Но ей было совсем не до него. Когда они наконец закончили, то посмотрели друг на друга, и Лисс кивнул девушке. Все сделано. Они собрали свои вещи. Девушка все же окинула взглядом комнатку, приветливо кивнула Леки, увидав, что он не спит, смотрит на нее. Кивнула, точно знакомому… Никакого смущенья, никакого кокетства, никакого интереса. Добрая, славная улыбка, и только. И вышла точно так же, как и вошла.

– Ну что, Нок, – услышал Леки голос Лисса, – потерпишь? Сейчас Има принесет мой состав, ты выпьешь, и скоро все пройдет…

– Сам знаю, – простонал сквозь зубы в ответ Нок Барайм, – утешитель… Да знаю я!

Ниэдэри позволил себе хмыкнуть. Глянул на Леки, вышел. А вот девушка вернулась почти тотчас с широкой красивой чашей тонкой работы. Королевский лекарь отпил немного из нее, и все это время, пока он пил, незнакомка стояла на коленях рядом с ним. Провела бережно ладонью по волосам, откинула пряди, прилипшие ко лбу во время смены повязки. Поцеловала в лоб и легко поднялась на ноги, одним движением. А Леки все глаз от нее не мог оторвать. Она снова заметила его взгляд, улыбнулась в ответ так же, как и раньше: приветливо и не более.

Какова же была его радость, когда она вернулась через некоторое время с другой чашей, побольше. И подошла уже не к старику, который, конечно же, еще не оправился от лечения Лисса, а к Леки.

– Итэрэи! – сказала она, замерев рядом с его постелью.

Леки не знал, что должен ответить на это.

– Привет тебе! – сказал он на всякий случай. – Я – Леки.

Она качнула головой, видно, принимая его приветствие. Опустилась рядом с ним на колени, осторожно поддерживая чашу тонкими чуткими пальцами почти под самое дно.

– А я – Има, – сказала она, и в ее мягком голосе он уловил ту же летящую плавность, что и в ее движениях, – а это – бульон. Он чудесно укрепит твои силы. Я сама его готовила, – и поднесла чашу к его лицу. – У Лисса свои секреты, а у меня – свои.

Надо ли говорить, что Леки не только выпил все до капли, но и всячески выказал свое восхищение, путаясь в словах от неловкости. Ему хотелось сказать что-нибудь очень приятное и значительное ей, тем более что бульон и в самом деле оказался весьма необычен. Душистый и пряный, он и освежал, и сил добавлял. Сытность отвару придавали какие-то грибы, это Леки сразу угадал, но какие – понять не мог. Все это было так непривычно на его неизбалованный вкус, что найти подходящих слов, чтобы высказать благодарность, он не смог, потому-то и путался, подбирая приличные случаю выраженья на ходу. «Эх, село!» – корил он себя, что позабыл почти все словечки и выраженья тэба Тандоорта. Вот бы сейчас пригодились! Она слушала с улыбкой, не пытаясь прервать поток его сбивчивых излияний, но Леки за ее вежливостью чудилась отрешенность, и это сбивало его еще больше. Не хотелось, чтобы девушка ушла так быстро, но слова закончились, и она снова исчезла, плотно прикрыв за собой маленькую дверь. Леки вздохнул.

– Ты хотел, чтобы Има осталась? – спросил Нок Барайм добродушно.

«Ну вот, пришел уже в себя», – досадливо подумал Леки.

– А что, – сказал он небрежно, – ведь скучно же так вот лежать, без дела. Хоть немножко поболтали бы.

– Так попросил бы ее, – все так же добродушно заметил королевский лекарь, не заметив его недовольства.

– Попросил? Так вот просто? – промямлил Леки. Такое ему даже в голову не пришло.

– А как же? – удивился сосед. – Если желанья нет – она просто откажет, да и пойдет по своим делам. Но ведь твое исцеление сейчас в руках Лисса и в ее ручках тоже. Как же она откажет?

– Неловко как-то, – снова пробормотал Леки.

– Сколько имею дело с людьми, – вздохнул лекарь, – столько они меня и удивляют. Что здесь неловкого? Если дела у нее срочные, то она так и скажет, а если время есть, то почему же его тебе не подарить? Ты же на ее попечении. Глядишь – скорее встанешь. Разговор ведь тоже – часть мастерства ниэдэри. Или ты не заметил?

