Утешители

Она вполуха прислушивалась к болтовне Барона, а тот продолжал говорить о Луизе.

– Завтра первым делом нужно будет связаться с Лоуренсом, – повторила Каролина. – У миссис Джепп нет телефона, я отправлю телеграмму. Ох, Уилли! От этих голосов было так жутко!

Теперь, бодрствуя в темноте, Каролина вспоминала их разговор и жалела о том, что попала в полную зависимость от Барона. «Нужно было остаться дома и справиться с тем, с чем пришлось бы справляться», – она снова и снова возвращалась к этой мысли. Она знала, что у нее достало бы сил. Растравляя душу признанием в собственной слабости, она с болью вспоминала последний час, и ей приходили на память обрывки разговора, который она дремотно воспринимала какой-то частью сознания. Ее на мгновение удивило, что Барон, видимо, проявляет к бабушке Лоуренса необычайный интерес. Запомнить, да еще по имени, непримечательную старую даму, с которой случайно познакомился три года тому назад, – это было решительно на него непохоже. Миссис Джепп была не из тех женщин, что производят на незнакомых людей мгновенное впечатление, и уж подавно не принадлежала к тому типу, который мог поразить Барона.

В темноте со стороны камина до Каролины донесся звук. Тюк.

Пишущая машинка. Она села, и тут последовали голоса:

Барон, видимо, проявляет к бабушке Лоуренса необычайный интерес. Запомнить, да еще по имени, непримечательную старую даму, с которой случайно познакомился три года тому назад, – это было решительно на него непохоже. Миссис Джепп была не из тех женщин, что производят на незнакомых людей мгновенное впечатление.

Каролина завопила:

– Уилли! Господи Боже ты мой, голоса… Уилли!

Она услышала, как он завозился за стеной.

– Вы звали, Каролина?

В конце концов он пришлепал и включил свет.

Каролина укутала плечи халатом, который был ей велик, в ее голубых глазах застыл испуг. Она сжимала четки, которые раньше засунула под диванную подушку в изголовье, и дрожащими пальцами вцепилась в бусины, как ребенок – в бессмысленную игрушку.

– Каролина, дорогая моя, какое дивное зрелище вы собой являете! Замрите на секунду, не двигайтесь: я пытаюсь вспомнить – некий момент, некую картину из прошлого или забытый холст – быть может, подругу моей сестры – или мою нянюшку. Каролина, дорогая моя, нет на свете зрелища более изысканного, чем напуганная женщина с четками.

Каролина повесила четки на спинку стула. У нее мелькнула мысль: «Он вульгарен», – она бросила на него внимательный взгляд и застигла его врасплох – рот и веки Барона выдавали смертельную усталость, он с трудом подавлял зевоту. «В конце-то концов, он добрый, а это все поза», – подумалось ей.

– Расскажите о голосах, – сказал он. – Сам я ничего не слышал. Откуда они раздавались?

– Вон оттуда, со стороны камина.

– Не хотите чая? По-моему, у меня где-то был чай.

– Нет, кофе. Можно кофе? Не думаю, что мне удастся заснуть.

– Мы с вами выпьем кофе. Не вставайте.

«Он хочет сказать, что тоже едва ли заснет», – подумала Каролина и сказала:

– Мне так стыдно, Уилли, простите меня. Выглядит нелепо, но на самом деле ужасно. А вы, должно быть, страшно устали.

– Кофе с аспирином. Дражайшая Каролина, вам не нужно ни за что извиняться. Мне так приятно…

Но он только что не спал на ногах. Вернувшись с кофе и бутылкой бренди на подносе, он сказал с таким видом, словно поддерживал разговор, несмотря на угрозу для жизни:

– Вы должны все рассказать мне о голосах. – Он увидел, как она извлекла из ушей ватные тампоны, но притворился, что ничего не заметил, и продолжил: – Я всегда предполагал, что в этой комнате водятся бестелесные существа, а теперь знаю наверняка. Без шуток, я уверен – безоговорочно убежден, Каролина, что вы вступили в контакт с неким явлением. Как жаль, что я не могу предложить вам фенобарбитона, это отличное успокаивающее, или какого-нибудь снотворного. Но я конечно же с вами побуду, сейчас почти пять утра…

О галлюцинациях он уже не заикался, из чего Каролина заключила, что теперь он и вправду считает ее сумасшедшей. Не переставая плакать, она послушно пила кофе судорожными глотками. Она попросила его уйти.

