Окаянная Русь

Боярин Всеволожский тихо похрапывал, как будто совсем не занимала его великокняжеская судьба, укачала старика дорога. И безмятежность спящего боярина подействовала на Василия умиротворяюще. Даст Бог, всё и обойдётся. Вернёмся живые. И рука сама собой легла на матушкин пояс.

Но чем дальше отъезжал Василий Васильевич от первопрестольной, тем больше забирала его грусть.

   — Гей, дорогу! — покрикивал порой возница на зазевавшихся. — Не видишь, что ли, дурень! Князь московский едет!

И крестьянин, шарахнувшись на обочину, кланялся низким поклоном.

Дорога — это не только грязь под копытами лошадей. В первую очередь — это его, князя московского, земля, которая простиралась широкими полями, дремучими лесами, полными дичи и всякого зверья. Только сейчас, по дороге в Орду, Василий Васильевич понял, как он богат.

Золотоордынская дорога знавала времена и худшие, когда с обычным ясаком увозили в полон рабынь, пополнявших невольничьи рынки Кафы. Славянки всегда считались дорогим товаром, и богатые заморские купцы не скупились — платили щедро, пополняли свои гаремы красивыми девушками.

Всеволожский всю дорогу был неразговорчив: уткнёт нос в соболью шубу, и думы его где-то далеко от дороги и великого князя.

   — Подарки и серебро в обозе, — встряхнувшись, как воробей от снега, иной раз скажет Иван Дмитриевич. — Чего кому давать, я знаю. А ты смотри и помалкивай. А если тебя спросят, говори, что согласен. Поначалу мурз нужно задобрить, а они хорошие слова о тебе хану скажут. И только после этого к самому Мухаммеду подступать нужно. Иначе нельзя, просто так до хана не допустят. До осени можно ждать! И чем больше подарков дашь, тем дело твоё вернее. А я уж постараюсь подлезть к ним. Авось и выиграем дело с Божьей милостью.

Там, где начинались степи, проходила граница Золотой Орды. Зелёная трава с трудом пробивалась через серую грязь, чтобы неделей позже распуститься красноголовыми тюльпанами. Может, это и не цветы вовсе, а кровь русских воинов, павших за свою землю, взошла алым цветом?

Сарайчик вырос неожиданно: показались зелёные крыши минаретов, огромные мраморные дворцы, и, словно приветствие, раздался громкий голос муэдзина. Повеселел князь, сбросил с себя дрёму боярин Всеволожский, а отряд всадников, сопровождавший великого князя, затянул голосистую песню.

К хану в этот день князей не пустили, отвели им место в гостевых хороминах и наказали ждать.

Тегиня уже праздновал победу: велел князю Юрию заказать у турецких мастеров новые великокняжеские бармы, обновить великокняжеский венец. Иван Дмитриевич тоже не унывал — щедро раздавал подарки, не жалел золота и серебра и одного за другим переманивал мурз на свою сторону. Мурзы хмелели от ласковых слов хитрого боярина, благодарили за щедрое угощение и говорили всегда одно:

   — Якши! Поможем тебе, боярин. Сладко поишь, будет Василий на Москве князем.

Но то же самое мурзы обещали Юрию Дмитриевичу, и трудно было понять, чья чаша с серебром окажется тяжелее.

Иван Дмитриевич ластился к Тегине и обещал молочному брату хана золота без счета:

   — Эх, мурза, правда-то на стороне Василия Васильевича, помог бы отроку, а мы твою милость вовек не позабудем. — Боярин обнимал медвежьей лапой мурзу, и худенький Тегиня просто тонул в его объятиях. — Знаю, как ты силён, знаю, что и к хану в покои вхож, замолви за мальца словечко перед господином! — Хитрый мурза только улыбается и молча принимает из рук боярина пиалу с кумысом. — Хочешь, хоть сейчас в шапку серебро отсыплем? А хочешь, так сразу две!

Тегиня отставил в сторону надоевший кумыс и решил попотчевать себя медовухой — потянулся рукой к кувшину, а Всеволожский, угадав желание мурзы, уже наливает ему напиток в чашу. Ордынский вельможа, удобно развалившись на лавке в покоях боярина, попивал ядрёную медовуху. Напиток был крепкий, так и бил в голову. Тегиня многозначительно улыбался, но обещаний не давал — не в его характере сотрясать воздух словами. А Всеволожский, понимая это по-своему, неустанно поднимал цену — справедливо считая, что великое княжение стоит намного больше.

   — Золотую цепь, Тегиня, получишь, а хочешь — драгоценные камни.

   — Золотая цепь хорошо, только хан Мухаммед не прост!

   — И я об этом же, мурза, вот потому и к тебе подошёл. Так и быть, бери каменья драгоценные и золотую цепь.

Тегиня прищёлкивал языком, всё более удивляясь щедрости боярина, но вместо ответа Всеволожскому — опять полупьяная улыбка. Ох и крепка же медовуха у Ивана Дмитриевича! А потом, испив и наливки, он нетвёрдой походкой покидал гостеприимные палаты и возвращался в свой юрт[11].

Всеволожский, не умевший поддаваться унынию, только чертыхался вслед мурзе и без конца удивлялся его изворотливости:

   — Вот же хитрая бестия! Согласие не даёт и об отказе речи не заводит. Видать, князь Юрий крепко его прикупил. Но ничего, Василий, всё будет хорошо, один Тегиня ничего не решает. Хоть он и молочный брат хану, но помимо него у Мухаммеда ещё советники есть. Как мурзы твоё дело хану представят, так оно и выйдет. Ничего, я со всеми мурзами переговорю. Серебра жалеть не надо, князь! Иначе не видать тебе великого княжения. — И уже заискивающе, заглядывая в светлые очи великого князя: — А дщерь моя, Марфа, как тебе? Ведь вправду хороша? Вижу, по душе пришлась. — Василий смутился и почувствовал, как ядовито растекается по лицу краска, обжигая кожу. Всеволожский понимал смущение князя по-своему. — Она девка видная, всем взяла. Эх! — забавно хлестал он себя по толстым ляжкам.

Боярин Всеволожский не уставал нашёптывать каждому мурзе на ухо при встрече:

   — Что же это такое получается? Получается так, что Тегиня всеми вами управляет. — Косматая голова покачивалась из стороны в сторону, и лукавые глаза поглядывали на озадаченных мурз. — Ещё немного, и он начнёт называть себя ханом. Он мне хвастается без конца, говорит: как я хану Мухаммеду скажу, так оно и будет. Дескать, мы с ним молочные братья, и он меня всегда послушает. — Иван Дмитриевич удовлетворённо замечал, как мрачнели волосатые лица мурз; слова боярина, что зёрна зрелые, падали на благодатную почву и готовы были дать первые ростки. Боярин распалялся всё больше: — Насмотрелся я на него, бестию! Ходит по двору так, будто он в Орде первый господин. Скоро от ближних мурз потребует, чтобы его почитали как самого хана. И все против закона, шельмец, норовит повернуть. Ведь Василий Васильевич не варяг какой-нибудь на столе московском, по ханскому жалованию сидит.

Угрюмо помалкивали мурзы и сосредоточенно любовались серебром, подаренным боярином. И трудно было понять Ивану Дмитриевичу, что прячется за прищуром глаз: коварство или, быть может, сочувствие.

Однако большая часть времени проходила в ожидании, и князья могли видеть хана только издалека, когда он, в сопровождении большого числа знатных мурз, покидал дворец и уезжал на охоту.

Мурзы относились к Василию благосклонно: оказывали радушие и гостеприимство. Даже дня не проходило без того, чтобы он не побывал у какого-нибудь ордынского правителя: а здесь и соколиная забава, и долгие разговоры за столом. Но таким же гостеприимством пользовался и Юрий, и трудно было сказать, кто же выиграет этот затянувшийся спор. В одном не сомневались оба князя, что в лице заботливых мурз за ними неустанно наблюдает зоркое око хана Золотой Орды.

Через оконце в покои боярина Всеволожского задувал ветер — выстуживал тепло золотоордынских вельмож. Зябко на дворе. Иван Дмитриевич растёр ладони, поёжился. Не прибавляют тепла его разговоры с мурзами, а печь, выложенная по-русски, так и дышала жаром. Боярин взял несколько щеп и затолкал их далеко в огненный зев.

— Слышь, княже... — Боярин посмотрел на Василия Васильевича, который за весь вечер так и не проронил ни слова. — Завтра на суд к хану едем, как он решит, так и будет. Я золото приготовил, нужно будет всё до последнего отдать. Дочери в приданое я здесь цепочку золотую заказал, так и её отдам. Ничего, потом сочтёмся по-родственному.