Леки вспомнились слова Дэйи. Как он тогда говорил?.. «Ненавижу привычку людей выпытывать так… обиняками…» И еще вспомнил: «Если хочешь узнать что-нибудь, то спрашивай прямо». Так он, кажется, говорил. Видно, не один он такой среди ниори.

– А она кто? – спросил Леки. – Помощница Лисса?

– Има – моя дочь, – с гордостью сказал Нок Барайм.

«Вот так спросил прямо…» – У Леки аж все похолодело внутри.

– Она тоже ниэдэри, – продолжал королевский лекарь, как будто Леки не сказал ничего особенного. – А здесь очутилась случайно, когда Тинхэ Дэйи привез нас сюда. Но ей полезно поучиться у Лисса. У меня многому не научишься. – Он вздохнул.

– Ниэдэри – это вроде лекаря? – снова отважился спросить Леки, видя, что Барайм не сердится на него.

Нет, принялся пространно разъяснять королевский лекарь. Он оказался необыкновенно словоохотливым, даже слишком. Ниэдэри – это куда лучше лекаря. Здешним лекарям даже во сне не снились те вещи, что умеют ниэдэри. Его отец тоже был ниэдэри. Такая способность часто передается детям. Целительский дар с помощью сил сэниэкийи. Он хотел уже пуститься в еще более пространное объяснение, что же это такое, но Леки не очень-то вежливо перебил его. Он уже знает, что это за силы, Дэйи рассказывал. Старику не оставалось ничего, как вернуться к началу рассказа.

Так вот, у отца его был дар целительства, но умер он рано. Непонятная болезнь свалила его, и ничего не помогло. Так бывает иногда с ниэдэри, уж слишком много они на себя берут… чужого. Тут Леки вспомнил свою мать.

– Моя мать тоже целительницей была. Наверное, ниэдэри, многое она могла. От странной хвори умерла, от которой исцеления не было, – задумчиво сказал Леки. – А я уж думал, что это она из-за отца моего в могилу сошла… Зря, видать, его обидел.

– Может, зря, – согласился вроде старик, – а может, и не зря. Как теперь знать?

Леки подобрался весь, но, против своего обыкновения, лекарь не стал эту мысль развивать. Продолжил свою историю. Нока отец с детства начал учить. Многое из того, что королевский лекарь знает, он еще тогда от отца получил. Почти всю жизнь этим и пользовался. Вообще-то следовало ему в Идэлиниори отправиться для того, чтобы овладеть настоящим искусством ниэдэри, но мать Нока воспротивилась. Лекарь из него и так чудесный будет, еще тогда понятно стало, а чтобы он истаял до срока, как отец, не было ее согласия. Он тогда и не противился особенно. Только потом понял, что потерял, да уж поздно было. Зато остался в Эгросе, с матерью и сестрами. Бывал, конечно, и на родине, подучивался немного то у одного, то у другого мастера-ниэдэри. Взял то, что мог. Жену привез оттуда. А остаться там никогда ему не хотелось, родился и вырос в Королевской провинции, в окрестностях Эгроса. Привык тут. Со временем в сам Эгрос перебрался, молва о его искусности до Королевского двора докатилась. Вскоре пригласили к Королю, потом и вовсе Королевским придворным лекарем стал. А последний Король все чаще и чаще хворал, так что должность Барайма со временем сделалась очень важной. Старый Король любил иногда и просто словом перемолвиться со своим лекарем, для того и приглашал. Незлой был человек, да и неглупый к тому же. Вот только смерть наследника его подкосила и вся эта история с колдуном слишком подозрительным сделала. Сын все-таки. Единственный, любимый. Вот и начал он угасать: и тело, и ум еще раньше. Поэтому некоторые люди в большую силу вошли.

Нок помолчал немного, переживая, наверное, свое паденье. Он опять уклонился от ответа на вопросы Леки, но тот больше не перебивал. Вся эта история невольно заинтересовала его, но особенно он насторожился, когда услыхал слово «колдун». Почему? Он и сам не мог понять. И что это за «история с колдуном»? Надо будет старика осторожно расспросить. Но так, вроде к слову.

