Традиция и Европа

На уровне Вестника Солнца (шестом уровне) инициируемый отражает те же качества, что и Митра во время его противоборства с Гелиосом. Наконец, уровень Отца соответствует лицу, инициирующему других, а также предводителю митраистского сообщества (patersacrorum, paterpatrum).

Таким образом, нам представляется, что если бы митраизм одолел христианство и успешно сохранил своё внутреннее ядро, то результатом этого стало бы сохранение для дальнейшей истории Запада регулярной инициатической традиции, которую и составляло это ядро. Что касается внешнего, религиозного аспекта, то Митра наделялся титулом soter (Спаситель, Жизнедаритель). Заслуживает внимания превращение «непобедимого Бога» (Invictus Mithra) в солнечного покровителя Римской империи; Митра считался подателем маздеистского hvareno, дарующего победу, благодаря слиянию с древнеримской традицией почитания Fortuna Regia (латинский перевод выражения tuke basileos), нашедшей выражение в форме той Победы, которая стала объектом культа в римском сенате.

Митраизм, судя по всему, представлял собой культурную, сакральную и инициатическую систему, которая по сути своей не могла не быть уничтожена процессом деградации, затронувшим Западный мир. Такая деградация постепенно отгородила Запад от категорий славы и сиятельной мощи, пока, в итоге, реальный контакт со сверхъестественным не был потерян совсем. Воистину, это было потерей, несмотря на сохранение инициации, которая была более не центральным стержнем системы, а лишь подводным течением, иногда выходящим на поверхность независимо от триумфа христианства.

Vie della Tradizione, 1971

ПУТЬ ПРОСВЕТЛЕНИЯ В МИСТЕРИЯХ МИТРЫ

На определённом уровне духовного развития становится очевидным, что мифы религий, связанных с мистериями, являются по своей сути аллегорией состояний сознания, испытываемых посвящёнными на пути самореализации. Различные деяния и приключения мифических героев — это не поэтические, а реальные события; они являются особыми деяниями нашей внутренней сущности и сияют внутри того, кто пытается следовать пути инициации, ведущим за пределы реализации чисто человеческого способа существования. Эти приключения — неаллегорические понятия, а реальный опыт. Философско–аллегорическая интерпретация мифов — это просто аллегория, которая не менее поверхностна, чем натуралистические и антропоморфические интерпретации мифов. Это значит, что люди могут получить ценный урок из них, только если они уже знают что–то, в противном случае эта «дверь» неизбежно останется закрытой. Это также применимо и к тому, что мы собираемся сказать о смысле мифа о Митре[16] .

Мистерии Митры ведут к самой сердцевине магической традиции Запада — миру, характеризовавшемуся самоутверждением, светом, величием, царственной духовностью и духовной царственностью. На этом пути нет места эскапизму, аскетизму, самоумерщвлению через унижение и жертвы, или самоотречению и созерцательной задумчивости. Путь Митры — это путь действия, солнечной силы и духовности, что противостоящий как унылому и мечтательному восточному универсализму, [17] так и христианскому сентиментализму и морализму.

Говорят, что только «муж» может пройти по этому пути; «жена» же будет уничтожена и разрушена «силой быка». Сияние hvareno — славного и излучающего свет нимба Митры — возникает только из страшного напряжения; оно коронует только «орла», который в состоянии «созерцать Солнце».

Митра — это символ идущих по этому пути. В мифе это изначальный небесный свет, проявляющийся как «бог, рождённый из камня» (theosekpetras, topetroghenosMithra). Стоя на берегу реки, он освобождается из мрачного минерала, неся меч и факел, помогавшие ему в «утробе матери». Это чудесное рождение, замеченное только «стражами» на «вершинах гор».

Вышесказанное — это корпус символов, связанных с тем, что можно назвать фазой инициации в буквальном смысле слова. Небесный «свет» — свет Слова, которое люди не могут понять (Иоанн1:9, 10), — вновь зажигается в том, кто испытывает своё первое духовное рождение. Это рождение происходит, когда человек порывает с «богом мира сего» и способен выстоять под натиском вод. Этот свет отвергается принципом, наполняющим жизнь обычных людей и материю, на которой основаны их эфемерное существование, их свет и их факты. Этот принцип характеризуется бешеной, поверхностной и беспорядочной активностью, слепой гонкой по направлению к «пропасти», глубоко укоренённой жадностью, увековечивающей через цепь перерождений (т. е. через различные жизни, разделяющие одинаковые непостоянство и мимолетность), гетероцентрический образ жизни, характеризуемый ненасытным стремлением к разнообразным вещам.

Это дикая и необузданная жизненная сила, которая сначала создаёт, а затем поглощает собственные энергии в совершенно случайном окружении, [18] соответствует символу «вод», на краю которых рождается Митра. Инициированный — это «спасённый из вод» (заметьте связь с легендой о Моисее, рассказанной в Исходе), и он «ходит по воде» (отсюда эзотерическое значение чуда Христа). Инициированный — это существо, научившееся контролировать всеобщность желаний и пороков, побуждающих его к чему–либо изнутри. Он научился сопротивляться им, у него есть сила сказать НЕТ, и он может нарушать их законы и вести новую жизнь уже без них. Напротив, существа «подлунного мира» [19] продолжают испытывать смерть, уничтожение или новое поглощение.

Таким образом, быть инициированным — значит уйти с берега реки, на котором жизни людей раскрываются во всех их страданиях и величии. На этой стадии нужно столкнуться с течением, становящимся всё более яростным по мере приближения к середине «реки», [20] затем необходимо двигаться за пределы этого ограничения и бороться, чтобы достигнуть противоположного берега. Как только он достигнут, рождается духовное существо: Митра, Божественное Дитя.

«Камень», являющийся лоном для Митры, — это символ тела. Тело является субстратом космического желания и элементом, подчиняющимся «влажному принципу». Таким образом, над всем человеческими состояниями и способностями, «духовными» или нет, которые существуют в физическом субстрате, также властвуют воды. Чтобы стать инициированным, нужно освободиться от «камня» и достигнуть состояния сознания, более неограниченного связью с телесным посредником. Таким же образом, следующие эпизоды, которых я собираюсь коснуться, являются внетелесными ощущениями, происходящими в особом состоянии, создаваемыми специфическими практиками, которые я не буду описывать подробно.

Выражение «бог из камня» имеет ещё одно значение в магической традиции. С одной стороны, падение того, что составляет «небесный свет», на склеп, представленный тёмной «землёй», — это отрицательный и дегенеративный процесс; но, с другой стороны, он также представляет собой возможность духовного элемента стать индивидуализированным и актуализированным. Замысловатый организм тела свидетельствует о присутствии ядра энергии. Магическая инициация состоит не в растворении этого ядра в нечётком колебании космической жизни. Наоборот, она состоит в его усилении и интеграции. Таким образом, инициация состоит в продвижении этого ядра вперёд, а не назад. Согласно инициатической идее, дух не является «чем-то иным», но скорее чем–то имманентным, что нужно поднять из глубин конкретной человеческой реальности («камень»). Эта реальность божественна, но не чьей–то милостью, а по своей природе: отсюда выражение «порождающий камень» (эквивалентное понятие в герметической алхимической традиции —это «материал, необходимый в Opus Magnum») и определение petrogenos (рождённый из скалы), дарованный человекобогу Митре, не сошедшему с Неба, а произошедшему из Земли.

«Нагота» божественного ребёнка находит свои дополнительные символы в упоминании о «спасении из вод», об «извлечении из камня», о «сбрасывании одежд» и об «обмывании». Эти символы обнаруживаются во многих эзотерических традициях. «Нагота» — это эквивалент чистоты, что в этом контексте относится к автаркии, самодостаточности, отделении от всего и вся.