– Разумеется, нет. Я хочу послушать про голоса. Это и в самом деле крайне загадочно.

Попытка описать случившееся принесла облегчение, хотя ей не давал покоя тот факт, что для Барона весь эпизод был утомительным и досадным. Но ради собственного блага она безжалостно говорила и говорила. И пока говорила, до нее дошло, что Барон примирился с неизбежным, уступил обстоятельствам и внимательно ее слушает, но слушает как человек, который ищет в словах собеседника не смысл, а симптомы.

Он выяснил у нее, что стук пишущей машинки неизменно предваряет появление голосов, а иногда и сопровождает их. Сколько было голосов, она не знает. Мужские или женские? И те и другие, ответила она. Было невозможно вычленить отдельные голоса, потому что все они сливались в едином хоре. Отличить хор от одного голоса можно было только по изменению тембра.

– На самом деле, – продолжала она, подхлестывая себя и переходя на скороговорку, – такое впечатление, будто один человек разом говорит разным тоном.

– И всегда в прошедшем времени?

– Да. Голоса издеваются.

– Значит, вы говорите, что этот хор высказывается о ваших мыслях и действиях?

– Не всегда, – ответила Каролина. – и это непонятно. Он сообщает «Каролина думала или поступала так-то и так-то», а потом, случается, добавляет кое-что от себя.

– Приведите мне пример, дорогая моя. Я такой тупой – никогда не могу ухватить…

– Хорошо, – согласилась Каролина, поддавшись внезапному приступу уверенности в бескорыстии Барона, – взять хотя бы эту ночь. Я засыпала и думала о нашем разговоре – как оно обычно бывает, – добавила она, – и мне пришло на ум, что вы запомнили встречу с бабушкой Лоуренса, я еще подумала – странно, с чего бы это? И тут же услышала машинку и голоса. Они повторили мои мысли примерно так: «Ей пришло в голову, что Барон – вы знаете, мы всегда называем вас Бароном – проявляет к бабушке Лоуренса необычайный интерес». Вот что сказали голоса, а затем добавили в том духе, что запомнить, да еще по имени, пожилую женщину по одному лишь случайному знакомству за три года до этого было решительно на Барона непохоже. Понимаете, Уилли, слова тут не имеют значения…

– Вы помешались, – заявил Барон резким тоном.

Эти слова принесли Каролине облегчение, несмотря на то, а отчасти из-за того, что они подтвердили ее недуг. Было облегчением услышать от Барона, что он думает на самом деле, ничего другого она и не ожидала, это была нормальная человеческая реакция на ее рассказ. Опасаясь этой реакции, она поначалу нарочно избегала определенности, говоря о своей беде: «Стук машинки, затем голоса. Говорят в прошедшем времени. Они надо мной издеваются».

После того как ее рассказ оброс подробностями и ей заявили, что она сумасшедшая, она испытала извращенное удовлетворение и одновременно с ним удушье при мысли, что ей, может быть, так и не удастся передать другим всю реальность услышанных звуков.

Барон быстро взял себя в руки.

– Я, конечно, употребил слово «помешались» в разговорном значении. В том смысле, что все мы, знаете ли, помешаны каждый на свой лад. С легким, понимаете, сдвигом. Между нами, я имею в виду, что все интеллигенты немного тронутые, и, Каролина, дорогая моя, именно это нас так красит. Нормальные люди не заслуживают внимания.

– Разумеется, – произнесла Каролина. – Я понимаю, что вы хотите сказать.

Но теперь она задавалась вопросом, откуда взялось в его тоне столько злобы: «Вы помешались!» – так пес мог огрызнуться на муху. Она поняла, что допустила бестактность. Надо было привести другой пример.

– Меня кто-то преследует, в этом все дело, – произнесла Каролина, рассчитывая загладить оскорбившие Барона слова.