Двое его детей унаследовали дар ниэдэри, продолжал Барайм. Его первенец Анк Барайм уже давно покинул отца. Нок отослал его в Идэлиниори, несмотря на протесты матери, чтобы в будущем Анк не мог его упрекнуть. Они мало виделись, почти все время, все детство, всю свою юность, сын провел в Идэлиниори. Потом поселился в соседнем Игалоре. Кромай ему ничуть не дорог, он никогда не любил его. Всем сердцем, точно цепями, он привязан к Идэлиниори. Но уехал в Игалор. Как и его отец в Эгросе, там он пользует владетельного Князя и его придворных, он уже в летах, и у него свои дети. Порой приходят весточки, но виделись они с тех пор всего лишь несколько раз. А вот его сестра Анкина часто навещает брата, подолгу гостит. И сейчас она там. Поэтому ей повезло больше всех. На время Анк укроет ее. В Игалоре кромайским солдатам ее не достать.

Има – младшая дочь. Ее настоящее имя Инимин, как и у матери Нока, но для людского уха оно слишком непривычно, потому с самого детства она привыкла к короткому «Има». Она родилась очень поздно, когда Нок уже и не чаял иметь ребенка. И унаследовала его дар, как и старший сын. И Нок Упрямо отослал ее в Идэлиниори, чтобы в будущем она, как и Анк, не могла упрекнуть его. Но он очень долго медлил, и Эгрос остался в ее памяти, как самое лучшее место в мире, там, где ее дом, родители, где ее всегда ждут. Она не выдерживала долго в Идэлиниори, часто приезжала, потом уезжала снова. Со временем уютный мир, как она представляла себе Королевскую столицу, развеялся, как дым, – она выросла. Она приезжала ненадолго и уже скоро начинала тосковать по зеленым холмам и лесам Идэлиниори, по мастерам. Отбывала туда и скоро вспоминала о доме. Она разрывается надвое до сих пор, хотя обучение ее давно закончено и год назад она вернулась обратно к родителям. Но она снова тоскует, хоть прямо и не говорит. Ниэдэри должны исцелять, а не углублять страдания. Она жалеет старика-отца и мать тоже.

Он спохватился. Как же это он забыл? Что такое ниэдэри? Лекарь, что может срастить сломанные кости всего за пять-шесть дней, видел ли Леки такого когда-нибудь? Леки отрицательно помычал. Так вот, это ниэдэри. Он привлекает для исцеления малые стихии, что подвластны ему. И они проделывают работу в теле гораздо быстрее, чем что бы то ни было. Ниэдэри может спасти умирающего, вся кровь которого отравлена тяжелыми ядами или болезнью. Он может поставить на ноги обездвиженного. Не любого, конечно. Но много ли видел Леки немощных, вставших на ноги после забот обычных лекарей? Ниэдэри может вернуть красоту женщине, лицо которой обезображено тяжелой болезнью.

– Колдовство прямо! – Леки восхитился.

Ему и в голову не пришло не поверить старику. Зачем тому врать?

– Нет, ниэдэри – не маги, – произнес строго Барайм. – Магам – свое, а ниэдэри – свое. Они лишь помогают, но ничего не меняют. Они – проводники сил сэниэкийи, и не более. Маги тратят свои силы, чтобы изменить то, что есть. Рискованное дело. Они способны на многое, но порой ниэдэри могут значительно больше. Есть предел и силам магов.

– А они и в самом деле есть? – Сердце Леки затрепетало.

– Кто? – не понял лекарь.

– Маги, – осторожно произнес Леки, стараясь не спугнуть его, уж очень немногословным он становится, когда идет речь о самом интересном заходит.

– Конечно! – До Леки донеслось его недоумение, словно это был самый глупый вопрос, который доводилось слышать в жизни. – Только их очень мало осталось. И силы их далеко не те, что раньше. Разве Иллири Дэйи не рассказывал тебе о судьбе Дэленийи?

– Рассказывал, – поспешил подтвердить Леки, – но он ничего не сказал про то, есть ли они теперь. Маги, я хотел сказать.

– Еще как есть! – сказал Нок Барайм с горечью, и Леки благоразумно больше не стал тревожить его.

