомнил мне турпоход в каникулы, в который я ходила, когда училась в школе в Норталлертоне. Нас было по четверо в каждой палатке, а лило беспрерывно почти всю неделю. Кто, скажите на милость, водит детей в походы по Йоркширу в ноябре?

Изображение было до того нечетким, что различить хоть одну деталь было невозможно. На листе имелась краткая записка – почерк тот же, что и на конверте:

«Селена, вот это место, по-моему, в точности совпадает с описанием в дневнике Аманды. Понимаю, тебе это трудно, и твоей маме тоже, но мне нужно знать правду. Иначе, кажется, все лишено смысла, а это, во всяком случае, хоть что-то, чтобы двинуться дальше. Дам тебе знать, если найду что-нибудь еще. Не захочешь ли ты хотя бы подумать о том, чтоб навестить меня? Я и правда скучаю по тебе, ты же знаешь.

Со всей любовью – папа».

Я почувствовала себя виноватой, скажу честно. Письмо было до того отчаянно личным, предназначено для чтения только получателем – и никем другим. Теперь я знала о том, о чем знать не имела никакого права, даром что ничто из этого не имело для меня смысла. Кто такая Аманда и почему отец Селены читал ее дневник?

Вспомнилось, какие чувства вызывали во мне письма Люси Дэвис: каждый раз после их прочтения я становилась частью ее истории. То же самое чувствовала я и сейчас.

Ни один из моих учителей никогда не считал меня наделенной воображением, во всяком случае, такого словосочетания никогда не попадалось в школьных характеристиках. У меня такое чувство, что большинство из них видели во мне до скуки взрослую девочку, никогда не блиставшую, но и не простушку, не совсем послушную, но управляемую. Однако вот вам эти армейские детки: все наглухо в себе, никаких хвостов не торчит, потому как каждый армейский ребенок знает, что торчащий хвост убить может.

Это письмо было торчащим хвостом. Чьим-то еще хвостом. Я аккуратно обернула фотографию листом и вложила их обратно в конверт. Потом вновь поместила белый конверт внутрь коричневого. Видя, что все улеглось на свои места, испытала облегчение. Во всяком случае, стала способна судить объективно. Заинтересовала фамилия – Руан. Носителей ее могло быть великое множество, думала я, даже в городе такой величины, как Манчестер.

На деле оказалась всего одна: Руан Селена, Чорлтон, Карферри-Роуд, 145. Я сверила адрес по интернет-карте и обнаружила, что дом Селены стоит в ряду небольших стандартных викторианских домиков, выходящих прямо на улицу напротив парка. Карферри-Роуд находилась в двадцати минутах ходьбы (самое большее – получаса), в пяти минутах на автобусе.

Я могла бы избавиться от письма уже сегодня, если б захотела. Всего-то и дел: наклеить бумажку с другим адресом и опустить в почтовый ящик. Могла даже вложить первоначальное письмо в новый конверт и его отправить. Тогда Селена Руан скорее всего решит, что письмо переправлено прямо из Лимма. Если и заподозрит, что его вскрывали, то винить в том станет людей из Лимма, а не меня. Не то чтобы ей было известно о моем существовании, но все же.

Впасть в паранойю легко. Всего-то и требуется одно крохотное семечко: вскрыть не тебе адресованный конверт, к примеру. Я выискала в Интернете Селену Руан, поскольку любопытство разбирало и поскольку на компьютере у меня все еще была открыта страничка с результатом поиска улицы, на которой она жила. То был жест спонтанный, необдуманный, в ответ на который я вполне могла ждать шквала ненужных результатов, как случилось, когда я Люси Дэвис в Интернете разыскивала, а наткнулась вместо этого на пропавшую девушку. Аманда Руан, как оказалось, была сестрой Селены. И числилась пропавшей с лета 1994 года, когда ей было семнадцать лет. Что делало ее моей сверстницей. В 1994 году я жила на Кипре, училась по программе «А-уровень»[45], скрыто волновалась за исход поступления в университет и впервые в своей жизни была лишена возможности надежно положиться на свое ненадежное положение армейского дитяти. Если бы мне были противны люди в моем студенческом общежитии, то пришлось бы как-то справиться с этим, поскольку все равно пришлось бы иметь с ними дело. Я не очень-то читала британскую прессу, или вообще какую-то прессу, коли на то пошло, уж, конечно же, не настолько, чтобы заметить статью про девушку, пропавшую без вести, из деревушки возле Манчестера. Я даже и в Манчестере-то не была ни разу – в ту пору не была.

