Книга Одиночеств

Потом мы пошли в гости к ее соседям студентам, но соседи по случаю праздника были совсем уж нетрезвые, почти неживые, поэтому быстро стало скучно, и мы ушли.

Ленке, как было сказано выше, мама строго-настрого велела ночевать дома, поэтому возвращаться мне пришлось в одиночестве.

В подъезде, еще на первом этаже выяснилось, что вой продолжается. По мере приближения к нашему пятому этажу, меня охватывал настоящий ужас: жить на фоне этих звуков было невозможно, а деться, собственно говоря, некуда.

Стук и звонки в соседскую дверь опять ни к чему не привели. Из-за прочих стен доносились добродушные застольные ругательства, любительское хоровое пение сытых-пьяных советских людей и нечеловеческие вопли персонажей патриотических кинофильмов. Вроде бы ничего особенного, но вместе это производило душераздирающее впечатление.

Через пару часов до меня наконец доперло, что можно заткнуть уши комочками ваты. Это гениальное открытие позволило мне проспать до утра.

Поутру вой продолжался. Марсик умолк только вечером, когда приехали милиционеры и взломали дверь. Выяснилось, что дядя Павлик умер, и Марсик выл над его телом. Соседи, оказывается, весь день звонили в милицию, но их посылали. Дескать, праздник, 7 ноября, не до того.

Потом нарисовались какие-то родственники дяди Павлика, его похоронили, квартиру заперли до лучших времен (там, как я понимаю, был прописан кто-то из родни, поэтому государству не обломилось). А Марсика, по свидетельству соседки тети Маши, усыпили в ветеринарной лечебнице.

Эта книга посвящается Э.,

который был рядом, когда в доме моем впервые завелся зверь яибусь.

Яибусь — маленькое мохнатое существо сумеречной масти. Голова у яибуся непропорционально велика, тело хрупкое и как бы декларированно незначительное, неприметное. Зато хвост у яибуся очень длинный, конец его невозможно увидеть. Авторитетные специалисты утверждают, что кончик хвоста яибуся сокрыт в Мировой Бездне, а потому хвост можно считать бесконечным.

Живет яибусь в доме под половицей, питается трудовым потом надомников. В офисах почему-то не заводится. Вероятно, опасается Тайных Обрядов Верховных Офис-менеджеров, о которых рассказывают Страшное.

Увидеть яибуся можно на исходе недели кропотливого, нескончаемого труда.

Эта книга посвящается девочке тринадцати лет,

что привязалась ко мне однажды за городом в ходе вымороченного, чужого именинного пикника. Девочка тоже была совершенно чужая; даже имени ее не знаю.

Дети на меня, как мухи на мед, слетаются почему-то. Чуют легкую добычу.

— А кем ты работаешь? — спрашивает ребенок.

— Никем, — говорю. Благо это правда.

— А ты, наверное, учишься? — спрашивает находчивый ребенок.

— Нет, — отвечаю, — не учусь я нигде. Бездельничаю.

— Ну, — предполагает ребенок, — у тебя, наверное, маленькие дети?

— Нет у меня никаких детей, ни больших, ни маленьких.

— Ой, — огорчается ребенок. — Что ж так плохо-то все?

— Да нет, — говорю, — ничего. Мне, — говорю, — нравится.

И что делать прикажете?

Вот, вырастет еще одно поколение — и с кем мне дружить? Опять с инопланетянами? А?

Эта книга посвящается Аленке,

которая помогла мне понять, что все мои странствия были погоней за запахами.

Глупо ведь думать, будто я люблю, скажем, Германию. Люблю я, конечно, несколько характерных тамошних букетов: шампунь для пола + молотый кофе + выпечка + кожа + дым — на вокзалах; речной ветер + выхлопные газы + молотый кофе (куда от него денешься?) + жареное мясо + еще что-то неизвестное мне — в городах; влажная земля + трава + хвоя + древесная кора + дезодоранты местных дриад — в лесах.

— Всего-то? — спрашивала Аленка.

Да. Всего-то.

Среди ароматов, за которыми я охочусь, как Парфюмер за флюидами прекрасных дев, особую ценность имеет запах первого весеннего ветра, так называемого «первого дуновения весны». Он бывает не обязательно раз в год; по крайней мере, в наших местах, где оттепели быстро сменяются морозами, а морозы — оттепелями, раз пять за сезон — почти норма. И все же маловато будет.

Мечта идиотской жизни моей — переезжать с места на место, чтобы раз в месяц попадать на начало весны. Пару раз мне удавалось что-то в таком роде: попасть в январе в Крым, в феврале — в Будапешт, в марте — в Киев, а потом вернуться в Москву и там тоже быстренько свое унюхать. Но вот, может быть, в апреле надо в Рейкьявик или в Сыктывкар, скажем? И еще куда-нибудь в мае. И потом — в Южное полушарие.

Московскому Одиссею имеет смысл возвращаться домой раз в год, где-то в начале апреля. Дня на три, не больше. Разогнать очередную армию Пенелопиных женихов, спросить про отметки сына, принять душ, побриться, вдохнуть полной грудью и в путь. Нечего рассиживаться.