До самого вечера он скучал, но когда свет, струящийся из окна, сменился легкими сумерками, к ним в комнатку повалили посетители. Всех их Нок Барайм представлял Леки с непонятной церемонностью. Свою жену, имя которой выскочило у Леки из головы, двух сестер с простыми кромайскими именами, которые тоже не запомнились, сына своей сестры Триго, бледного спокойного юношу не старше Леки с такими же, как у Имы, золотистыми волосами. Он единственный окинул Леки внимательным взглядом, от которого стало не по себе. Словно внутрь заглянул. Потом кивнул приветливо, как Има. С участием – и в то же время… отстраненно вроде. Женщинам же, казалось, не было до Леки никакого дела. Кроме Имы.

Она пришла позже всех, когда за окном стояла уже кромешная темень, принесла маленькие светильнички-половинки, озарявшие комнатку спокойным желтоватым светом, еще какие-то снадобья. Напоила отца, потом Леки. Она мягко двигалась по комнате, а расплывчатые тени в слабом свете светильничков порхали за ней по стенам и кровле, складываясь в необычные фигуры. Казалось, они с ней в сговоре, вытанцовывают какой-то танец. То она руку приподнимет без особой надобности, то голову резко повернет, то переступит и снова обратно. Как будто под музыку движется, одной ей слышную. И еще теням. Движенья света и теней завораживали, даже убаюкивали. Словно колыбельная.

«Сейчас снова уйдет… – с грустью подумал Леки. – И лежи тут, выслушивай откровенья старого лекаря».

– Тебе ничего не нужно? – вдруг спросила она. – Если будет что-то нужно, позови меня. Я буду недалеко. – Она улыбнулась. – Помнишь, как меня зовут?

Он кивнул. Она уже повернулась, чтобы уйти.

– Има… – отважился он, от глупого, непонятного волнения голос слегка охрип. – Не уходи так быстро, посиди немного… если можешь.

Она даже не удивилась. Вернулась. Села. Сложила руки на коленях. Все молча. От нее пахло молодыми лесными травами, что в эти весенние дни наконец буйно пошли в рост под лучами солнца. Будто она все время проводит в лесу, а не возле раненых и больных.

Леки лихорадочно думал, о чем бы с ней заговорить. Ведь он сам попросил ее остаться, но эта попытка тяжело ему далась. Так тяжело, что дальше его смятенный ум отказывался соображать. Нет, Леки никогда не боялся женщин, просто очень хотелось ей понравиться. Чтобы в следующий раз не пришлось снова просить ее посидеть рядом. Чтобы она сама, по своей воле, проводила с ним время.

Он молчал, а время шло. Но девушка не проявляла признаков нетерпения. Кто ее знает, может, она думает, что Леки просто захотелось, чтобы она рядом посидела. Конечно, так оно и было, но любая другая от неловкости уже давно сама придумала бы тему для разговора… А она все сидела… Что-то умиротворяющее переливалось в ней, заполняя все вокруг, спокойствие, которого Леки до этого никогда не знал. Не бесстрастность, как у Дэйи, а именно спокойствие. Он подумал о Дэйи и не удержался, чтобы не брякнуть вслух:

– А Дэйи, он еще тут?

– Иллири Дэйи? – спросила она задумчиво.

– Да, – Леки растерялся.

– Здесь сейчас трое стражей, – пояснила девушка, видя его удивление. – То есть здесь было трое. Сейчас здесь только один. Инхио.

Сердце Леки екнуло.

– А остальные? – спросил он и почувствовал, что губы онемели от обиды. Хотя на кого обижаться, кроме самого себя?

– Уехали. Недавно, вечером.

Девушка оказалась несловоохотливой. Или больше ничего не знала.

И тут заговорил старик.

– Как? Что случилось, Има? Почему ты сразу не сказала?

Она обернулась.

– А зачем вас зря беспокоить? Они сказали, что вернутся завтра к вечеру. Может быть, чуть позже. Через день.

– Но почему? – не отставал старик.

– Они нам не объясняют каждый шаг, ты же знаешь. – И в голосе ее прорезалась горечь. И тут же словно и не было ее, тишь да гладь. – Говорят, вести не очень хорошие. В округе неспокойно. Я слышала, как Иллири Дэйи говорил Лис-су, что чем скорее вы встанете, тем лучше для всех. Говорил странные вещи, я не все поняла.