Полиция ударилась в обширные поиски, задержали двух главных подозреваемых; позже обоих отпустили без предъявления обвинения. Ни тела, ни требования выкупа – ничего. Я вызывала на экран компьютера столько статей, сколько могла отыскать, что даже не приближало к тому их количеству, которое появлялось в то время. Большинство газет перешло на освещение событий в реальном времени лишь в середине 1990-х, и даже сейчас их онлайновые архивы далеко не заполнены. В Википедии (в статье об известных невыясненных случаях исчезновения людей) появилось краткое изложение дела Аманды Руан, еще несколько раз об этом упомянули на сайтах, посвященных похищениям людей инопланетянами и менее запятнанным серийным убийцам («Была ли Аманда Руан похищена НЛО?», «Была ли она неопознанной четвертой жертвой Мясника-из-Парикмахерской?»), однако, помимо этого, выпало множество перепечаток заметки в Википедии и случайных упоминаний как события 1994 года в разного рода подборках «это случилось тогда». Если бы теперь мне понадобилось что-то вроде описания по дням и неделям, в котором можно было почитать про любое дело о пропавших людях, то пришлось бы отправляться в Манчестерский архив СМИ и просмотреть с десяток тонн микропленок.

На фото Аманда Руан запечатлена либо в школьной форме (удлиненное лицо, слегка выпирающие, как у подростка, зубы, темные волосы с пробором посредине), либо в слишком просторной ветровке, с серебряными клипсами в форме шмелей на ушах. У них что, не было фотографий получше, ворчала я про себя. Спорить готова, школьную форму Аманда терпеть не могла. Я вновь извлекла письмо из конверта. Не могла удержаться. Хотелось прочесть еще раз – в свете того, что теперь мне было известно, и понять, изменило ли это что-нибудь, другими словами, стало ли больше в письме смысла. Выяснилось, что стало, и существенно больше. Отец Аманды (теперь я знала, что «Р» в «Р. Руан» значила Раймонд) явно был убежден, что место на размытой черно-белой фотографии как-то связано с исчезновением дочери. Он читал дневник Аманды не потому, что был извращенным соглядатаем, а потому, что был в отчаянии и ему не на что было опереться. Селена и ее мать противились его поискам (напомню, письмо было написано полных три года тому назад, их можно простить за веру в то, что утраченного не вернешь и надо идти дальше), однако Раймонд упрямо продолжал расследование. Возможно, по какой-то причине его мучило чувство вины; возможно, он чувствовал, что выбора у него нет. Необходимость для него заручиться одобрением Селены очевидна. Тут не просто желание помириться с дочерью. Прежде всего ему нужно, чтобы она поняла, что он делает.

Не слишком ли много я там вычитала? Я вновь взглянула на фотографию, на холодный с виду простор серенькой воды, на размытую линию деревьев. Было в том нечто тревожащее, что-то зловещее. Если бы такой вид появился на экране телевизора, а сидящий рядом с вами сказал, что там кто-то умер, вы бы не удивились. Я поняла, что сама вспоминаю тот японский фильм ужасов про шайку подростков на каникулах, про то, что они творили в домике на берегу озера. Один из ребят находит видеозапись со странным фильмом. Все, кто смотрят этот фильм, умирают.

Я фильмы ужасов вообще не смотрю. Скажем, вряд ли когда смотрела. В Википедии было сказано, что один из подозреваемых по делу о пропавшей без вести Аманды Руан выгуливал свою собаку поблизости от местной достопримечательности под названием озеро Хэтчмир. Если на фотографии было озеро Хэтчмир, то в нем точно не было ничего примечательного. Во всяком случае, насколько можно было по фото судить.

Почему Аманда описывала такое место в своем дневнике?

Ездила на свидание, скорее всего. Может, он не тем человеком оказался, зла ей желал?

Вряд ли эта версия новизной блещет, не в духе инспектора Морса[46]. Я вернула письмо и фото в конверт и решила на следующий день отправить все Селене по почте. Это ее дело, не мое.

Жив ли, думала я, еще Раймонд Руан? В телефонном справочнике он не значится, и кто скажет, что он все еще в Манчестере? Люди ведь, случается, и уезжают отсюда. Я снова глянула на обратный адрес на обороте конверта. Раймонд Руан писал Селене из психбольницы. В статьях, какие я прочитала, ничего не говорилось о нем ни как о враче, ни как о фельдшере, или хотя бы санитаре, или работнике кухни. Мне оставалось только предположить, что он был пациентом.

Слышу, как вы говорите: это же все объясняет. Вынуждена уведомить, что я с вами не согласна. В психбольницах есть люди, в речах которых смысла больше, чем у всего персонала, вместе взятого, и больше смысла, нежели у кого бы то ни было за пределами клиники. Примите это от человека, знающего, о чем он говорит.

Вопрос вот в чем: если я ей позвоню, сочтет ли она меня сумасшедшей?

Думала я о Селене, и она, конечно же, сочтет. А вы бы что подумали, если б кто-нибудь позвонил вам и сказал, что разыскивал вас в Интернете и, между прочим, у него есть почтовое отправление для вас, которое, так уж получилось, он вскрыл и прочел?