Что касается воли, эзотерические традиции называют её нечистой, если она поглощена и определяется различными факторами — такими, как объекты, намерения, причины или страсти. Она также названа нечистой, потому что такая воля не может проистекать сама по себе, хотеть и утверждать себя, или действовать в чистой форме. На Западе эта чистая форма (которую индусы называют нишакама–карма в противоположность сакама–карме, которая есть действие, желаемое по причине своих результатов) символизируется «Девой». Эта «Дева» попирает своими ногами «Змею» и «Луну» (два символа вод), и в «девственном зачатии» рождает божественное дитя. Так называемое саморождение (autozoon), самозарождающаяся жизнь, существующая за пределами обстоятельств человеческой природы, происходит из «девственной» и очищенной воли, свободной от всех уз, и состоящей из чистого действия. В митраистском ритуале упоминается о «существовании силы души в состоянии чистоты»: это существование создаёт новое ядро за пределами вод. Это ядро, в свою очередь, как только развивается в новое существо, продолжает населять мир за пределами человеческого измерения, за пределами пространства и времени.

Подобное чудесное рождение замечено только «пастухами, спрятавшимися в Горе». Символ Горы отсылает к тем высшим духовным существам, которые руководят и невидимо направляют великие течения вод. Воды символизируют исторические и общественные силы, традиции, верования и систему коллективной психики, господствующие над пассивными существами, которые, живя как стадо, населяют подлунный мир. Сама Гора — это символ особого состояния метафизического сознания, что отражается в «проповеди на горе», обнаруженной в различных традициях.

Но чтобы достичь мужественности, новое создание должно пройти через новые и более сложные испытания, в которых можно как одержать победу, так и претерпеть катастрофу. Так как Митра стоит выше мира, населенного низшими натурами, он также должен достичь превосходства над миром тех духовных натур, которое его внетелесное состояние постепенно открывает ему.

Миф продолжается тем, что после того, как Митра вышел за пределы вод, «яростный ветер окутывает и бичует его обнажённое тело, ион чувствует присутствие ужасных сил, возникающих повсюду вокруг него». Без колебаний Митра достигает древа, трясёт его и поедает его плоды. Из листьев он делает «облачение». Теперь он готов побороться с повелителями того чудесного мира, в котором он оказался.

Это указывает на ряд особых состояний сознания, связанных с «наготой», или на элемент воли в его чистейшем и свободнейшем состоянии. «Ветер» касается опыта, который очень типичен и в то же время труден для описания. Попытаемся объяснить его на примере. Говорить «я люблю» или «я ненавижу» означает полагать существующим воображаемое свойство. Чувства по своей сути являются универсальными, космическими сущностями, актуализируемыми в различных существах, как огонь возникает всегда, когда присутствуют ведущие к возгоранию процессы. Следует говорить не «я люблю», а скорее «любовь любит во мне». То, что обычно называют «личностью», является не более чем результатом динамического взаимодействия подобных безличных сил; следовательно, у самой по себе «личности» нет истинного существования, и ей самой нельзя приписывать подобные силы.

Когда эта совокупность растворяется[21] при помощи ignisessentiae (огня инициации — а также пламени смерти), [22] что–то продолжает существовать — то осознание индивидуальности, которое в алхимической традиции называется «золотым, вечным зерном». Вышеупомянутые силы, освобождённые от разрозненного и психологического мира феноменов, в котором их испытывает человек, проявляются в этом остатке в своей истинной природе —как космические силы. Но наедине с этими силами человек так же беспомощен, как физическое тело, борющееся со стихиями природы, — такими, как океан, молния и катаклизмы. Эти силы обрушиваются на инициируемого в его наготе. Когда «волны», созданные этими силами, ввергают его в глубинные измерения его внутренней сущности, инициируемый может только оставаться спокойным и не реагировать, иначе его смоет. Согласно герметической работе Tabula smaragdina («Изумрудная скрижаль»), эти волны составляют «ветер», несущий Thelesma — принцип, притягивающий к себе силу всех вещей высшей или низшей природы.

Это испытание, которые некоторые эзотерические христианские традиции скрывают за символом «бичевания», даруют Митре твёрдость и нерушимую природу, без которой он потерял бы свою жизнь в последующем испытании.

Это испытание требует только одного — совершенного преобразования, на этот раз в положительном смысле слова, противоположного тому, что библейский миф называет первородным грехом. Самость отваживается на действие против «Древа Жизни» — сорвать с него листья и вкусить его плодов. Самость достаточно сильна, чтобы взять у Универсального Принципа определенное количество космической силы и господствовать над ним — в том смысле, что она может выстоять против «воды» и «ветра». Это совершение коренного деяния, абсолютного действия и выход за свои пределы. Это действие создает вакуум, немедленно заполняемый силой, окутывающей в форме пламени обнажённую сущность, ответственную за такой подвиг. Во многих традициях это деяние называется «проекцией огня», это в высшей степени положительное действие, притягивающее отрицательный элемент; также оно называется «женским нисхождением», [23] которое становится для ядра одеянием силы. Таким образом одетое, новосоставленное ядро получает средство для проявления и воплощения, необходимое для жизни в трансцендентном (сверхчувственном) измерении, как физическое тело необходимо в чувственной жизни.

Таким образом, высвобожденная сила ищет центр и уносит прочь тех, кто не знает, как дать ей этот центр после того, как пробудили её. «Падение» означает именно это. Это «падение» означает неудачу этого действия, или «насилие над Царствием Небесным или Судьбой», или когда человек принимает Жизнь во всей её полноте, или когда его подавляет ужас, который сразу же уносит прочь и уничтожает индивидуума. [24] Последнее — это возможный катастрофический исход. Другие, напротив, демонстрируют, что они достаточны для своего действия. Они могут разрушить проклятие, обрести силу, удержать её и властвовать над ней. Их судьба — не «падение»; наоборот, они «перерождаются в силе», в «могущественной силе всех сил», в «вечной Правой Руке». Митра — один из таких людей; он не только не подчинён закону, он извлекает из своего действия силу, необходимую для того, чтобы повернуться против Того, кто хранит закон, и, в свою очередь, подчинить его своему собственному закону.

Здесь налицо особый характер магических инициаций. На самом деле в большом количестве школ мысли, которые нужно считать скорее мистическими, нежели эзотерическими, присутствует тенденция растворять индивидуума в безличностной реальности, [25] описывается ли она как недифференцированная бесконечность (например, ниргуна–брахман традиции Веданты) или как трансцендентный порядок или гармония. Растворить ядро Самости в этой безличной реальности, «как крупица соли растворяется в океане воды» — такова заявленная цель этих школ мысли, которые рассматривают любую идею об утверждении, борьбе и духовной субординации как совершенно бессмысленную. Наоборот, магическая традиция понимает духовный мир в совершенно ином смысле, поскольку она твёрдо придерживается идеи индивида, или идеи утверждающего центра, существующего за пределами всякого «растворения», хотя и вином смысле, нежели чисто физическом и личностном. Магическая традиция рассматривает духовный мир не как идиллический порядок или недифференцированную универсальность, но скорее как сочетание необузданных глубинных сил, существующих в свободном состоянии — ужасном и благословенном одновременно. Эти силы, как думается, взаимодействуют в таком напряжении, по сравнению с которым всё, что люди называют «борьбой», является только бледным и мёртвым изображением. Каждая из этих сущностей продолжает существовать и сохранять свою индивидуальность в той пропорции, в которой оно может противостоять и сопротивляться другим сущностям, которые, в свою очередь, пытаются привлечь и поглотить их. Это мир, существующий в свободном состоянии, не управляемый никаким провидением, и не подчиненный никакому телеологическому или априорному упорядочивающему закону, которому эти различные силы по идее должны подчиняться. Все законы и системы — это ничего более, как знаки более широкой силы, которая преуспела в уничтожении, поглощении и объединении других сил под собой, таким образом, уменьшая изначальный хаос различных борющихся сил.

