Путь отважных

Коля знал, что сейчас до Каменского хутора было дальше, чем утром.

— Нет, ещё не скоро, — стараясь казаться как можно спокойнее, ответил он.

— Как — не скоро?!

— Так я же вас веду хорошей дорогой, — начал выпутываться Коля. — А если прямо идти, чтобы быстро… Так там дорога плохая.

— Поворачивай на плохую! — крикнул офицер.

«Пора удирать!» — подумал Николай, и, когда ему показалось, что ефрейтор не смотрит за ним, он быстро нырнул под первую телегу. Как ящерица, прополз под ней, и — под вторую.

Но сильная рука вытащила его из-под телеги и поставила на ноги. Ефрейтор отступил на шаг, с силой ударил мальчика дубинкой по спине. Рассечённую кожу жгло нестерпимо. Но Коля улыбнулся. Нужно было сделать вид, что он вовсе не собирался бежать, а произошло недоразумение.

Коля показал ефрейтору куда-то под телегу и объяснил:

— Нож… мессер. Уронил.

Ефрейтор выругался и снова ткнул Колю дубинкой в плечо. Но на этот раз не больно, а так, на всякий случай.

И вот снова он, пионер Коля Молчанов, идёт впереди немецкого отряда.

Дорога становилась всё уже и уже. Под ногами захлюпала вода. Коля почувствовал озноб и усталость. Босые ноги коченели и болели.

Сзади послышались крики. Застряла одна подвода.

— Эй, проводник! — послышался над головой голос офицера. — Где есть Каменский хутор?

— Скоро, — ответил Коля. — Плохой дороги мало осталось. Километр. А дальше хорошая.

Отряд двигался дальше. Коля никогда прежде не бывал в этих местах, но догадывался, что они идут по «Царёвому урочищу» — огромному, на десятки километров болоту.

Глухо прозвучали слова команды. Солдаты начали бросать под ноги шинели, шагая по ним.

«Ничего, ничего, — думал Коля, — урочище большое. Шинелей не хватит».

— Проводник! — донеслось из темноты. — Как долго ещё болото?

— Чуть-чуть, — ответил мальчик, — метров сто…

Солдаты ползли вперёд, по шинелям, они верили, что ещё немного, ещё чуть-чуть, и они выберутся из этого проклятого места. Рыжий ефрейтор споткнулся о кочку и уронил автомат в трясину. Чертыхаясь, он присел на корточки, держа в одной руке фонарь и шаря другой под ногами.

Коля почувствовал, что на него никто не смотрит. Он легко прыгнул в сторону на кочку, с неё — на другую. Казалось, сразу исчезла боль в ногах и даже спину как будто перестало жечь. Совсем рядом в темноте раздались выстрелы. Фашисты спохватились. Тишину прорезали автоматные очереди. И долго ещё свистели пули, срезая ветви над головой.

…Когда Коля добрался до родного села, уже светало.

Несмотря на ранний час, никто не спал. Все были на улицах.

И Коля, кроме своих родных и односельчан, увидел людей в защитной форме и с красными звёздочками на пилотках.

— Наши! — закричал он во всё горло. — Наши!

… А через несколько часов советский отряд, вступивший в деревню, пробирался к «урочищу Царёво», где барахтались в паническом страхе немцы, и вёл этот отряд пионер Коля Молчанов.

* * *

С тех пор прошло немало лет. Колю Молчанова уже редко кто называет Колей, а величают Николаем Николаевичем. Он работает лесорубом в подсобном хозяйстве лесхоза. Односельчане уважают его за трудолюбие, за рассудительность и справедливость.

О своём подвиге Николай Николаевич не любит рассказывать, разве только если попросят пионеры из школы.

По-прежнему на пригорке стоит село Барановка, только домов стало больше, да вместо старых появились новые; по-прежнему шумят деревья, раскачиваемые ветром, и рыбы плещутся в тихих водах Снова; по-прежнему узкая песчаная дорога прорезает Черниговские леса, а когда едешь по ней ночью и свет фар тускло освещает её, кажется, что она покрыта снегом. Весело играют в селе ребятишки, которые никогда не слышали артиллерийской канонады, не видели врага, топчущего сапогами родную землю.

Ник. Суровцев

ТРИДЦАТЬ КРУГОВ

Рисунки О. Шухвостова.

Метель налетела сразу. Шура нагнулся поднять варежку. Голую руку больно хлестнули ледяные иглы позёмки. Небо быстро мрачнело, тьма, казалось, неслась отовсюду.

Овцы перестали щипать траву, пятились, беспокойно оглядывались. Надо было быстро возвращаться к кошарам. В буран легко растерять овец — рассеются они по огромной, не знающей края степи, замёрзнут, станут лёгкой добычей голодных волчьих стай.