Тот, казалось, забыл, что выступает в роли заинтригованного дознавателя, проявляющего бескорыстное любопытство. Он подробно рассказал Каролине, почему и как миссис Джепп произвела на него впечатление.

– Видите ли, она своеобразная личность. Такая миниатюрная и однако же столько силы. Лицо старое, но такое живое. Миниатюрная смуглянка. Это лицо мне никогда не забыть.

«Он оправдывается», – удивилась про себя Каролина.

– В темно-синей бархатной шляпе, дорогая моя, она была такой изящной. И эти темные морщинки. Незабываемая картина.

– Три года тому назад, Уилли?

– Почти. Я хорошо это помню. Лоуренс привел ее в мою лавку, и она заметила: «Сколько тут книг!»

Барон ласково рассмеялся, но Каролина не присоединилась к нему. Она прикидывала – когда Луиза Джепп последний раз приезжала в Лондон три году тому назад, синей шляпы у нее точно не было. Каролина наперечет знала все ее шляпы. Все они покупались от случая к случаю и через большие промежутки времени. Не далее как на Пасху прошлого года она сопровождала старую даму в Хейуордс-Хит, где они полдня ходили по магазинам и в конечном счете остановили свой выбор на синей бархатной шляпе, которая так понравилась Луизе, что с того времени она всякий раз ее надевала.

– В синей шляпе?

– Вы не поверите, дорогая моя, но в синей. Я хорошо эту шляпу запомнил. Из синего бархата, плотно прилегает к вискам, и пышное черное перо сбоку. Никогда не забуду ни этой шляпы, ни лица под нею.

Точно, та самая шляпа.

Явная ложь Барона – с какой целью? – и тот очевидный факт, что рассказ о голосах каким-то образом ее спровоцировал, подействовали на Каролину: к ней начали возвращаться силы. Намек на тайну, не связанную с ее собственной проблемой, стал благодатным противоядием от ее замешательства. Она хранила спокойствие и прихлебывала кофе, зная, что избавлена хотя бы от этого второго издевательства – притворства Барона, выдающего себя за легковерного слушателя, и его сводящей с ума болтовни про оккультные явления, тогда как в действительности он только дожидался утра, чтобы сплавить ее Лоуренсу или кому-то другому. Барон мог считать, что она помешалась, однако милосердное провидение позволило ей выяснить, пусть совершенно непреднамеренно, что ее состояние представляет для него опасность. Она и в самом деле заставила его с собою считаться – вплоть до самооправданий и вранья.

Об этом она размышляла, но когда подняла на него глаза и увидела, что, несмотря на крайнюю усталость, он по-прежнему сохраняет учтивость, то снова заплакала.

– Ох, Уилли! Смогу ли я когда-нибудь отблагодарить вас? Вы так добры. Так добры, – повторила она, словно усталый ребенок, который застрял на одной фразе. – Так добры, так добры…

Она из благодарности отказалась от приобретенного преимущества и опять превратилась в обезумевшую женщину, которая ищет защиты у старого друга.

Барон, как будто сделав шаг ей навстречу и желая представить ее не в столь жалком виде, спросил:

– Что вы сейчас пишете?

– Все ту же книгу, но за последнее время не очень продвинулась.

– Работу о романе двадцатого века?

– Да. «Форма в современном романе».

– И как пишется?

– Пока что неплохо. Трудно дается глава о реализме.

Внезапно ее охватила злость: голоса нарушили ее планы. Она собиралась выкинуть из головы все личные неурядицы и возобновить работу на этой неделе, так нет же – эта мерзкая, унизительная история! Она снова потеряла контроль над собой.

– Не должно было со мной такое случиться! Такое не должно случаться с разумными женщинами!

– Как раз с разумными такое и случается, – заметил Барон. И он, и Каролина пили бренди неразбавленным.

Через какое-то время Барон сварил еще кофе, а там, слава Богу, пришел рассвет.