В этом контексте борьба весьма отличается от той борьбы, которая обычно имеет место в материальном мире. В этом мире не существует разрушительного насилия, злобы, силы воли, силы в физическом смысле. Происходит скорее противоборство «присутствий» (presences), схватка между различными степенями существования и между разными количествами духовной интенсивности. Строго говоря, ни одна из сил не хочет превзойти другие и господствовать над ними. Однако это происходит естественно, как следствие высшей степени существования. Эта высшая степень существования действует на низшие силы как глубокий водоворот, поглощающий их и господствующий над ними, когда они входят с ней в контакт. В этом контексте, чтобы выйти победителем, а именно сохранить свою автономию, нужно выдержать испытание. Любая сила, окутывающая существо, не уничтожая его, в свою очередь уничтожается и подчиняется этим существом. Нет укрытия, нет безопасной области в этом мире напряжения, где не подчинять других означает подчиняться самому.

Отсюда высказывание, являющееся законом для тех, кто называется мастерами: «Не открывайся другим». Эта концепция дала Дж. Дж. Фрэзеру тему его главной работы о жреце мистерий («Царь леса») и его сане, который подтверждался только триумфом над соперником. Отсюда странная изречение, в котором успешный ученик убивает своего учителя; и, наконец, отсюда сбивающая с толку восточная идея о том, что «боги» —это враги йогина. На «лунном» пути, или пути Изиды, важно превратиться в повинующийся инструмент высших существ. На магическом, «солнечном» пути, или пути Амона, самое важное деяние — это сохранить своё существование, оказавшись лицом к лицу с этими существами; это, однако, невозможно без победы над ними. Нужно отбросить то «количество» судьбы, которое они несут, чтобы принять на себя их вес и ответственность.

Когда Митра достигает этой точки, «двери» отворяются, и вокруг него сияет свет «тех, кто есть» — ужасных сил, глядящих на новичка. За ними находится Солнце, пылающий Эон. В это ужасное мгновение, наполненное абсолютной тишиной, пустыней, страхом великих катастроф и великих святотатств, Митра смотрит, терпя, на великого бога. Он прекращает свои молитвы и заклинания. И смотрите, бог уступает и просит Митру принять посвящение и подписать пакт взаимного уважения и дружбы.

Эта кульминация отмечает конец первой великой фазы инициации: рождается существо сильнее природы, сильнее богов — существо, находящееся за пределами рождения и смерти.

Я уже упоминал, что опыт, получаемый Митрой, соответствует серии духовных реализаций, которые происходят немедленно и непосредственно за пределами тела. В случае с инициируемым это должно происходить при помощи вхождения в особые состояния сознания. Вводящий в эти состояния является квалифицированной личностью (в мистериях — иерофантом); эти состояния составляют как задачу, так и испытание, которое инициируемый должен пройти при помощи определенных действий своего духовного существа. Но в митраистских мистериях существует и дальнейшая реализация, соответствующая мифу «убийства быка».

Задача состоит в следующем: вновь подтвердить солнечную и царскую вершину, кульминацию, уже реализованную вне физической области, в самом теле, в тёмной «скале», которая была оставлена позади во время всей этой фазы. Теперь Митра должен побороться с дикой и неприрученной силой жизни, символизируемой «быком», и в конце концов подчинить её себе. Сие деяние включает в себя дисциплины, воздействующие на само тело, — и они должны привести к радикальному изменению взаимоотношений между телом и Самостью. Здесь не место обсуждать методы, задействованные для этой цели; достаточно сказать, что эти методы варьируются от всеобъемлющего использования «огня» мысленной концентрации до соответствующего применения психических травм — таких, как встречающихся при страдании или половом возбуждении. Индийская школа фокусируется главным образом на дисциплинах, связанных с дыханием. Так как ритуал, описанный Дитерихом, показывает, как они также использовались в митраистской теургии, я вкратце опишу их. Нужно сказать и пару слов о безопасности, потому что эти практики либо бесполезны, либо крайней опасны для тех, кто ещё не приобрел опыт, описанный выше.

Митра осёдлывает «быка», держась за его рога. Он прыгает на его спине и управляет им. Зверь переходит на галоп и вовлекает своего наездника в дикую и опасную скачку. Митра держится крепко и позволяет себя «нести», свисая с рогов. Вскоре бык выдыхается и возвращается в «пещеру», откуда он и вышел. Митра «укрощает» его и затем приканчивает зверя ударом ножа во имя Солнца.

Мы уже упомянули, что «бык» символизирует элементарную жизненную силу. Её можно идентифицировать как Зелёный Дракон алхимии, тантрическую кундалини или даосский «Дракон». Дисциплины, фокусирующиеся на дыхании, называют эту силу праной — дыханием, рассматриваемым в его «светоносном» и «тонком» измерении. Прана так относится к материальному дыханию, как душа относится к телу. Эта жизненная сила по своей природе ускользающая и сопротивляющаяся принуждению: это беспокойная «ртуть», «непостоянное», «птица» (птица хамса индуистской традиции; хам и са — это обозначения соответственно звуков вдоха и выдоха), которую инициируемый должен «оседлать» и «обездвижить». Эта практика состоит в сфокусированном дыхании и потере в нём; затем в бесстрашном отпускании его, в утопании. Именно это, предположительно, означает выражение «Дракон улетает».

Согласно инициатическим дисциплинам, обнаруживаемым в индуизме, у дыхания есть четыре измерения: материальное (стула),связанное с состоянием бодрствования и умственно–психическими способностями; тонкое, светоносное измерение (сукшма), связанное с состоянием сна и нервной системой; каузальное, огненное измерение (карана), связанное с состоянием глубокого сна и с кровеносной системой; и, наконец, измерение, которое индуистские тексты называют турья (четвёртое), связанное с особым состоянием, наблюдаемым при каталепсии: состоянии очевидной смерти, связанного со скелетом и репродуктивной функцией.

Митра, который после седлания быка «позволяет себя нести» в дикой скачке, не отпуская животное, символизирует Самость, которая по мере того, как она погружается, проходит через эти четыре стадии и через нейтральные области, их разделяющие. В противоположность этому, обычные люди просто теряют сознание и засыпают на самой первой стадии. Бык сдаётся только тогда, когда Митра демонстрирует достаточно решимости и ловкой устойчивой силы, или пока процесс «погружения» не достигнет четвёртой стадии. [26] В этой точке основные механизмы примитивной жизненной силы захвачены и остановлены, ртуть зафиксирована и застыла; «бык» убит. Жизненная сила, наконец лишённая всякой поддержки, остановлена, уничтожена, сожжена до корней.

Как только этот кульминационный пункт достигнут, происходит волшебное преображение. Ослепительная, вихрящаяся, божественная жизнь восходит из глубины, — быстрая, как молния. Эта новая жизненная сила пронизывает всю жизнь преображающим светом. Она воссоздаёт тело ab imo, [27] как сущность чистого действия, как тело славы бессмертного величия; это «лучащееся тело», augoeides, Hvareno, vajra, Dorje. Это различные имена, повторяющиеся в западной и восточной традициях, описывающие одну и ту же силу. Эта новая жизненная сила, имеющая природу алмаза и непреодолимого удара молнии, преобразует смертное, лишённое вечности состояние в бессмертное.