– Не все услышала, лучше скажи, – устало сказал королевский лекарь.

Леки невольно пожалел его. Ему не позавидуешь сейчас. А если выяснится, что за ними еще и погоня? Мысли невольно снова завертелись вокруг засады на дороге.

И опять воцарилось молчание, но теперь оно стало еще тягостнее… Наверное, потому что всем на ум пришли невеселые мысли, каждому свои. Может быть, подумал Леки, для ниори это и ничего, может, для них это привычно, но он больше так не мог. Люди должны друг с другом разговаривать.

– Отец, – начал он, – твой отец, сказал, что ты ниэдэри. Объяснил мне, что это такое. – Она перевела на него взгляд. – И я мать свою вспомнил. Я плохо ее помню, но мне сдается, что чем-то она на тебя похожа была. Только темноволосая. Мне говорили, она тоже целительница. – Она молчала. Он уже жалел, что попросил ее остаться. – Ты молчишь? – спросил он напрямик.

– Разве я должна что-то говорить? – спросила она с мягкой улыбкой, за которую Леки простил ей все. – Ты говоришь, я слушаю; Или ты устал и хочешь, чтобы я рассказала что-нибудь?

Леки был сбит с толку.

– Нет… То есть да, хочу. Расскажи мне про Идэлиниори, – неожиданно попросил он.

– Ты ведь еще не был там? – спросила она, и Леки отрицательно качнул головой. – Тогда я не могу тебе ничего рассказывать. Но ты еще побываешь там, – добавила она, увидев, что расстроила Леки своими словами. – Увидишь все сам. Да и как можно передать в двух словах, что такое Идэлиниори, как рассказать свою жизнь? – Ее голос дрогнул, и Леки пожалел, что задал этот вопрос. – Там все то же… и Другое. Если ты хочешь говорить, лучше расскажи мне о своей земле. Где твой дом?

Леки заговорил. О Кобе, об Айсинском лесе. Хотелось верить, что она не считает мгновенья до того часа, как Леки закончит. Потом он увлекся. Картины из прошлой жизни проносились перед глазами, он лишь описывал то, что видел. Почему-то начал подробно рассказывать о Белой Птице, о матери.

– Она была ниэдэри? – внезапно спросила Има.

– Не знаю, – протянул Леки. – Если судить со слов Виверры, то да, была.

Он продолжал рассказывать о Виверре, о своих охотничьих забавах, о шекимах. Наконец устал. Да и мысль о том, что Дэйи все-таки без него уехал, не давала покоя. Он замолк. Девушка вздохнула, словно очнулась ото сна.

«Чуть не заснула», – с досадой подумал Леки.

– Вот это да, – донесся голос старика Барайма. – Как будто всю жизнь свою нам показал.

Има кивнула, то ли соглашаясь с отцом, то ли благодаря Леки.

– У меня настоящие картины перед глазами плыли, так живо ты говоришь. – В голосе ее не было насмешки. – Как будто сны видела наяву. Особенно когда ты о матери своей рассказывал и о старой доброй знахарке. А куда она исчезла?

– Не знаю. – Если бы Леки стоял, он бы развел руками. – Я долго за ее избушкой приглядывал, долго голову ломал. Не вернулась, и все. Сгинула. И книга ее куда-то исчезла. И атай ее сбежал. Прости, Има, замучил я тебя. Спасибо тебе.

Она встала, накрыла светильню какой-то плошкой, приглушая свет. Наклонилась, коснулась рукой его плеча.

– Это я тебя благодарю, – сказала неожиданно. – Прогнал мои пустые мысли. У ниэдэри не должно быть таких мыслей. Иначе тем, кого они пользуют, тяжело придется.

И уже у самой двери:

– Позовете меня, если что-нибудь понадобится.

Вышла, тихонько притворив дверь.