Эта книга посвящается Ж.,

который однажды, напившись до утраты стыда и обретения памяти, рассказал мне о своем детстве, куда более паршивом чем в среднем по стране.

Говорит:

«Однажды свинью резали. Меня тогда со двора прогнали, чтобы не смотрел».

Пауза. Добавляет:

«Лучше бы они меня прогнали, когда жизнь свою жили. На такое детям действительно смотреть нельзя».

Эта книга посвящается моим дедушкам, Джону и Ивану,

которые оставили мне в наследство лютый нрав да огненный взор — и, увы, ни единой сабли.

Приступы неконтролируемой ярости, как гласит семейное предание, привносили приятное разнообразие в жизнь моего блудного эстонского прадеда (мамин дедушка) и буйного польского деда (папин отец). Прирожденные берсерки они у меня.

Счастье, что увидеться нам троим не довелось: небось поубивали бы друг дружку. А так все в порядке: я дедушек заочно люблю и, конечно, романтизирую.

Против природы не попрешь. Ярость и гнев — первая, естественная, утробная моя реакция на всякое проявление глупости человечьей. То есть на девять событий из десяти, в среднем.

Прежде было, скажем, девятьсот девяносто девять из тысячи, но в последнее время удалось свести к минимуму общественные свои связи. Полегчало. Всего-то девять глупостей из десяти; примерно пять из этих девяти — мои собственные, было бы из-за чего на Мировом Древе распинаться!

В отличие от дедов, я стараюсь вести себя прилично. И ведь получается, почти всегда. Все более-менее под контролем. Вовремя сделанный хладный смайл спасает кучу времени и нервов. Дыхательные техники очищают организм от обломков внутренних разрушений. Чувство юмора позволяет получать удовольствие от этих незамысловатых процедур.

Но внутренняя честность требует, конечно, совсем иного поведения. Первый сладостный миг ослепительной ярости чудо как хорош. Зубы чешутся, как у щенка. Самоконтроль — разновидность вранья, как ни крути. Хотя полезная, конечно, в быту наука.

Если верить Бардо Тедол, дивной инструкции по выживанию после смерти, в следующем воплощении я, конечно же, попаду в мир асуров. Это такая тибетская Вальгалла, только без мяса и пива — чистое, не замутненное обжорством и бытовым пьянством мочилово, огненный адорай для гневливых. Буду там сражаться на каких-нибудь ятаганах с утра до ночи — чем плохо? С такой наследственностью, мне в любом случае ничего больше не светит.

К тому же мне приятно думать, что там, в мире асуров, у нас семейная династия. Дедушки дадут мне фамильный парабеллум и покажут, куда нажимать.

Словом, они могут на меня рассчитывать — some time, next life.

Эта книга посвящается чайному мастеру Леше,

после беседы с которым мне приснился сон следующего содержания:

Мастера Сновидений из «…» очень друг друга любят и уважают, а потому меж ними никогда не бывает споров и ссор. Зато существует традиция дружеского соревнования, которое длится на протяжении многих тысячелетий.

У всякого Мастера Сновидений из «…» есть помощник из числа учеников, который сопровождает Мастера повсюду. Дело чести всякого Мастера Сновидений — придать своему сопровождающему необычный, диковинный вид. Чего только не придумывают: и костюмы заморские на них надевают, и прически высокие мастерят, и перья с цветами вплетают, куда только можно. Потому что, когда два Мастера Сновидений встречаются на узкой тропе в горах «…», дело обстоит так: чей помощник меньше похож на человека, ТОГО И СОН.

Этот сюжет приснился мне в виде телевизионной передачи, что-то вроде «Клуба кинопутешествий». Чуть позже диктор скучным голосом добавил, что именно с этим обычаем и связано желание колдунов и прочих шаманов иметь у себя в помощниках демонов, духов, джиннов. Потому что из человека, даже любимого ученика, такое чудище, пожалуй, не изобразишь…

Эта книга посвящается Гаяне,

которая не единожды гримировала меня и прекрасно знает, что поверх лица у меня находится рожа.

Она вполне заурядна, зато подвижна, растяжима и вполне бесстыжа.

Зато под рожей у меня расположено лицо. Оно прекрасно и удивительно.

Впрочем, его мало кто видел.

Эта книга посвящается З.,

который учил меня, злобное, малолетнее (в ту пору) существо, любить жизнь.

Аргументировал так: все равно ведь выебут, так пусть уж — по большой любви.

Поэтому (и только поэтому) святым легче живется.

Эта книга посвящается Наташе и Гале,

которые учились со мною в университете.

В тех редких случаях, когда мне удавалось заставить себя посетить лекцию, они почему-то неизменно оказывались где-то поблизости. Как я понимаю, нас роднила привычка устраиваться в задних рядах.

Это, конечно, потому, что знания нам были до фени. Меня в ту пору все больше занимали всякие глупости вроде экзистенциального ужаса, а девочек, понятно, любовь.

Но любовь у девочек была не простая, а, можно сказать, виртуальная.