Из раны быка сочится не кровь, а пшеница, Хлеб Жизни, как вечный источник, созданный окружающей пустыней и как чудо появления нового вида растения. Однако всё ещё необходимо преодолеть одно препятствие: стаи нечистых животных толпятся около умирающего быка, чтобы испить его крови и откусить его гениталии, таким образом, отравив источник жизни. Это последний эпизод в этой истории: его смысл состоит в том, что когда бык убит, пробуждается поразительная и сверхчеловеческая сила, в индуистской традиции называемая кундалини. Эта сила немедленно наполняет все принципы и функции, поддерживающие физическое тело. Если во время этого процесса все эти элементы не будут очищены, организованы и объединены, они высвободятся, поглощая и трансформируя к своей выгоде высшую силу, которая должна преобразить их в духовное тело. В результате происходит ужасное движение, истечение, поток сил, принадлежащих животной и чувственной природе, которые теперь необычно возбуждены. Этот феномен назывался «облачностью неба», «бурей» или «потопом». В алхимической и даосской традиции эта «буря» происходит после того, как кто–либо испил «молоко Девы», т. е. «кровь Дракона». В мифе о Митре этот феномен соответствует стае нечистых животных.

Вряд ли подобного опыта можно совсем избежать, так как это самое последнее испытание. Но смотрите — после него небеса разверзаются и чудеса продолжаются. Последние скрытые препятствия уничтожены поднявшимся потоком света и звука, освещающим всё скрытое, похороненное, обусловленное в форме телесных органов, в жестах, в мощном космическом просвещении. Это восхождение человекобога в небесные сферы, в иерархию «семи планет». Здесь внешнее измерение вещей растворяется, становится светлым изнутри, а затем сгорает. Всё становится живым, пробуждается и перерождается изнутри; всё становится символичным, наполненным смыслом, лучащимся— духом неограниченного и вечного тела.

За пределом седьмой сферы лежит КОНЕЧНОЕ, где более не существует «здесь» и «там», но только спокойствие, просвещение и уединение, как в бесконечном океане. Это измерение «Отца», за которым лежит измерение «Орла» — вершина, основание сияющего, вихрящегося мира сил.

Таковы путь и задача, открытая для человека, в соответствии с митраистской мудростью, соперничавшей с христианством за наследие Римской империи. Когда она была вытеснена и перешла на внешний, экзотерический план, эффект мудрости мистерий сохранился в оккультной традиции, но она продолжала неуловимо и невидимо влиять на исторические события Запада. Сегодня снова она простирается за пределы этого мира, который наука «освободила», а философия «усвоила». Она снова проявляется в пока что весьма беспорядочных попытках; в существах, которые раздавлены весом истины, оказавшейся слишком тяжёлой для них, которую, тем не менее, смогут принять и утвердить другие. Она снова проявляется в Ницше, в Вайнингере, в Брауме, в самых радикальных течениях современного идеализма. Она снова проявляется и в нас, в нашей тоске по бесконечному, в единственной ценности, которую мы лелеем: в величественной и солнечной жизни — жизни света, свободы и силы.

Ultra, 1926

ПРЕДЕЛЫ РЕГУЛЯРНОСТИ ИНИЦИАЦИИ

Рене Генон занимает очень важное место среди тех немногих людей на Западе, кто внёс свой вклад в ориентацию и прояснение в изучении эзотерических наук и традиционной духовности — не только на основе эрудиции, но на основе реального, основанного на инициации, знания. Мы обычно советуем тем из наших читателей, кто не знаком с работами Генона, изучить их, потому что они единственные в своём роде и уникальны по своей ценности, а также потому что их можно использовать как целостное дополнение к тому, что мы излагаем сами — по крайней мере в том, что касается основ. Однако мы должны сделать оговорки в том, что касается отдельных тезисов, так как часто направление Генона демонстрирует образ мысли, отличающийся от образа, лежащего в основе наших формулировок, а также потому, что направление Генона в своей основе является теоретическим, а наше — наоборот, практическим. Следовательно, будет полезно кратко рассмотреть отношения, в которых, как мы думаем, такая ситуация имеет место, чтобы наши последователи смогли найти возможность адекватно использовать тезисы Генона, помня о вышеупомянутой интеграции.

В первую очередь мы просто укажем на наши доктринальные расхождения, не останавливаясь на них подробно. Мы не согласны с Геноном в вопросе отношения между царской и жреческой инициацией; в вопросе его положений о Малых и Великих Мистериях; и, наконец, в его сведении понятия «магии» к его низшему и уничижительному значению. Эти три вопроса, в сущности, в определённой степени связаны друг с другом, и мы уже упоминали о них ранее (см. статью «Действие, созерцание и Западная традиция»). Но сейчас мы хотели бы коснуться проблемы инициации в общем [28] .

Точку зрения Генона можно вкратце изложить так: инициация состоит в преодолении человеческой обусловленности и активном участии в высших состояниях существа; она невозможна, если индивид вынужден достигать её совершенно самостоятельно. Это могло происходить в изначальные времена, когда человеческий тип сильно отличался от теперешнего; сегодня же необходимо внешнее воздействие, т. е. передача «духовного влияния» получателю. Эта передача совершается ритуально при помощи вступления в регулярную инициатическую организацию. Таково фундаментальное требование, без выполнения которого, по Генону, истинной инициации не существует. Без выполнения этого требования может существовать только пустая пародия на инициацию («псевдоинициация»). «Регулярность» инициации лежит в соединении, напрямую или через другие центры, с высшим и уникальным центром; более того, это соединение, уходя по непрерывной цепочке передачи, продолжающееся во времени при помощи её истинных представителей, исходит от «примордиальной (изначальной) традиции». Чтобы передача духовного влияния, обуславливающая инициатическое развитие, была реальной, существенно, чтобы необходимые ритуалы выполнялись тем, кто регулярно назначен для выполнения этой функции; и неважно, понимает ли он суть ритуалов или нет, верит ли он в их эффективность или нет. Даже если это не так, цепь не прерывается, и инициатическая организация не прекращает быть «регулярной» и всё ещё может инициировать, даже если она состоит только из «виртуально инициированных», лишённых подлинного знания. Как известно, схожие взгляды на священническое посвящение в духовный сан (рукоположение) и на эффективность регулярно выполняемых обрядов имеет церковь.

Что касается получателя, то для передачи «духовных влияний» он также должен иметь свою квалификацию. Эта квалификация лежит как в физическом плане, в смысле отсутствия определённых физических дефектов, которые считаются знаками связанных с ними отрицательных внутренних предрасположенностей, и в определенной умственной («спекулятивной») подготовке, присутствии определённого стремления — или, как мы бы сказали, призвания. Говоря в общем, состояние дисгармонии и неустойчивости означает непригодность для инициации. С передачей «духовных влияний» человек становится «виртуально инициированным»; происходит внутреннее изменение, которое, как и членство в организации, с которой он теперь связан, будет неотъемлемым, будет существовать вечно; однако настоящая инициация требует активной, «действенной» работы по актуализации, которую нужно совершить самому и которую не сможет сделать ни один мастер (при условии, что существуют разные степени инициации, это верно, по всей вероятности, для каждого уровня). Представители инициатических организаций могут только направлять и контролировать, а также поддерживать развитие и предотвращать возможные отклонения. Связь с высшими состояниями существа, устанавливаемая с передачей духовных влияний, не обязана быть сознательной, чтобы быть реальной.

Можно заметить здесь несколько отдельных тезисов. Во–первых, Генон проводит чёткое различие между мистицизмом иинициацией на основе того, что мистик не является «активным» в своих опытах и часто не имеет способности интерпретировать их адекватно — и особенно потому, что он изолирован, и тем самым не выполняется фундаментальное требование инициации— связь с «центром» и с «цепью». Во–вторых, Генон отрицает любую возможность — как он это называет — «идеальной» связи с традицией, т. е. связи, созданной без помощи вышеупомянутого ритуального пути — посредством контакта с живыми, существующими, присутствующими и уполномоченными представителями этой традиции. И, наконец, таким же образом исключается и «спонтанная» инициация, потому что она в какой–то степени эквивалентна рождению без родителей, развитию растения без предварительной посадки семян, что, в свою очередь, относится к другим деревьям, рождающим одно другое.