«У меня настоящие картины перед глазами плыли», – вспомнились ему слова Имы. Чутье подсказывало, что не случайно это все. Вспомнилось и то, как возле костра в заброшенном городе ниори он слушал рассказы Дэйи и образы чужой жизни помимо воли плыли перед ним в зыбкой дымке. Неясные и смутные и тем не менее понятные до боли. Дейи рассказывал, а Леки видел. Но неужто он и сам так может?.. Неужто его дар и такую способность ему дает: не только видеть, но и… Глаза его широко открылись. Свои виденья другим посылать, вот здорово! Но тут же Леки вздохнул, сообразив, – ничего в том нет странного, что ниори эти картинки видят. Они ведь еще много чего… видят. Наверное, нехитрая штука увидеть то, о чем тебе сказать готовы. А вот попробуй угадать то, о чем умолчать хотят. Или забыть. Ведь такой дар, про который Дэйи говорил, только у него есть. Леки перестал бороться с сонливостью, которая окутала его после ухода Имы.

Она не просто так сидела рядом с Леки так долго. Теперь он это понимал. То же расслабление, что и после работы Лисса, разлилось по телу. Нок Барайм еще что-то говорил, но Леки не слышал, что именно. Он не понимал, был уже в полусне. И мирно погрузился в его мягкие объятия, но ненадолго.

Леки поднялся рывком с лежанки. Не сознавая того, он сел, привалившись спиной к гладким душистым доскам, холодящим спину, несмотря на все давешние запреты Лисса. Дом спал, Нок Барайм тоже посапывал на своей кровати, догорал крохотный огонек в одном из маленьких светильничков, но Леки ничего этого не видел, потому что глаза его были закрыты. Он не слышал ничего, потому что другая жизнь сейчас проносилась перед его глазами. И первый раз Леки, почти находясь во сне, чувствовал, что это не сон.

Невысокий человек в темном плаще с непонятными узорами понизу стоял спиной к Леки у высокого стрельчатого окна без стекол, так что редкие снежинки, порхавшие в воздухе, время от времени залетали внутрь и таяли на мягких шкурах у его ног, не смея пасть, однако, на него самого. Ни на одеяние, ни на длинные темно-русые волосы. Леки стоял так близко, что мог бы коснуться его спины, если бы захотел. Но он не смел. Казалось, вокруг него… невидимый доспех, панцирь, сплошная стена, хотя, кроме воздуха, между ними больше не было ничего. Из-за его плеча Леки мог разглядеть Далекие горы, громаду которых не мог скрыть тот редкий снежок, что сеялся из низких туч. И впереди – насколько хватало взгляда – холмы, покрытые слегка заснеженным лесом, необычным на вид.

Незнакомец, похоже, рассматривал горы, пальцы его правой руки задумчиво барабанили по цветному камню, которым был облицован внизу оконный проем. Тонкие, нервные пальцы. Вокруг не было снега, даже капель, словно снежинки не долетали до них, упираясь в незримую преграду. Зато Леки хорошо разглядел тяжелый серебряный перстень-печатку на указательном пальце. Его поверхность была покрыта теми же узорами, что и на плаще. Проклятье, Леки слишком далеко стоит. В центре… там, на печатке, определенно виднелась буква или несколько. Сразу не разглядишь, так похожа она на тот же узор. Леки все глаза проглядел, пытаясь разобрать. Хотя спроси его, зачем, почему это так важно, он не смог бы ответить. То ли «Б», то ли «В», то ли Ф», то ли… Вот бы пальцы незнакомца хоть на мгновенье замерли! Но нет, они только быстрее заработали. Внезапно он обернулся, и Леки отнесло от него в дальний угол небольшой залы.

Если бы Леки в действительности отлетел так далеко, да еще с такой силой, от него вряд ли бы что-нибудь осталось. Но Леки здесь не было. То есть он вроде был здесь. Но его здесь не было. Тут-то Леки и понял, что он снова видит сон наяву. Какая же теперь зима? Была весна, солнце светило прямо в оконце, вспоминал он. Еще вечером он лежал в маленькой комнатке, раненный. Он отодвинулся от стены, плохо почувствовав свое движение. Картинка заколебалась, и Леки испуганно уперся спиной о доски и замер, боясь потерять видение.