Галя была влюблена в киноактера Никиту Михалкова, а Наташа — в киноактера Андрея Харитонова (он играл главную роль в умеренно культовом кинофильме тех времен «Овод», если кто помнит).

Как существа творческие, Галя и Наташа не удовлетворялись безобидной мастурбацией в девичьих горенках (черт их знает, может, и вовсе пренебрегали такой возможностью). Вместо этого они писали лирические истории о своей виртуальной счастливой жизни с возлюбленными. Именно этим они и занимались на лекциях, вместо того чтобы впитывать знания.

Потом они обменивались текстами, читали, обсуждали.

До поры до времени смысл происходящего был мне неясен. Мы с моим экзистенциальным ужасом и без того неплохо проводили время, читая бледные перепечатки «Тибетской Книги мертвых» и прочую прекрасную метафизическую хренотень. Девочки Галя и Наташа казались мне идеальными соседками: тихие, бледные, красивые, они мне совершенно не мешали, а, напротив, услаждали остекленевший от Э. У. взор.

Но в один прекрасный день случилось Культурное Событие.

Девочки Галя и Наташа, одурев, вероятно, от герметичности своей мини-секты, взалкали контактов с окружающим миром.

В качестве полномочного представителя окружающего мира они избрали меня.

У меня в ту пору была среди сокурсников сомнительная слава местного мастера слова (хотя никто, в том числе и я, не смог бы объяснить, в чем, собственно, выражается упомянутое «мастерство»). Вероятно, просто Э. У. в безумных очах светился, наводя окружающих на мысли о Страшном.

В результате Галя и Наташа вручили мне свои рукописи с просьбой прочитать и высказать замечания. Речь шла, понятно, не о содержании, а о «литературном качестве» их любовных эпопей.

Мне, ясен пень, было любопытно, да и лестно, чего греха таить. До той поры окружающие никогда не спрашивали моего мнения о литературных достоинствах их произведений. Только ошибки просили проверить на письменных экзаменах, но это, как мы понимаем, совсем не то.

В результате переговоров, в моем распоряжении оказались две общие тетрадки. В черной глянцевой обложке и в коричневой матовой. Какая была чья — не помню.

Прочитать мне удалось только несколько первых записей. Галиных, судя по тому, что речь там шла об актере Никите Михалкове. История о том, как они с Галей ехали в поезде, а за окном было поле с ромашками, которые понравились Гале. И тогда актер Никита Михалков нажал на стоп-кран, остановил поезд и нарвал Гале ромашек. А потом заплатил штраф, потому что богатый. И все, счастливые и довольные, поехали дальше.

Дочитать эту неземную красоту до конца или открыть вторую тетрадку с аналогичными описаниями виртуального романа у меня, понятно, не хватило гражданского мужества. Экзистенциальный ужас — это одно, а бытовой, понятно, — другое. До принятия бытового ужаса я и по сей день дорасти не могу.

Мне как-то удалось вернуть эти тетрадки девочкам, как-то отбрехаться, как-то пробормотать, что, дескать, все хорошо, как-то не обидеть. У меня в ту пору был злой язык и вполне каменное сердце, но было ясно, что некоторые вещи нельзя делать. Например, бить ногами умирающих детей — что-то в таком роде.

Потом мне пришлось учиться читать свои ксерокопии, сидя не в последних, а в первых рядах: горячий шепот Наташи и Гали сводил с ума, отвлекал от привычных и уютных размышлений об экзистенциальном ужасе.

Но, в общем, как-то обошлось — для меня.

Эта книга посвящается Наде

Уж она-то отлично знает, что бывают такие дни, события которых лучше бы записать подробно, слово в слово, близко к тексту, делу и телу, а потом вычеркнуть на фиг. Словно и не было ничего.

Впрочем, такие дни быстро проходят.

Хуже другое: я подозреваю, что такие жизни тоже бывают.

И даже часто.

И не удивлюсь, если почти всегда.

И вот это, конечно, пиздец.

Эта книга посвящается Ире,

которая придумала дивную телегу про жизнь человечью.

Рассказывает она ее так:

Человек учится жить, как девочка учится вышивать.

Делает какие-то стежки неумелые, потом у него начинает что-то получаться. И вот уже вполне бойко вышивает крестиком и гладью, цвета новые добавляет, только не знает, какой узор должен быть. Тычется наугад, цветочек какой-нибудь норовит изобразить. Получается криво. Но что-то все же получается.

Следующий этап: человек вдруг видит, что на его куске ткани вычерчен нужный рисунок. Оказывается, нужно было просто приглядеться как следует. Ему становится совсем легко и просто: былое умение при нем, а проблем никаких — ясно теперь, куда каким цветом тыкаться. И вообще все ясно.

— Потом, — говорит Ира, — с некоторыми людьми случается, что их ткань снова становится чистой. Нет никакого узора больше. Тут впору растеряться, но былая сноровка спасает: осторожно, стежок за стежком, наш герой начинает вышивать новый узор, по собственному эскизу. У него получается. Иногда получается очень круто.

И вот, — заканчивает Ира, — наконец наш вышивальщик предстает перед некой «небесной экзаменационной комиссией».