Такова, вкратце, геноновская схема «инициатической регулярности». Давайте решим, как мы должны её оценить.

К самой схеме как таковой может и не быть особых претензий. Она именно такова, учитывая действительную ситуацию, существующую для большинства тех, на кого направлены работы Генона — для них она кажется лишь абстрактной схемой. С ней можно согласиться, но когда после этого спрашиваешь себя, как же достигнуть той точки, в которой можно получить инициацию, Генон не проливает особого света на этот вопрос; вовсе нет! Собственно говоря, он утверждает, что он только хочет объяснить понятие истинной инициации; что касается практической проблемы, т. е., указаний, куда идти и, вкратце, конкретной ориентации, то это — как он утверждает — не его дело и не может никоим образом быть частью его задач.

Таким образом, индивид, слышащий, как Генон всё время говорит об «инициатических организациях», как если бы их можно было найти на каждом углу, если он хочет действовать, а не просто иметь доктринальное прояснение, находится перед закрытой дверью — по крайней мере, постольку, поскольку схема «регулярной инициации» является действительно абсолютной и единственной.

Естественно, мы имеем в виду человека Запада. На Востоке —от Аравии до Китая — до сих пор, определённо, существуют некоторые центры, хранящие достаточно характеристик, указанных Геноном. Но в реальности их можно не принимать в расчёт, даже если кто–то решит отправиться туда для получения регулярной и аутентичной инициации. Чтобы сделать это, он должен быть настолько удачлив, чтобы войти в контакт с центрами, так сказать, абсолютной сверхтрадиционной чистоты, потому что в противном случае он будет иметь дело с инициациями, чья юрисдикция (как признаёт и Генон) не выходит за рамки определённой религии, не являющейся нашей. И эту проблему нельзя решить «обращением», так как в неё входят комплексные психические, скрытые, расовые, атавистические факторы особых форм культа и теологии, и даже фактор ментальности и самого языка. Это было бы пересадкой самого себя в другое психическое и духовное окружение. Определённо, для большинства это не является выходом из положения, и этого нельзя достичь одним лишь путешествием.

Если же вместо этого обратиться к традиции, господствующей на Западе, то это ни к чему не приведет, потому что христианство — это традиция, лишённая своей высшей, эзотерической и инициатической части. «Христианская инициация» на самом деле является чистым плодом воображения. В традиционном христианстве — т. е. в католицизме — не существует инициатической иерархии; здесь перспективы ограничены мистическим развитием на харизматической основе по личной инициативе. Только случайно какой–нибудь мистик иногда поднимается на метафизический план своим неповторимым способом.

Если после признания всего этого мы всё ещё чего–то ищем, то прочитанное нами у Генона не так уж приятно. Он признаёт как факт, что те единственные инициатические организации, существующие сегодня в западном мире, достигли стадии разложения, и остались только определённые «следы, не понимаемые теми, кто их хранит». Он добавляет, ещё больше запутывая нас, про опасности, вытекающие из безусловного принятия абстрактной схемы «инициатической регулярности».

Здесь мы можем только выразить наше ясное несогласие по двум вопросам. Первый из них — это возможность получения чего–то подобного настоящей инициации даже в деградировавших организациях. Продолжение передачи «духовных влияний», как мы полагаем, в противоположность взглядам Генона, является крайне иллюзорным, если достойных и сознательных представителей данной цепи более не существует и передача становится механической. Возможность того, что настоящие духовные влияния в таких случаях «извлекаются», на самом деле существует, так что то, что остаётся и передаётся — это только что–то деградировавшее, чисто «психическое», возможно, даже открытое тёмным силам, поэтому вступление в такую организацию для тех, кто действительно стремится к трансценденции, часто становится больше опасностью, нежели помощью. Генон, кажется, так не думает: он полагает, что если сохраняется внешняя непрерывность ритуала, то можно получить то, что он называет «виртуальной инициацией».

Наше несогласие становится тем более резким, когда Генон говорит, что результат его исследований в уже отдалённые времена — это «формальное и несомненное заключение», что «если оставить случай возможных остатков определённых редких групп средневековых христианских герметистов, является фактом то, что среди всех организаций с претензиями на инициацию, существующих в западном мире сегодня, только две могут говорить об аутентичном традиционном происхождении и реальной инициатической передаче, какими бы вырожденными они ни были: это компаньонажи и масонство. Всё остальное— это всего лишь фантазии или шарлатанство, если за ним не прячется нечто худшее».

Здесь мы не будем обращаться к личным мнениям, говоря, что вещи предстают всем нам в разном свете, и что есть достаточно уверенные указания на людей Запада, которые обладают или обладали реальным инициатическим знанием, не вступая нив компаньонажи, ни в масонские ложи. Даже не принимая это во внимание, можно сказать, что компаньонаж — это остаточная инициатическая организация корпоративного происхождения достаточно ограниченного значения, и за пределами Франции даже имя её неизвестно. У нас недостаточно сведений, чтобы делать выводы в этом вопросе, но мы и не думаем, что оно того стоит. Но что касается масонства, то здесь ситуация иная. Генон мог иметь в виду некоторые оставшиеся центры древнего «действующего» масонства, без какой–либо связи с конкретным современным масонством; но что касается последнего (или, по крайней мере, четырёх пятых его частей), то оно не содержит абсолютно ничего инициатического. Это забавная система степеней, построенная на основе искусственного синкретизма и представляющая собой типичный пример того, что Генон называет псевдоинициацией. Кроме этой искусственной структуры, мы можем обнаружить более чем подозрительный характер того, что считается имеющим в современном масонстве «нечеловеческий» характер: многие вещи позволяют утверждать, что здесь мы видим именно тот случай «влияний», из которых «исчез» истинно духовный элемент, и в которых остался только «психический» элемент, используемый как инструмент тёмных сил. Если следовать принципу судить о вещи по её плодам, то, узрев «направление эффективности» масонства в современном мире, его постоянные революционные действия, его идеологию, его борьбу с любой позитивной формой власти свыше, и так далее, не стоит сомневаться относительно природы оккультного происхождения этой организации, где бы она ни имитировала инициацию и инициатическую иерархию. Генон не желает придерживаться подобной интерпретации, но ведь из–за этого ничего не меняется. Ответственность, которую он — впрочем, не намеревавшийся «направлять кого–либо по тому или иному пути» — принимает на себя своим заявлениями, лежит полностью на нём, и мы не можем разделять её ни в малейшей степени [29] .

Таким образом, при оценке наших результатов практическая проблема чистой «инициатической регулярности» не выглядит оптимистичной для человека Запада. Необходимо увидеть, какие другие взгляды, такие же оправданные и обоснованные, можно принять во внимание, чтобы увидеть её в лучшем свете.

Достоинства концепции Генона, признаваемые нами, — это та важность, которую он придаёт трудности достижения инициации в современных условиях, и предел, который он кладёт некоторым взглядам на «индивидуальную инициацию» и «самоинициацию», которые весьма откровенно представляются некоторыми (например, Штайнером) единственным путём для человека Запада. Но совершенно не является необходимым кидаться из одной крайности в другую. В общем, верно, что из–за процесса инволюции, влияющего на человечество, некоторые возможности прямого достижения, присутствовавшие поначалу, стали крайне редкими, если не потеряны полностью. Но ненужно впадать в эквивалент христианской концепции, согласно которой человек, безнадёжно извращённый первородным грехом, сам не может сделать ничего в надприродной области— здесь появляется обязательное воздействие тех, кто может ритуально передать эквивалент геноновских «духовных влияний» — «милость» и «причастие». Другое важное соображение следующее: сам Генон в другой своей книге выражает мысль, что один из аспектов того, что он называет инволюцией — это застывание, что значит или то, что реальность сегодня является в жёстких формах бездушной материи, или — как мы добавим —то, что определяет внутреннее «замыкание» человека. Итак, мы полагаем, что в этих условиях сила и внешняя основа «скрытых влияний» в области ритуалов — не только инициатических, но также и религиозных — крайне ограничена и в обсуждаемых нами случаях совершенно нулевая. По существу, мы можем только догадываться, какова же, в конечном итоге, природа этих «духовных влияний», могут ли они распространяться на все стороны, и защищены ли «виртуально инициированные» каким–либо образом от доктринальных ошибок и отклонений.