Он постарался снова расслабиться, как во сне, силясь разглядеть лицо незнакомца. Но то ли причиной была его неосторожность, то ли сам незнакомец, но лицо его все время расплывалось перед Леки. То оно виделось немного четче, а то превращалось в совсем размытое пятно. Хотя разглядеть его хорошенько вряд ли удалось бы. Густая окладистая борода ниспадала ниже ключиц, целиком скрадывая всю нижнюю половину лица и шею. Высокий лоб был, напротив, открыт, и поэтому лицо казалось совершенно неправильным, хотя ясно разглядеть его Леки так и не смог. Темные круги под глазами, видные даже сквозь размытость образа, указывали на то, что человек давно не спал или сильно изнурен. Леки не удивился бы, если б глаза незнакомца оказались темными, как ночь, как у всех ниори, которых юноше довелось до сих пор повстречать. Но сквозь пелену было все-таки заметно, что они не темнее, чем у самого Леки. Это не ниори. Кто же тогда?

Человек не зря так резко обернулся. В залу ворвались. Солдаты, да много, они быстро заполнили почти всю комнату. И последнее, что Леки видел, это как незнакомец сделал несколько шагов от окна к центру залы. И еще ему показалось, что на беспрестанно меняющемся лице незнакомца он заметил удивление. Или почувствовал. Как это объяснить? Солдаты… В комнате потемнело, похолодало, и Леки почувствовал, что вываливается из этого сна наяву. Картина погасла, и как Леки ни жмурился и ни пытался расслабиться еще раз, виденье не возвращалось.

На губах остался привкус металла, хотелось пить, отвратительно ныл висок. Раньше, во сне, смотреть картины было не так неприятно. Как обычные сны. Просыпаешься, и все в порядке. А теперь… и не разберешь – во сне, наяву ли… Он потянулся за кувшином с водой. Опять глухо заныл бок. Он сдвинулся, чтобы не тянуться руками так далеко, и, видно, из-за лишних движений голова закружилась, и Леки снова вжался в доски за спиной, пережидая это состояние. Но вместо того, чтобы прекратиться, кружение только усилилось, пятна света замелькали перед глазами, ноющий висок принялся пульсировать, и, потеряв всякое понятие, где он находится, Леки… очутился перед избушкой Виверры. Она сейчас была такая же, как много лет назад, не покосилась, не развалилась. Словно никуда Виверра и не исчезала. Вот-вот выйдет из…

Старая знахарка в своем бессменном белом платочке показалась в дверях. Беспокойство явственно отражалось на ее лице. Леки она словно и не видела. Он обернулся туда, куда глядела она. Эти двое, видно, только что вышли на полянку и теперь спорым шагом приближались к старушке. Они шли прямо на Леки, и он невольно посторонился, давая им дорогу, хотя уже понимал: вряд ли он послужит для них преградой. Его здесь нет. Но мысленно он тут, он видит все.

Они подошли. Ошибиться невозможно, выправка уж больно боевая. То ли солдаты, то ли треи, в обычном платье правда. Не больно огромные, но люди опасные, сразу видно. Короткий разговор. Слов не было, вокруг Леки стояла тишина. Верно, сейчас ему только видеть дано, а не слышать. Но они у Виверры не от хворей исцеляться собирались, это ясно. Один толкнул старушку так, что та едва устояла на ногах, Леки только оставалось зубы сжать от ярости. Та сказала что-то примирительно, комкая старческими пальцами край своего аккуратного передника, отрицательно покачала головой. Тогда он схватил ее за плечо, тряхнул. Второй успокаивающе похлопал его по спине, сказал что-то. Двинулся в избушку. Виверра рванулась за ним, но первый молодчик так и не отпустил ее плеча. Теперь уж неприкрытый испуг читался на ее лице. Она больше не пыталась вырваться. Да и зачем? Куда от них сбежишь? Глаза ее умоляли, но какое дело было этому трею до ее глаз?

Второй пробыл в избушке недолго. Вынес плоскую угловатую вещь, завернутую в мешковину. «Книга!» – сообразил Леки. Кивнул своему напарнику. Тот потянул знахарку за руку. Виверра замахала на него свободной рукой, что-то говорила, умоляла, посмотрела на второго, обратилась к нему. Ее только сильнее дернули. Она упала на траву. Тогда первый трей просто взвалил ее на плечо и понес обмякшую ношу туда же, откуда они недавно появились. Наверное, там у них где-то кони скрыты. Или другие молодчики их дожидались.