Овцы не слушались подпаска. Объятые слепым страхом перед летящим со всех сторон снежным вихрем, они сбивались в кучу, кричали, и жалобный крик этот пропадал в крепнущем вое метели. Сейчас они кинутся прочь за одной какой-нибудь овцой, и тогда прощай отара — лишь летом, среди желтеющих трав увидит кто-нибудь в степи обглоданные косточки.

— А где же Терентьев? — Шура оглянулся, всматриваясь в полутьму.

Никого не было видно. Чабан, недавно ушедший с охромевшей маткой к кошарам, ещё не возвращался.

Мальчик закричал.

Сейчас он совсем не думал о себе. Гибнет на глазах отара, а он стоит рядом и ничем не может помочь.

Тогда он решил попытаться сделать то, что делают в таких случаях взрослые, сильные чабаны. Он кинулся к старой крупной матке, схватил её за густую шерсть и дёрнул в сторону — туда, где лежал обратный путь к кошарам. Овца сильно трясла головой, злобно косила глазом, рвалась из рук. Силы её, подстёгнутые страхом, удвоились. Ноги мальчика скользили по гладкому насту, буран больно бил в лицо, застилая глаза плотным слепящим вихрем.

— Нет, — шептал Шура, задыхаясь и всё крепче сжимая влажную, густую шерсть, — не будет по-твоему.

Ноги мальчика упёрлись во что-то твёрдое. Собрав все силы, он резко рванул овцу на себя и упал, не выпуская шерсти из судорожно сведённых пальцев. Овца дрогнула и остановилась.

Рывком подобрав ноги, Шура вскочил и потащил матку за собой, всё быстрее и быстрее. Овцы помедлили и плотной массой пошли следом.

Шура облегчённо вздохнул и, освободив руку, протёр залепленные снегом глаза.

Теперь оставалось одно: продвинуться немного вперёд. Утром неподалёку работал снегопах, расчищая снег, и по его глубоким следам можно легко найти путь к кошарам.

Прошло, наверное, не менее получаса, но следов снегопаха не было. Под ногами, подламываясь и хрустя, лежал сплошной пласт.

Слева мелькнуло что-то тёмное. Должно быть, это кусты чилиги, в изобилии росшей возле дороги.

Шура подтащил матку поближе к чилиге и вдруг услышал жалобное блеяние. То, что он принял за кусты, сорвалось с места и кинулось навстречу. Это были овцы, отставшие от отары. Теперь вокруг снова ничего не было видно, кроме заснеженной, пропадающей в полумгле степи.

«Сбились с пути!» — понял Шура, чувствуя, как страх овладевает им.

Ветер усиливался с каждой минутой. Он жёг щёки, проникал в рукава, за воротник, влетал в полушубок снизу, леденил тело. Теперь даже в двух шагах ничего не было видно.

Оставалось одно: насколько хватит сил тащить матку по кругу, чтобы остальные, охваченные стадным чувством овцы бежали за ней. Первый круг, второй… Мёрзнут застывшие пальцы, холод пробирается глубже. Надо идти не останавливаясь, чтобы не растерять овец, не замёрзнуть.

В голову лезут всякие мысли. Хорошо бы сейчас очутиться дома возле печи, высокой и такой широкой, что можно лечь вчетвером. В печи полыхает огонь, слепящий и жаркий. Приятно греть у огня озябшие руки. У печи возится мама, пришёл с работы отец. Мама уже беспокоится. На дворе буран, а Шуры всё нет и нет. И отец тоже встревожен, хотя и шутит: «Не в Казахстан же он забрёл. Скоро вернётся…»

А может быть, отару уже ищут?

Медленно движутся овцы по кругу. Восьмой круг, девятый. «Как хочется спать! — думает Шура. — Прилечь бы сейчас, зарыться в густой овечий мех, переждать, пока пройдёт метель».

Пятнадцать кругов. Шестнадцатый…

Устала старая матка. Снег облепил ей всю морду. На ушах, губах, носу — везде кусочки намёрзшего инея. Устал и Шура. Холод забирается всё глубже. Он проникает в самые мелкие щёлочки.

Темнота всё сгущается, наступает вечер.

«Как же всё это случилось? — думает Шура. — Может быть, я что-нибудь недоглядел, не заметил бурана?»

Утром проснулся ещё затемно. Оделся, сбегал к кошарам. Там всё было в порядке. Овцы вели себя спокойно. День с утра выдался ясный. Никаких признаков будущей метели — ни ветра, ни ребристых снежных языков не было видно. Над дорогой мирно порхали серые куропатки. Прошагал отставший от стада верблюд, величественно оглядел отару. Вид у него был равнодушный, двигался неторопливо. Ничто его не беспокоило.