В самом деле, мы знаем слишком много случаев людей — не только западных, — у которых в полном порядке всё то, что касается «инициатической регулярности» в геноновском смысле, но которые демонстрируют такое непонимание, путаницу или безразличие по отношению ко всему, что действительно является инициатическим и духовным, что это заставляет их выглядеть гораздо ниже людей, у которых нет этого дара, но есть правильная интуиция и чей дух в достаточной мере открыт. Опять же, нужно применять критерий «я буду судить их по их плодам», и, следовательно, мы не должны обманываться насчет плодов, которые эти «влияния» в современных условиях могут нести сами по себе. Высказывая это в качестве общего и окончательного мнения, нужно иметь в виду, что человек, рожденный в этот день и эпоху, — это человек, принявший на себя то, что теософы назвали бы «коллективной кармой»; и, тем не менее, этот же человек, связанный с определённой «расой», решил «действовать самостоятельно», отрываясь даже от тех ограничений, которые когда–то поддерживали его расу и эффективно направляли её. Степень, до которой этот человек, желавший «действовать самостоятельно», и которому было позволено это сделать, подвергается опасности, известна каждому, кто смог проникнуть за маску современной цивилизации. Но факт остаётся фактом: сегодня на Западе мы находимся в окружении, из которого ушли духовные силы, и индивид не может слишком сильно на них рассчитывать, если он не сумеет открыть свой путь сам при удачном стечении обстоятельств. Изменить это положение вещей не в наших силах.

Так как мы находимся в аномальной в этом отношении ситуации, то мы должны в качестве практического вопроса рассмотреть не регулярные инициатические пути, а скорее те пути, которые сами по себе имеют характер исключения.

Генон в определённой степени признаёт, что некоторые такие пути существуют. Он говорит, что духовные центры могут вмешиваться за пределы форм регулярной передачи, пусть даже посредством способов, которые крайне трудно определить, «или благодаря особо ‘квалифицированным’ индивидам, которые находятся в изоляции в окружении, чьё помрачение достигло такой точки, что практически не осталось ничего традиционного и инициация стала недосягаемой, или же, в ещё более исключительных случаях, в преследовании более общей цели, — такой, как восстановление случайно разорванной инициатической цепи» (“Des centresinitiatiques”, пятый параграф). Таким образом, определённые возможности прямого «контакта» существуют. Но Генон добавляет: «тем не менее, мы настаиваем на том, что даже если случиться так, что отдельный индивид достигнет реальной инициации, эта инициация только будет казаться спонтанной, но в реальности она происходит из–за связи, тем или иным путём, с реально и эффективно существующим центром» (там же). Итак, именно в этом отношении необходимо согласиться с ним и выяснить, откуда может прийти инициатива, определяющая контакт. Мы говорим «контакт», потому что главное — это не «горизонтальное» вступление, т. е. вступление в данную организацию, существующую исторически, а скорее «вертикальное» вступление, т. е. внутреннее участие в принципах и надындивидуальных состояниях, по отношению к которым любая организация людей — это только материальное проявление, и, следовательно, в некотором отношении случайный феномен. [30] Таким образом, в случае неясности можно всегда гадать: определило ли инициацию действительно вмешательство центра или же, наоборот, активная инициатива индивида, хотя бы и поддерживаемого? В этом отношении мы можем говорить о квалификации, ни в каком отношении непохожей на те, о которых говорит Генон: это активная самоактуализация, созданная особой дисциплиной, особой индивидуальной подготовкой, делающей субъекта способным не только к тому, чтобы быть «избранным», но, в некоторых случаях, к произведению своего собственного отбора и инициации. Этой возможности соответствует символ Иакова, борющегося с ангелом, пока он не принуждает того благословить себя, или символ многих других, как Парсифаля (у Вольфрама фон Эшенбаха), который открывает путь к Граалю сам, «с оружием в руках», о чём «ранее не слышали». К сожалению, в книгах Генона нельзя отыскать ничего по вопросу о том, каковой могла бы быть активная дисциплина подготовки, в некоторых случаях в условиях отсутствия очевидной передачи могущая привести к просветлению. [31] Таким же образом Генон не предлагает никакой конкретной дисциплины, полезной для работы актуализации, которая сделала бы «виртуально инициированного» реально инициированным, и, наконец, адептом. Как мы сказали, область Генона чисто доктринальная, в то время как наша — в своей сущности практическая.

Но даже в этой области Генон в другом случае написал кое–что, что может сбить с толку. Он ссылается на исламское учение, согласно которому «тот, кто появляется у определённой ‘двери’, не достигнув её обычным и легитимным путём, увидит её закрытой перед собой, и будет вынужден уйти обратно, но не как просто непосвященный — это уже невозможно для него — но как sâhar (колдун или маг в низшем смысле)». Здесь необходимо внести уточнения: во–первых, достигнувший этой «двери» аномальным путём имеет прямое и чистое намерение, и это намерение определённо будет признано соответствующей властью и дверь откроется по принципу «стучите, и откроется вам». Во–вторых, если дверь не открылась — в указанном случае, — это значит только то, что получатель оказывается перед испытанием, состоящим в том, чтобы открыть эту дверь самому, используя насилие, в соответствии с принципом «царствие небесное может быть взято штурмом»; потому что, как правило, как говорит Элифас Леви —инициатическое знание не даётся, а берётся — и это верно. Кроме того, именно здесь Геноном в определённой степени признаётся сущность активного качества. [32] Привествуется или нет этот факт, определённая «прометеевская» черта (в хорошем смысле) всегда будет принадлежать высшему типу инициации.

Генон прав, не принимая всерьёз «астральную инициацию», если он говорит о том, что имеется в виду под этим названием в некоторых кругах путаников – «оккультистов». Но, опять же, необязательно рассматривать некоторые другие точки зрения, пусть и связанные с искажением, как равноценные. [33] Оставив это в стороне, скажем, что истинная инициация в любом случае достигается в состоянии, не являющимся просто состоянием обычного бодрствующего сознания; можно активно подняться до состояния, благоприятного для сущностных контактов, предпринимаемых для надындивидуального развития. В исламском эзотеризме говорится о возможности достижения shath — особого состояния, которое, помимо других вещей, позволяет связаться с аль–Хидр — загадочной сущностью, в которой находится принцип прямой инициации, — т. е. инициации без помощи tariqa (организации) и sоlsila (инициатической цепи). [34]Даже если это считается исключением, такая возможность признаётся. Главная вещь здесь — это niyyah, т. е. верное намерение, которое нужно понимать не в абстрактном и субъективном смысле, а как магическое направление эффективности.