Месяц рамазан начинался с появления молодой луны, когда серп её можно увидеть в глубоком колодце Луну встречали словно невесту: били в барабаны, неустанно звучали трубы, повсюду раздавались радостные крики.

Боярин Всеволожский ёжился от этого шума, не мог заснуть и на чём свет стоит проклинал степной край, то и дело жаловался князю:

   — Да чтоб им пусто было! Что у них за веселье такое в темень! Спрашиваю, а они говорят — пост начался. Теперь вот и не уснёшь. До утра так и будут барабанить. А потом молитва начнётся. Что у них за вера такая? Только ночью и едят. Думают, их басурманский бог в это время спит, вот поэтому за всеми грешниками усмотреть не может. А ты, Василий Васильевич, спи, к завтрашнему дню силы приберечь надо.

Вместе с тишиной наступило утро.

Василий Васильевич явился во дворец хана Мухаммеда вместе со всем двором: присутствие близких людей должно придать ему силы. У дворца уже томился Юрий, поджидая стольного князя. Шапку не снял, а только хмыкнул на приветствие:

   — Здравствуй, племяш.

Ханский дворец больше походил на величественную мечеть, чем на покои сиятельного Мухаммеда. Снаружи — белый мрамор, а внутри — персидские ковры. Высокие ступени бесконечны, и казалось, отсюда начинается путь к Аллаху. И, глядя на это величественное сооружение, верилось, как ничтожен человек перед волей Всевышнего и его судом.

Шатровая крыша напоминала восходящее солнце, на самом верху золотого шпиля сиял месяц.

Всеволожский перекрестился, привычно разыскивая глазами кресты, и, разглядев на минаретах только луну, зло сплюнул:

   — Ладно, пойдём, Василий. Бог нам в помощь.

Холопы приподняли сундуки с мягкой рухлядью, золотом и серебром и поспешили за князем следом. Стража расступилась в дверях, пропуская Василия Васильевича в покои хана. Конский волос, повязанный на концы пик, весёлым хулиганом растрепался на ветру и, шаля, коснулся горящей княжеской щеки, успокаивая.

Перед величием дворца оробел и Юрий Дмитриевич, и только уверенность Тегини добавила ему силы. Князь зыркнул на бояр, которые приотстали у громадной лестницы, и зло прикрикнул:

   — Ну, что стоите, как стадо овец! Хан дожидается. Сундуки с золотом пусть во дворец несут. Лапотники!

Хан восседал на большом троне, который своей высокой спинкой едва не упирался в потолок. Эмиры и мурзы стояли по обе стороны и внимательно следили за руками Мухаммеда. Его пальцы чутко реагировали на всё, что происходило в зале. Мухаммед то хлопал в ладоши, когда молодой музыкант заканчивал мелодию, которой развлекал хана, играя на флейте, то его руки грозно приказывали подойти ближе или прогоняли прочь. Это были руки воина, умевшего крепко сжимать саблю и искусно управлять конём.

Мухаммед был огромного роста, и приближённые вельможи к его имени уважительно добавляли Улу, что значит «большой». Хан Мухаммед действительно вырос на зависть. Так в тепле поднимается тесто, замешанное на дрожжах. Щедрым для хана оказалось солнце Сарайчика.

Холопы князей поставили к трону Улу-Мухаммеда[12] щедрые дары: справа стояли сундуки молодого эмира Василия, слева — эмира Юрия. Рабы по движению пальца Мухаммеда приоткрыли кованые крышки, и свет камней ослепил стоящих рядом мурз. Вздох прошёл по залу, а иные закачали головами, одобрительно зацокали языками. Посмотрел хан на добро Василия Васильевича — сундуков-то здесь побольше будет, правда, всё больше серебро да меха. А у эмира Юрия — золото! И трудно было предвидеть, кто же выиграет этот спор.

   — Пусть говорит эмир Юрий.

Рука хана вытянулась и остановилась на оробевшем князе. Рубин на пальце Мухаммеда заиграл красным светом, и кровавые блики побежали по его белому халату.

Юрий Дмитриевич подошёл поближе, низко поклонился и долго не поднимал головы.

   — Просителем я к тебе пришёл, хан, — наконец заговорил он. — Спор у меня вышел с племянником моим, князем великим Василием Васильевичем, который на московском столе сидит. По старине русской и по летописям древним, на стольном городе после смерти отца старший сын его княжит, потом младшие. И после того как все отойдут, на стол садится сын старшего брата. Так было завещано отцом нашим Дмитрием Ивановичем. Да вот брат мой старший, князь Василий Дмитриевич, обошёл меня в духовной грамоте и после себя на столе московском сына своего оставил. Где же справедливость, хан!

И вновь зашевелились тяжёлые руки хана.

   — Говори! — ткнул он пальцем в Тегиню.

Тегиня по праву молочного брата стоял рядом с троном Мухаммеда. Всего лишь два шага, и он может взойти на престол. Тегиня вышел вперёд и остановился рядом с князем. Если бы знать, о чём сейчас думает хан, но по бесстрастному лицу правителя никогда не узнаешь его мыслей. Чело мурзы собралось в глубокие складки, лысый череп от напряжения вспотел.

   — Эмир Юрий всегда служил тебе честно, хан. Старый слуга всегда лучше нового. И московский стол он хочет получить по справедливости, как отец его распорядился, и по твоему разрешению, а эмир Василий княжит без твоего дозволения. Я всё сказал, великий хан, — поклонился мурза и отступил на два шага назад, и тесный ряд мурз расступился, принимая молочного брата хана.

Руки Улу-Мухаммеда успокоились на коленях, он терпеливо выслушивал каждого мурзу.

Вперёд вышел старик в синем халате, сквозь редкие седые волосы проступал жёлтый череп. Ему уже нечего было бояться на этом, свете: старик пережил ненависть, любовь, зависть, всё это осталось далеко позади, и кому, как не ему, возражать всемогущему Тегине.

   — Эмир Юрий хоть и старый слуга, но скверный. А как хозяин поступает с псом, который посмел ослушаться его? Он наказывает его палкой! — Василий посмотрел на дядю и увидел, что по его лицу пробежала судорога — незавидная доля умирать перед троном хана. И московский князь почувствовал жалость к своему немолодому дяде. — Разве ты не помнишь, хан, что эмир Юрий задержал ясак со своих уделов на четыре года!

Только мудрая старость способна тягаться с властью и могуществом.

При упоминании о ясаке руки хана гневно вскинулись, он никогда не прощал неповиновения.

   — Да, я не забыл этого. Что хочет сказать эмир Василий?

Вперёд вышел боярин Всеволожский, и его огромная фигура закрыла отрока Василия от ханского взгляда.

   — Хан, разреши мне сказать вместо князя Василия?

   — Говори.

Низко наклонилась косматая голова боярина, и седые кудри разметались по персидским коврам.

   — Наш государь, великий князь московский Василий Васильевич, ищет стола своего, а твоего улуса по ханскому жалованию и по ярлыку с твоей печатью. А князь Юрий хочет забрать московский стол по мёртвой грамоте, вопреки твоему жалованию. И разве смог бы столько лет сидеть на московском столе Василий, если бы на то не было желания самого хана? — И боярин Всеволожский снова низко склонился перед троном.

   — Если великое княжение ты у эмира Василия отберёшь, хан, — вперёд вышел седой бабай[13] поддержать Ивана Дмитриевича, — значит, ярлыки твои лживы!

Хан колебался только одно мгновение.

   — Принести мне саблю, — распорядился Улу-Мухаммед.

Страж поднёс хану саблю, которая лежала на бархатной зелёной подушке. Хан повертел оружие в руках, и полоска стали показалась в его огромных ладонях игрушкой.

   — Подойдите ближе ко мне, эмиры, — приказал Улу-Мухаммед.

Оба князя приблизились к трону: вот сейчас решится то, ради чего они проделали путь до самого сердца Золотой Орды.

Замер и двор, ожидая решение Улу-Мухаммеда: хан должен вручить саблю одному из князей, и судьба великого московского стола будет решена. Со времён Ярослава Второго на великокняжеский престол всходили Александр Невский и Михаил Святой, Василий Первый и Иван Калита, Семеон Гордый. Кто же будет на этот раз?

Дядя и племянник стояли плечом к плечу. Вырос за этот год Василий, только не дотянул до Юрия Дмитриевича: дядя был ростом повыше и статью крепче. Однако и ему было далеко до Улу-Мухаммеда, который возвышался над всеми на целую голову.

Хан спустился на три ступени и оказался рядом с мурзами.

   — Брат мой, эмир Василий, — Улу-Мухаммед проявлял великодушие, обращаясь к слуге как к равному, — тебе быть на улусе моём, в Москве, великим князем.

И руки Василия Васильевича ощутили тяжесть сабли.

   — Во веки веков добра твоего не забуду, хан, — произнёс великий князь московский Василий, и губы его коснулись лезвия. Булатная сталь оказалась остра, и Василий почувствовал на губах вкус крови.

   — Ты же, эмир Юрий, будешь великому эмиру Василию младшим братом, — объявил хан Юрию Дмитриевичу, — тебе же вести его коня под уздцы до самого терема. Мурзам Бешмету и Тегине я поручаю до самого крыльца проводить моего гостя.

   — Спасибо за честь, брат Мухаммед, только не бесчесть моего дядю, сам я доберусь до терема, — пытался возражать Василий.

   — Хан не меняет своих решений!

Раздались звуки флейты, а вместе с ними заголосил карнай, наполнив покои хана лающими звуками.

   — Мудрость хана не знает границ! — восторженно отозвались мурзы.

   — Пусть же славится в веках имя Мухаммеда! — льстиво кричали другие.

Весть о решении хана Золотой Орды уже выплеснула далеко за пределы дворца, и сразу забили барабаны. Громкоголосое веселье наполняло город.

Тегиня бережно ухватил Василия Васильевича под правую руку, мурза Бешмет, седовласый бабай, подошёл с левой стороны, и неторопливо начали они выводить московского князя из покоев хана.

Меч, упрятанный в ножны, скользил по бедру и мешал идти, но Василий Васильевич больше не торопился, он попридержал саблю и почувствовал на пальцах ласку бархата.

У мраморной лестницы нарядного коня к нему подвёл Юрий Дмитриевич. Не смотрели друг на друга племянник и дядя.

   — Это подарок хана, — льстиво произнёс Тегиня.

Конь был вороной масти. Тонкими ногами он нетерпеливо рыхлил песок, поджидая нового господина. Голова у жеребца горделиво поднята, словно он знал, что украшения были заказаны у лучших мастеров в Византии, а попона подарена хану бухарским эмиром.

Величаво сходил Василий Васильевич со ступеней, а плащ, отороченный горностаем, стелился по белому мрамору.

Конь закивал головой, растрепав длинную гриву, потом доверчиво, мягкими губами, потянулся к великому князю, признавая в нём нового хозяина.

Мурзы под ноги Василия Васильевича подставили руки, и князь взобрался на широкую спину коня.

Юрий Дмитриевич не скрывал печали, совсем позабыл, что стоит без шапки и кудри на бедовой голове лохматит ветер. Виданное ли дело, князю простоволосым стоять!

Боярин Всеволожский, будто выпрашивая прощения у Юрия Дмитриевича, попросил:

   — Князь! Юрий Дмитриевич, голову-то шеломом прикрой.

Юрий Дмитриевич надел шлем, отвернулся, стараясь спрятать от мурз и бояр княжескую скорбь.

   — А теперь поехали, великий князь и брат мой старший, Василий Васильевич, — сказал Юрий пятнадцатилетнему племяннику и, взяв коня под уздцы, повёл вороного красавца в сторону терема, где остановился Василий Васильевич с челядью.

Сарайчик ликовал так шумно, будто встречал самого хана. Неустанно стучали барабаны, трубили фанфары, неистовствовал и бесновался карнай. Впереди великого князя шли бирючи[14] и громко возвещали на всю округу:

   — Мусульмане! Православные, спешите увидеть! По улицам Сарайчика едет московский эмир Василий! Народ, спешите приветствовать волей Божьей, ханской милостью московского эмира Василия!

Со всех улиц к шествию сходился народ. Однако тесно великому князю не было — расступились перед ним жители Сарайчика, а конь, горделиво потряхивая густой гривой и пританцовывая, нёс драгоценную ношу. Сейчас Василий Васильевич был выше всех: остался внизу дядя Юрий Дмитриевич и сопровождавшие его мурзы, и только хан Золотой Орды оставался по-прежнему недосягаемым.