Барон возражал, однако в конце концов позволил ей уйти. При дневном свете она ожила, в ней пробудилась энергия, которую неизвестно откуда черпают нервные люди, причем не только вопреки бессонной мучительной ночи, но едва ли не благодаря ей. Барон возражал, однако позволил ей уйти, после того как она пообещала дать днем о себе знать. Ей не терпелось покинуть его квартиру. Ей хотелось вернуться в Кенсингтон. И связаться с Лоуренсом – он возвращается в Лондон. Дома предстоял разговор с управляющим: Каролина не сомневалась, что другие жильцы уже пожаловались на ночной тарарам.

– Домом управляет форменная скотина, – пожаловалась она Барону, собирая вещи.

– Выдайте ей десять шиллингов, – посоветовал он.

– Это мужчина.

– Ну, так выдайте два фунта.

– Может, один, – сказала Каролина. – Что ж, Уилли, огромное вам спасибо.

– Дайте два, не ошибетесь, – настаивал Барон.

– Дам тридцать шиллингов, – серьезным голосом ответила Каролина.

Барон тихо захихикал. Каролина подумала и тоже рассмеялась.

– Люблю пререкаться.

– Все женщины любят.

По дороге к метро «Хемпстед» она отправила телеграмму Лоуренсу: «Немедленно приезжай, происходит нечто загадочное».

«Голоса могут и не повториться», – подумалось ей. В некотором смысле она надеялась, что повторятся. Лоуренс вполне мог стать орудием их разоблачения, всего лишь отпустив какое-нибудь невинное замечание. На такое он был способен. Она не думала, что голоса заговорят с ней в чьем-то присутствии. Но Лоуренс предпримет расследование. Она испытывала неестественное возбуждение и чувствовала себя чуть ли не авантюристкой. Утро было ясное, солнечное. В метро она открыла сумочку, переложила фунт с десятью шиллингам в отдельный кармашек и улыбнулась: деньги для управляющего. В целом она надеялась, что голоса вернутся, дадут ей шанс установить их существование и обнаружить источник.

До Куинз-Гейт она добралась в половине десятого. Удобное время. Жильцы разошлись на службу, а управляющий еще не появился. Она тихо прикрыла дверь и на цыпочках поднялась на второй этаж.

Лоуренс не стал закрывать дверь телефонной будки, чтобы не мешать доступу воздуха и утреннего осеннего солнца.

– По-прежнему не отвечают?

– К сожалению, нет.

– Вы уверены, что правильно набрали?..

Но телефонистка уже повесила трубку. Он был уверен, что она неверно набрала номер – или, по крайней мере, Каролина отправилась ночевать в другое место. А может, пошла на утреннюю мессу.

Он позвонил родителям. Мисс Роуз не давала о себе знать. Мать была на мессе. Отец только что уехал. Он послал Каролине телеграмму с местной почты, она же сельская лавка, и, раздраженный, решил прогуляться, но пришел в хорошее настроение в предвкушении приезда Каролины в гости к бабушке. Он решил продлить свое пребывание еще на неделю. Через полчаса он дошел до коттеджа, где его ждала телеграмма от Каролины.

– На почте все перепутали, – сказал он Луизе.

– Что перепутали, милый?

– Я послал Каролине телеграмму, а Каролина, судя по всему, послала мне. Но на почте непонятно как перепутали содержание. Это – то, что я посылал Каролине, даже слова те же самые.

– Какие, милый? Прочти вслух, а то я не понимаю.

– Пойду объясняться на почту, – выпалил Лоуренс и сразу вышел. Ему не хотелось создавать впечатление, будто он скрывает от бабушки содержание телеграммы, составленной, по его признанию, из его же слов. Он перечитал текст: «Немедленно приезжай происходит нечто загадочное». Подпись – «Люблю Каролина».

На почте, где несколько соседок Луизы покупали чай и прочий товар, Лоуренс вызвал легкое оживление. Текст его телеграммы сравнили с текстом полученной. Он четко расслышал, как почтмейстер в своем закутке обратился к дочери: «Они написали одни и те же слова. Это шифр или какое-то дельце, о котором они сговорились».

Он вышел и сказал Лоуренсу:

– Обе телеграммы, сэр, полностью совпадают.

– Однако странно, – заметил Лоуренс и повторил: – «происходит нечто загадочное».

– Да, по-видимому, – согласился почтмейстер.