Потом одна из овец захромала, и Терентьев повёл её к кошарам. Шура вывел отару к траве, густо торчащей из-под снега. Только что прошёл снегопах и ободрал наст с заснеженного пастбища. Теперь даже ягнята могли свободно находить здесь корм. Пока овцы паслись, Шура не раз поглядывал на небо — ничто не предвещало непогоду…

Ещё один круг… двадцать третий. Если бы можно остановиться, спрятать за пазуху застывшие руки!..

Шура идёт, еле передвигая ноги. Какой это круг? Кажется, тридцатый. И тут мальчику показалось, что он слышит голос человека.

С неожиданной силой Шура рванул завязки ушанки и прислушался. Редко блеяли овцы, снежная крупа с шумом била в твёрдый наст. Больше ничего, ни звука.

На этот раз крик донёсся с другой стороны. Щурясь от летящего снега, Шура сложил руку козырьком, вгляделся. И увидел, как из темноты показались бегущие человеческие фигуры…

Кто-то ласково разжал задубевшие Шурины пальцы и начал крепко растирать их.

Шуру окутало что-то большое, мягкое. Тепло медленно поползло по телу. Мальчик открыл глаза. Над ним наклонилось опушённое снегом лицо отца. Отара уверенно двигалась вперёд, и во главе её ровным широким шагом шёл чабан Терентьев.

Это случилось на востоке Саратовской области, у самой границы Казахстана. Пионер Шура Забродин из совхоза «Горькореченский» занесён в Книгу почёта пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина.

М. Мосякова

РЕБЯТА ИЗ ЧИН-ЧИНА

Рисунки Б. Коржевского.

Высоко в горах вьётся узкая, пешеходная тропа. Кажется, нет ей конца-краю… И кончается она где-то далеко-далеко у самого неба… Идёшь по этой тропинке в горы, и кругом, куда ни поглядишь, деревья, деревья да густой зелёный кустарник.

И вдруг совершенно неожиданно из-за деревьев появляются беленькие домики. Они так расположились на крутом склоне горы, словно это не гора, а лестница, и каждый домик стоит на одной из её ступенек.

Вот так выглядит село Чин-Чин.

«Чин-Чин» — по-армянски значит «Прекрасное место».

— Какое чудесное название у вашего села! — говорят обычно люди. — Ведь это действительно прекрасный уголок.

«Чин-Чин» — такое название дали селу много десятков лет назад. Но старожилы считают, что тогда кто-то просто зло пошутил.

Конечно, это место было и прежде таким же красивым, как сейчас, но люди жили там так трудно, что название села «Чин-Чин» звучало как насмешка.

В это затерянное в горах селение годами никто не приезжал. Да и сами жители Чин-Чина тоже редко спускались вниз, в долину. В дождь и непогоду горные тропинки становились совсем непроходимыми, и люди жили тогда отрезанные от всего мира. Земля на горных склонах была каменистой, неплодородной. Каждый обрабатывал свой клочок в одиночку, и то, что люди потом собирали, нельзя было даже назвать урожаем…

По-настоящему прекрасным местом — Чин-Чином село стало только после Великого Октября. Когда люди стали трудиться все вместе, сообща, и каменистая почва поддалась, а потом на помощь пришли чудесные машины: тракторы, комбайны, сеялки, молотилки…

Из года в год богател колхоз: увеличивались тучные отары овец, а склоны гор покрывались новыми фруктовыми садами, табачными плантациями.

Вместе со взрослыми старались сделать своё село лучше, красивее, богаче и ребята-школьники.

Вот о них, об их делах, мы и собираемся рассказать.

Обыкновенные помидоры

Всё началось… с помидоров, с обыкновенных помидоров…

Их привёз однажды из Еревана отец Маруси Айрапетян, а на другой день Маруся угостила ими своих школьных товарищей. Угощение понравилось всем ребятам, хотя каждому досталось лишь по небольшому ломтику.

— И почему это у нас в колхозе помидоры не растут? — вздохнула лакомка Астмик.

А Размик тут же предложил:

— Давайте посадим их на своём школьном участке!

На эти слова никто не отозвался: все уже давно привыкли к тому, что их товарища чуть не ежедневно осеняют всякие идеи, о которых он сам очень скоро забывает. Поэтому ребята зачастую не принимали его слов всерьёз.

Так, наверное, случилось бы и на этот раз, но неожиданно Размика поддержал серьёзный, рассудительный Гера Кочарян.

— По-моему, об этом стоит подумать, — сказал Гера. — Ведь это будет очень интересный опыт…

Тут ребята зашумели, заговорили все разом: конечно, дело хорошее. Но где же мы посадим помидоры? Ведь на нашем пришкольном участке уже нет места.

— Ив колхозе тоже свободной земли нет, — сказал Размик.

— Надо подумать, — ещё раз повторил Гера.

Прошло несколько дней. Размик и другие ребята уже и думать забыли о помидорах, а Гера вдруг сказал: