Книга Одиночеств

Объясняю.

Это на телефонном аппарате старого образца, с вертящимся диском нужно было набирать. Ноль по-человечески, а дырочку, что над девяткой, довести до пятерки и сразу отпустить. Восклицательный знак.

Считалось, что таким образом можно дозвониться в ПУБЛИЧНЫЙ ДОМ. Мы много раз звонили по этому номеру из телефонов-автоматов (домашних телефонов тогда почти ни у кого в нашем районе не было). Иногда нам отвечали: «Скорая помощь» или «Милиция». У кого дома есть телефон с диском, может поставить эксперимент и понять почему.

Но в ту пору мы думали, что нас разыгрывают. Думали, в публичном доме распознают детские голоса и шифруются, чтобы мы отстали.

Мы, понятно, не отставали. Про публичный дом, собственно, у нас в ту пору тоже была легенда. Одноклассники мои уверяли, что это такое место, куда ходят ЕБАЦЦА семейные пары, если не хотят детей. То есть, если дома станут разврату предаваться, дети будут. А если в специально отведенном месте — не будет никаких детей. Так мы почему-то думали.

Мы дразнили взрослых своим тайным знанием. Иногда кричали громко на улице, в толпе: «Ноль-девять-до пяти!» — и убегали. Один раз у меня хватило храбрости крикнуть ТАКОЕ в школьном коридоре, в присутствии учителей. Одноклассники смотрели на мой героизм с жалостью, думали, сейчас четвертуют меня на месте. Но обошлось. Теперь понятно почему, а тогда казалось — повезло, ангел-хранитель вступился.

А на современном кнопочном телефоне такое фиг наберешь.

Жалко детей.

Эта книга посвящается С. И.,

который подарил мне замечательную формулу: «Дуракам коан не писан», после чего мы с ним покурили, поговорили и решили, что есть, строго говоря, всего два способа прожить человеческую жизнь.

Нулевой (он же 22-й) Аркан Таро «Дурак» четко и недвусмысленно описывает такое положение вещей. Можно быть дураком, но полагать себя умнее всех. Или умнее многих. Или, если нет больших амбиций, просто «себе на уме».

Так делают почти все.

А можно быть дураком и четко понимать: да, вот я тут у нас совсем дурак получаюсь. Носить свой шутовской колпак, как лейтенантские погоны: гордиться особо нечем, но и горевать нет причин. Служба такая, ничего не попишешь.

Так мало кто делает, но встречаются все же герои.

Хорошая новость для нас, дураков, заключается в том, что третье всегда дано. Каждому — свое, понятно.

Скверная новость для нас, дураков, заключается в том, что найти это самое «свое», «третье», нам ума не хватает.

Зато некоторым хватает удачи. И это опять-таки хорошая новость. Третья, заметим, по счету.

Эта книга посвящается Марьяне,

которая давным-давно умерла.

Зато недавно приснилась мне и рассказала, что ее иногда отпускают сюда, в жизнь: в церковь сходить. Дескать, у них, в мире мертвых, никаких религиозных институций нет, но некоторые покойники все равно в Бога верят, как при жизни. Таких отпускают сюда помолиться. Входят в их положение.

Звала меня за компанию в какую-то невнятную Лавру, но я по храмам даже наяву не хожу. Марьяна меня упрекала. Дескать, у нас, живых, тут все условия, а мы не пользуемся, дураки глупые.

Среди прочего Марьяна рассказала мне, что они «с компаньонками» (ее выражение), чтобы как-то насытить свою мертвецкую культурную жизнь, придумали конкурс на самый печальный «входной стишок». Оказывается, многие покойники, попадая в загробный мир, первым делом читают стихи. Некоторые — свои, некоторые — чужие. И Марьяна с подружками решили придать этой нелепой традиции какой-то дополнительный культурный статус.

Вот такое нонче Бардо, вот такой у нас Тедол.

Эта книга посвящается Яше,

который подарил мне на семнадцатый день рождения томик Пу Сун Лина и скрасил мое затянувшееся отрочество рассказами про духов, монахов и лис-оборотней.

Но вот какого сюжета у Пу Сун Лина не нашлось:

Лиса-оборотень покупает (по дурости, из любопытства или прельстившись дешевизной) талисман от лис-оборотней. Приносит в дом, ставит где положено. И тут же изгоняется, ясен пень. Хочет вернуться, а в доме талисман. Хороший талисман, качественный. Охраняет на славу.

(Вот примерно так я и живу, ага.)

Эта книга посвящается Инне,

которая любит звонить мне по телефону, рассказывать содержание своих снов и спрашивать: что это означает?

Почему ей это так интересно? По мне, так называемые «сонники», которые позволяют любопытствующим человекам по содержанию снов предсказать ближайшее будущее, совершенно бесполезны. Будущее большинства обывателей и так вполне очевидно; людям скорее нужны техники, позволяющие искренне не знать, даже не догадываться, как пройдет завтрашний день. Но это, конечно, очень сложная задача.

Зато как интересны и полезны были бы «сонники», которые позволяют по событиям дня определить, что человек увидит во сне. Как ни крути, а сны обычно куда более причудливы и непредсказуемы, чем жизнь наяву. И в общем неплохо бы заручиться возможностью на них влиять.

Ну вот, например:

— если наяву долго разглядываешь предметы синего цвета, во сне будет ночь;

— если наяву играешь с чужой кошкой, во сне придется иметь дело с неприятными, но искусными любовниками;

— если наяву пишешь письма, во сне не увидишь их адресатов;

— если наяву много ездишь в автомобиле, во сне места действия будут сменяться сами собой, без дополнительных усилий сновидца.

И так далее.

Эта книга посвящается Диме,

моему соседу по коммунальной квартире, хроническому алкоголику.

Дима был лысым, синеглазым пенсионером, на первый взгляд тихим и безобидным.

По утрам он обретался во дворе, на ступеньках пункта приема стеклотары. Там у местных выпивох был своего рода английский клуб, закрытое мужское сообщество, членство в котором считалось престижным среди прочих пьющих граждан. Выгоды очевидны: близость к источнику дохода, возможность культурного общения с такими великими людьми, как работники приемного пункта, возможность укрыться от ненастья и еще по мелочам.

Чужих с этих ступенек гнали, беззлобно, но и безапелляционно. На моей памяти в этом элитарном обществе появилось лишь одно новое лицо: совсем юный инвалид-афганец. Пожилые алкашики приняли его в качестве «сына полка», баловали, оберегали по мере сил от бытовой жути. Но речь не о нем, а о Диме.

Днем Дима, как правило, возвращался домой, варил серые макароны на кухне, а потом запирался в своей комнате. То ли спал, то ли смотрел телевизор.

Зато по ночам он жил исключительно духовной жизнью. В это время суток душа его смятенно металась по закоулкам мясной темницы, побуждая прочую тушу педантично воспроизводить эти метания в материальном мире.

То есть Дима непрерывно бегал по комнате, а заполночь так и вовсе выскакивал в коммунальный коридор.

Следует отметить, что в домашней обстановке Дима носил голубое нательное белье и по коммунальному коридору скитался исключительно в таком виде. На робкие протесты соседок говорил: «Это домашняя форма одежды пожилого человека!» На что они, женщины, в сущности простые, вербальным хитростям не обученные, не находили резонных возражений.

В ходе ночных метаний Дима обычно общался с космосом посредством громкого говорения выстраданных слов. Чаще всего он кричал в пространство лирическую фразу: «А бабы-то и нет!» — а потом на какое-то время умолкал, прислушивался. Вдруг, дескать, небесам есть что ответить на его вопль?

Небеса, надо сказать, в конце концов не выдержали стонов одинокого сердца и послали ему красивую толстую подругу по имени Женя.

Женя оказалась роковой женщиной: первым делом она отучила Диму от голубого нательного белья. По крайней мере, вскоре после ее появления мой сосед стал метаться по коридору в розовых ситцевых трусах и белой майке.

Потом Женя исчезла из Диминой (и, соответственно, нашей коммунальной) жизни, но привычка к ношению ситцевых трусов у Димы, увы, осталась.

Будучи существом возвышенным, Дима не смог существовать в рамках иной бельевой стилистики и тихо умер где-то в начале девяностых.

Эта книга посвящается Ивану Сергеевичу,

который спас мне жизнь и строго-настрого велел посидеть полтора месяца на диете (совсем, к слову, не жесткой).

И что ж?

Прежде в жизни моей случалось всякое. И органы тела отягощались злом, и родные-близкие спешно удалялись в Аид, и юношеские любови завершались церемониальным увяданием пасленовых, и финансовые пропасти отверзались, заверзаться никак не желая, — в общем, нормальная культурная программа пребывания в земной юдоли.

Так вот.

Никогда прежде не изливалось на меня столько людского сочувствия. Никогда еще не жалели меня так обильно и искренне. Никогда не сопереживали мне столь глубоко. Словно бы человек и правда специально создан для поедания злаков и свинины, а прочее — так, чепуха, необязательное заполнение паузы между трапезами. Словно бы всякое мыслящее существо, временно исключенное из процесса поедания злаков и свинины, должно испытывать непреодолимые душевные страдания. Словно бы перед лишенным злаков и свинины разверзаются адские бездны.

Впрочем, возможно, так оно и есть. А я просто не могу постичь тайного смысла бытия. И лютою мукою не мучаюсь лишь по причине примитивности собственного устройства, как некая одноклеточная зверушка-инфузория. Иных объяснений у меня нет.

Эта книга посвящается Мэри (Мерси) Шелли,

автору первой популярной Теории Виртуальной Личности, которая, к слову сказать, совершенно меня не устраивает.

На мой-то взгляд, идеальный пример создания виртуальной личности приводит Юнг, рассуждая о Святом Павле: «Если бы Святой Павел считал, что он лишь странствующий ковровщик, он не стал бы тем, кем стал. Его подлинная и полная смысла жизнь опиралась на внутреннюю убежденность, что он — посланник Господа. Кто-то мог бы увидеть в этом манию величия, но такая точка зрения меркнет перед историческими фактами…» — и далее Юнг создает потрясающую по своей силе, емкую, безупречную формулировку: «Миф, овладевший им, выделил его из простых ремесленников».

Вот оно: миф, овладевший. Идеальная виртуальная личность — это и есть человек, позволивший мифу овладеть собой. Отдавшийся мифу, если угодно. Или же мифом изнасилованный (да-да, бывает и так).

Масштабы мифа зависят как от масштабов исходной личности, так и от текущей стратегической (или даже тактической) задачи. Они, масштабы, не имеют в данном случае принципиального значения: мы говорим не о масштабах, а о методе. О совершенной технике создания виртуальной личности, если угодно.

Поехали дальше.

Текст — сновидение наяву для ленивых; интернет с этой точки зрения — псевдомагическое пространство для встречи таких псевдосновидцев. Идеальная, чрезвычайно удобная для них площадка, но и только.

В этом пространстве можно оперировать лишь высказыванием. В этом пространстве всякий желающий предъявить публике миф, овладевший им, может довольствоваться вербальным описанием своей трансформации. Ему не придется предъявлять телесные, так сказать, доказательства: левитировать, вырабатывать пот, благоухающий ладаном, воскрешать мертвых, гулять по воде и обращаться в волка в час полнолуния. Одину больше не нужно истекать живой кровью на Мировом Древе; достаточно написать вдохновенный, достоверный отчет о том, как он, черт побери, там висел. Другое дело, что и качество «меда поэзии», принесенного из такого путешествия, вызывает сомнения у непредвзятых экспертов.

Фуфло это, честно говоря, будет, а вовсе никакой не мед.

Эта книга посвящается В.,

которая однажды сказала, что выдуманные персонажи вроде меня и еды настоящей не заслуживают. И приготовила мне самый настоящий Завтрак Мистификатора.

Это выглядит так.

Фальшивый хлеб (круглая лепешка из замордованных пекарями-авангардистами злаков) мажется фальшивым сливочным маслом (суперлегкая «Долина Сканди»), сверху кладется фальшивая черная икра («Посольская», из филе осетровых и других рыб).

Запивать можно фальшивым чаем (травяным, без примеси чайного листа), подсластив его фальшивым сахаром фруктозой.

Да-да. Удивительная вышла гадость.

Но в теле моем воцарилась дивная, нечеловеческая гармония.

Потом, правда, прошла.

Эта книга посвящается Валериану Сомову,

который прежде меня увидел тайную, темную сторону Петербурга и поведал о ней всем, кто имеет очки, чтобы читать (но не глаза, чтобы видеть).

Прежде не было ему веры, но теперь и мне стало ведомо, что ежели ночью темной ускользнуть не прощаясь из публичного места, немного походить по слякотному Невскому прошпекту, а потом свернуть в первый попавшийся темный переулок, то и выйдет, оказывается, полный Крауч-энд.

То карла женского пола дорогу перебежит, то, напротив, высокий тощий субъект, чья рожа обставлена на манер Дуремарьей, в глаза заглянет, промычит с мукою утробной: «Почему?!» — да и сгинет. То черный арапченок с белой мышью на плече мимо протопочет по гололеду, то старуха пьяная завопит: «Забирай, забирай мою жизнь, сволочь!» — да и убежит стремглав, делом слово не подкрепив.

А в итальянском (якобы) ресторане девушка с глазами сомнамбулы принесет пиццу, на поверхности которой сморщились, скрючились черные щупальца нерожденных осьминожьих младенцев, да захохочет нехорошо на вопрос: «Что это?»

Действительно, глупый вопрос. Бестактный и неуместный.

Эта книга посвящается дедушке Вите,

который своевременно помог мне разобраться с вопросами жизни и смерти — насколько это вообще возможно.

В совсем малышовом детстве смерть казалась мне явлением настолько нормальным, обыденным и ни капельки не страшным, что вообще непонятно было, зачем шум по этому поводу поднимать. Смерть книжного героя, к примеру, не была для меня логическим завершением сюжета. Всегда вставал вопрос: «А что дальше?» — вне зависимости от того, жив был герой в финале или мертв. Впрочем, это вообще очень характерный для меня вопрос: «Что дальше-то?» Мне трудно вообразить историю, которая действительно закончилась.

Ну книжки, это ладно. Но даже когда умерла настоящая, живая, горячо любимая бабушка, не было у меня ощущения трагедии. Так, немного обидно, что она со мной больше играть не будет, но в общем понятно, что никакой серьезной беды в том нет.

Потом (мне в ту пору было лет пять) родители стали периодически таскать меня с собой на кладбище, где они благоустраивали могилы усопших предков. И вот там-то кладбищенские старушки понарассказали мне таких ужасов о червях, гложущих покойницкую плоть, что от младенческого моего пофигизма камня на камне не осталось.

Стало страшно и гадко. Откуда-то было понятно, что говорить с родителями на эту тему не стоит. Насчет сверстников вообще всегда было известно, что они нужны для развлечений, а не для «серьезных дел». Поэтому приходилось душевно страдать в одиночестве. От такого дела тело мое стало чахнуть и болеть всякими удивительными болезнями, чего за ним до тех пор не водилось.

Все это продолжалось примерно год и было довольно скучно и мучительно, почти как у взрослых.

И вот пришло лето, и мы поехали в очередной отпуск. Во время планового похода на кладбище, пока родители обрезали розовые кусты и красили могильную ограду серебристой краской, мне удалось ускользнуть из-под надзора и отправиться бродить по кладбищенским тропинкам.

Возле одной могилы мне встретился замечательный дедушка. Надо сказать, что дедушки мне вообще нравились больше, чем бабушки. В первую очередь потому, что не поднимали восторженный визг при моем появлении. Понимали: ну ребенок, ну белокурый-голубоглазый-пухлощекий, ничего особенного, с кем не бывает. Пройдет.

Но этот дедушка был вообще из ряда вон.

Во-первых, он сидел прямо на травке, на могильном бугорке. С моей тогдашней точки зрения, это было очень круто — сидеть прямо на земле, даже не подстелив газету. (Круто — для взрослого, конечно. Ребенок меня таким поступком ошеломить не смог бы.)

Во-вторых, дедушка был загорелый, шоколадного цвета, с белой бородой и жестким седым «ежиком» вместо положенной дедушкам лысины. Это было очень красиво и необычно.

Ну и в-третьих, дедушка производил впечатление существа, с которым можно пообщаться по-человечески.

Надо сказать, к этому времени у меня был колоссальный опыт общения с незнакомыми взрослыми, целая коллекция диалогов на улице, в магазине и на складе, где нам с мамой выдавали по карточкам продуктовый паек, положенный семьям военнослужащих. Мне это было интереснее всего в ту пору: общаться с незнакомыми взрослыми людьми. Благодаря солидному опыту, мне уже с первого взгляда обычно все становилось ясно: этот взрослый будет кукситься и отворачиваться раздраженно, этот начнет сюсюкать, этот станет оборачиваться по сторонам в поисках моих родителей, этот отделается конфеткой, а вот этот станет общаться по-человечески. То есть разговаривать на равных. Последняя категория взрослых интересовала меня более всего и, понятно, попадалась крайне редко.

Так вот, про дедушку было с первого взгляда ясно, что этот — нормальный чувак. Свой в доску.

Мы познакомились. Он сказал, что его зовут дедушка Витя. Мы немножко поболтали о пустяках (как я теперь понимаю, мой новый знакомый постарался тактично выяснить, потерялся ребенок или нет; нужно ли меня спасать или так сойдет).

И вдруг так вышло, что у меня хватило духу заговорить с дедушкой Витей на единственную тему, которая меня тогда волновала: о смерти и червяках. Благо разговор происходил на кладбище, ну и вообще все к тому шло.

Дедушка выслушал меня внимательно и стал объяснять, что, дескать, ничего страшного нет в червяках. Но если уж мне очень червяки не нравятся, можно вовсе с ними не иметь дела. Вот некоторые люди просят, чтобы их после смерти сжигали, и тогда уж точно никаких червяков!