Рассмотрим другой вопрос. Как мы видели, Генон исключает «идеальное самовоссоединение (self–attachment)» с традицией, так как «в действительности нельзя соединиться с чем–либо, не имеющим реального существования (‘existenceactuelle’)» (‘De la régularité initiatique’; конец седьмого параграфа), имея в виду цепь, живые представители регулярной ветви которой всё ещё существуют. Без этого инициация невозможна и недействительна. Опять же, здесь можно видеть любопытную путаницу между существенным элементом и элементом вероятным и организационным. Что значит «реальное существование»? Любой эзотерик хорошо знает, что если метафизический принцип перестаёт иметь материальное проявление в данной области или периоде, то это не означает, что он менее «реален» и существенен на другом плане (в другом месте Генон это более или менее открыто признаёт). Итак, если «идеальное самовоссоединение» означает просто умственное устремление, мы можем согласиться с Геноном; однако ситуация кажется иной, говоря о возможностях реального и непосредственного привлечения на основе магического принципа аналогических и синтонических соответствий. Вкратце, Генон сам признаёт — может быть, даже сильнее, чем следовало бы, — что «духовные влияния» также имеют свои законы. Но разве это не означает в своей основе признания возможности существования влияющих на них воздействий? Это может быть понято даже на коллективном плане, так как психическая цепь может быть сформирована и устроена таким образом, что она используется как тело, которое на основе «синтонии», или, более точно, «индуцированного соответствия», привлечёт духовное влияние в смысле «снисхождения» с плана, на котором условия времени и пространства не имеют абсолютного значения. Эта вещь может удасться, а может и нет. Но её нельзя исключать, а также путать её с простым, безосновательным «идеальным самовоссоединением».

Наконец, Генон отрицает, что инициация может быть достигнута на основе того, что происходило в прошлых жизнях. Ну что ж, так как мы признаем теорию реинкарнации не более, чем Генон, то мы согласны с тем, о чём он говорит. Но это не значит, что то, что можно назвать особой трансцендентальной наследственностью в данных индивидах, которая может придать им особое «достоинство» в вопросе возможности непосредственного достижения инициатического пробуждения, должно быть исключено. В буддизме это прямо признаётся. Картина, рисуемая Геноном — картина растения или человека, которые не могут родиться без семени (что было бы «началом», определённым ритуальной инициацией извне), действительна только до определённой степени. При её абсолютизации она противоречила бы фундаментальному метафизическому положению о недвойственности и, в конце концов, привела бы все существа обратно к общему знаменателю. Некоторые могут уже нести в себе «семя» пробуждения.

Мы указали на существенные элементы односторонней схемы «регулярной инициации». Было бы в чём–то нечестно отказывать ей в ценности, но не стоит преувеличивать и терять из виду особые — мы бы даже сказали, аномальные — условия, в которых находятся те из людей Запада, которые имеют лучшие намерения и квалификацию. Кто не был бы счастлив обнаружить инициатическую организацию типа тех, о которых говорит Генон, даже если и не до такой степени, в которой они почти напоминает бюрократическую систему формальной «легальности»? Кто бы не искал их, просто прося, чтобы его оценили и «испытали»? Но дела обстоят иным образом, и читатель Генона находится скорее в ситуации того, кто слышит, что очень хорошо владеть определённой привлекательной молодой девушкой, но когда он в возбуждении спрашивает, где её можно найти, получает в качестве ответа молчание или фразу «Это нас не касается». Ибо, принимая во внимание то, что именно Генон неявно говорит о том, какие регулярные инициатические организации должны существовать на Западе, точные условия, которые необходимы, мы уже объяснили.

Далее, мы должны были с самого начала направить нашу критику на изложение Геноном самой идеи о ритуальной инициации. Эта идея в изложении Генона кажется нам очень ослабленной и «приручённой». В действительности передачи плохо индивидуализированных «духовных влияний», которые человек даже не может осознать, и которые делают его только «виртуально инициированным», который, как мы сказали, подвержен таким же ошибкам и отклонениям, как и абсолютный «профан», недостаточно. Насколько мы сами знаем, а также из выводов, которые можно сделать из самих традиций, включая традиции древних мистерий, ритуальную инициацию можно сравнить с хирургической операцией в дополнении с особенно сильным опытом, оставляющей — как сказано в одном тексте — «вечный след духа».

Встретить живого человека, способного дать инициацию в этом смысле, нелегко; это также зависит не только от квалификации (по уже упомянутым причинам, сегодня на Западе должны действовать разнообразные ограничения на принцип «учитель придёт, когда готов ученик»). Для нас это больше вопрос, скажем так, «отдельных частей» (в военном смысле), которые человек может как встретить, так и не встретить в своей жизни. Не стоит думать, что можно отыскать «школу» со всем, что необходимо для регулярного развития, с удовлетворительной системой «гарантий безопасности» и контроля. Школы на Западе, утверждающие, что они именно таковы, являются обычной мистификацией в той степени, в которой они подчёркивают это утверждение, чуть ли не помещая эту квалификацию на свои визитки и в телефонную книгу. Одна из заслуг Генона— это его справедливая уничижительная критика по отношению ко многим из них.

Таким образом, те, кто хочет продвигаться в поиске реальных метафизических контактов, опираясь на иные силы, а не привязываясь в горизонтальном смысле к организациям, предлагающим свою помощь в этом поиске — так как они приняли карму этой цивилизации, в которой они захотели родиться, будучи уверены в своём призвании, — естественно, находятся на опасном пути. Мы хотим ясно подчеркнуть: они будут путешествовать по пустынной стране без «рекомендаций» и без точной карты. Но, в своей основе, если в профанном мире естественно, что личность благородного происхождения рискует своей жизнью ради стоящей цели, то нет оснований думать иначе по отношению к тому, кто в данных условиях не имеет иного выбора, когда это касается завоевания инициации и освобождению от человеческих ограничений. «Аллах акбар!» — могли бы мы сказать, как арабы, имея в виду: «Бог велик!» — а, как сказал Платон, «всякая великая вещь опасна».

KRUR, 1929

СВАСТИКА КАК СИМВОЛ ПОЛЮСА

Последующие замечания о высшем смысле свастики выглядели бы несколько надуманными, если бы об исследованиях истории прасеверной (urnordisch) расы, проводимых Германом Виртом, не было уже известно в Германии. Однако следует подчеркнуть особо то, что мысли, высказанные по этой теме, в том, что в них есть фактического, не являются простым изложением предположений современного ученого.

Напротив, возможно увязать эти исследования с учением, которое, как бы ни были его следы рассеяны, тем не менее, обнаруживается при помощи общих признаков во всех великих традициях прошлого: от дальневосточной, тибетской, индоарийской и ирано–арийской до эллинской, египетской, кельтской, германской и ацтекской. И у нас нет сомнений, что эти традиции, если взять их непосредственно, за пределами «позитивистских» ограничений, могли бы сказать нам больше, чем многие сомнительные реконструкции на филологической или палеографической основе.

Первое, что следует из этой совокупности идей, — это объединение понятий арийской, индоевропейской и нордической расы. То, что до последнего времени называли этим именем и полагали, что так следует называть древнее праплемя (Urstamm), оказывается лишь частным и относительно поздним ответвлением некой гораздо более древней и чистой расы арктического происхождения, которую можно с полным правом обозначить древним названием «гиперборейская раса». Такое объединение устраняет большую долю субъективности и множество трудностей, сопутствовавших существовавшим до недавних пор представлениям об арийцах.

Здесь арийская идея поистине приобретает универсальность, демонстрируя принцип продолжения существования и общего истока элементов культуры, которые прежде всего видятся разделёнными и действительно оказываются рассеянными как на востоке, так и на западе, севере и юге. При этом именно символизм свастики выглядит в новом свете. Известно о тех трудностях, на которые наталкивалась идея Эрнста Клауса или Людвига Мюллера, согласно которой этот символ в древние времена принадлежал исключительно индоевропейским племенам. Лишь в 1896 году американец Томас Уилсон, а позднее итальянец Альберто Моссо составили карту, из которой ясно следовало, что свастика обнаруживается также в таких местах, как Калифорния, Центральная Америка, Дальний Восток, Междуречье, Северная Африка и т. д., которые определённо не могут рассматриваться в качестве родины индоевропейской расы.

По отношению же к северной прарасе (Urrasse) эта трудность преодолевается. Если соединить направления путей, определяемые Виртом как «промежуточные или прямые пути распространения северной расы как расы вождей (Führerrasse)», со свидетельствами древнейших традиций, то мы прекрасно сможем объяснить широкое распространение символа свастики в мире — также и за пределами подвластной индоевропейским расам области, — т. к. в таком случае каждая из рассматриваемых рас будет находиться только на одном из направлений распространения северной прарасы.

Далее, следует отметить солярный (солнечный) характер, свойственный северной пракультуре. Это непосредственно следует из совпадающих свидетельств, которые нам предлагают традиции древних народов относительно арктической прародины. Гиперборейская страна иранских ариев, Арьяна Вэджа, аллегорически именуется в Авесте родиной солнечной «славы» и вместе с тем домом самого Йимы, «сияющего, славного, того, кто равен солнцу среди людей». «Швета–двипа» или «уттара–куру», священная земля крайнего севера, воспринимается индоариями как «белый остров» или «остров сияния», как дом Нарайяны, «в котором горит великий огонь, разливающийся во все стороны».

Рассказ греков о гипербореях опять же увязывается с «солнечным» и «сияющим» Аполлоном. О Туле, которое по смыслу сливается с ним, говорится как о солнечном острове (Thule a solenomen habens). Ацтекский Туллан или Тлаллокан (который также этимологически соответствует греческому Туле) сливается по смыслу с «домом солнца». Гимле или Гладсхейм, «дом радости», расположенный на древней прародине, в Асгарде, называется в Эдде вечным, золотым и сияющим, как солнце. Те же характеристики имеет и таинственная «лежащая к северу от северного моря» и населённая «необыкновенными людьми» земля, которую помнят предания Дальнего Востока, равно как и таинственная Шамбала, «северный город» добуддистской тибетской традиции бон. Можно привести множество подобных примеров.

Сегодня у нас есть символическое свидетельство того, что можно говорить о двух элементах: идее солнечного культа и идее солнечной власти. Что касается первого, то известно, что Вирт в своей реконструкции определяет североатлантические прарасы именно как носителей общей религии солнечного типа. Несмотря на гипотетичность такого утверждения, оно, безусловно, заслуживает внимания, и мы к этому ещё вернемся. Между тем, примем во внимание следующее: между солнцем и божественным огнем всегда существовала некая внутренняя взаимосвязь, акцент на которой отчётливо заметен в индоевропейской традиции.

Культ огня связывался с ураническими и «солнечными» компонентами ритуала патрициев в традиционной античности (см. исследования Бахофена), но также и с понятием солнечного и «божественного» царственного начала самого по себе, то есть функцией, которая в различных культурах в высшей степени могла воплощать изначальную расу вождей: ирано–арийская «слава» — hvareno, созидающая вождей (тождественна «агни–рохите», ведийскому огню как «покоряющей королевской силе», и огненному истечению под названием «жизненная сила», ânshûs египетских фараонов), является солнечным огнём.

Но в этом и заключается первое и самое простое свидетельство знака свастики как северного символа. Общеизвестно, что свастика часто выступала в качестве огненного и солнечного символа.

Но необходимо выйти за пределы такой «натуралистической» редукции данного понятия. Неискажённой отправной точкой всякого непредвзятого исследования должно быть положение о том, что древний человек не суеверно «обожествлял» силы природы, а, напротив, использовал их в качестве символов для выражения высших смыслов. «Натуралистический» характер данного символа обретает свой истинный смысл, если исходить из предпосылки, что истинная символика, весьма далёкая от того, чтобы быть произвольной и «субъективной», относится к тем сторонам природы, согласно которым она саму себя преподносит как величайший символ. Чтобы прийти к мысли, что свастика в качестве символа огня была лишь натуралистическим отображением примитивного орудия, служившего этим народам для возжигания огня, нужно было забыть, что пламя всегда представлялось всем народам божественным проявлением; что у древних ариев практиковался тщательный священный обряд возжигания и сохранения огня; что с огнём явственно связывались как мистическая сила «героев» рода, так и «местопребывание порядка», и так далее. Свастика связана с порождающим принципом Огня и Света, но в высшем смысле: в духовном и, можно сказать, в царском. В высочайшем смысле это может быть названо таинственной печатью «изначального света» (Ur–Licht) и «изначального огня» (Ur–Feuer), которые воплотились и возгорелись в правящих кастах, в их «солнечной» функции по отношению к нижестоящим силам и расам.

Здесь стоит перейти к сути наших размышлений, а именно к рассмотрению свастики не столько как огненного, сколько как полярного символа. Из различных источников следует, что «солнечная» функция, воплощаемая вождями в великих традиционных культурах, соотносилась с функцией «полюса». Вождь представлял собой постоянство, неподвижную точку, вокруг которой происходит организованное движение окружающих и располагающихся иерархически сил (rex от regere — «направлять, править»). Здесь речь идёт о связи между более глубоким значением дальневосточной фразы «неизменность в середине» и словами Конфуция: «Тот, кто правит посредством добродетели (небесный, рождённый из неизменности в середине), равен Полярной звезде. Он твёрдо стоит на своем месте, а все звёзды движутся вокруг него». Среди прочих, аристотелевское понятие «неподвижного движителя» является теологической передачей того же понятия, вновь обнаруживаемого в описании «господина мира», на санскрите «чакраварти». Чакраварти назван «тем, кто заставляет колесо крутиться», колесо царства, в то время как сам он выступает неподвижной точкой, «полюсом», образуя середину и опору упорядоченного движения.

В более глубоком смысле здесь, тем не менее, сохраняется и соотнесённость с тем, что может быть названо олимпийским превосходством. «Полярный» символ является символом неодолимой силы в её невозмутимом превосходстве, абсолютной власти свыше, которая узаконивает себя через своё, так сказать, чистое присутствие; которая вызывает непосредственное и опасное переживание чего–то трансцендентного: проявление постоянства «мира бытия» или потустороннего мира, который часто сам изображался при помощи символа огня. Это и есть смысл солнечного символа, который олицетворяет гиперборейский бог Аполлон: он, как Фобос, является не восходящим и заходящим солнцем, а солнцем в виде безмятежного и равномерно распространенного света, подобно тому самому свету, который окружает олимпийцев, а также чистые, духовные субстанции, рассеянные в чувственном мире и в становлении. Как и в функции солнечного властителя, начатой символическим гиперборейским царём Йимой, эта тема находит своё отражение в ряду великих нордически–арийских божеств дня, сияющего неба и света, и здесь действительно обнаруживаются следы изначальной олимпийской духовности.

В настоящее время одним из древнейших символов этой духовности, а также «полярной» функции (в которую та переходит в рамках некой заданной иерархической системы), помимо круга с центром в середине, который выстраивали гигантскими соответствующим образом расставленными менгирами, является именно «ледниковый крест», свастика. На самом деле свастика является символом не просто движения, как необоснованно утверждают некоторые, а, как показал ещё Генон, символом кругового движения, совершаемого вокруг некой неизменной середины или оси; эта неподвижная точка является основным элементом, к которому относится рассматриваемый символ. И даже если свастика выступает как солнечный символ (колесо солнечного Вишну), то он всё же имеет отношение к этой идее, то есть, речь идет не о чистой «революции» как о круговращении солнца, а о солнечном начале в смысле господствующего срединного, неизменного «олимпийского» элемента. В этом смысле свастика является «полярным» символом, который уже в древнейшие времена был проявлением тех значений, которые ему и положено выражать на блистательном этапе арийских мифологий, происходящих от изначальной северной культуры, и царских режимов.

Дальнейшим шагом будет установление того факта, что «полярный» символ был применим также к определенным культурам и культурным центрам, если они на всём протяжении истории воплощали соответствующую ему функцию. Так, китайская империя называлась «Срединной империей»; Меру, символический индоарийский Олимп, рассматривался как «полюс» земли; символика Омфала[35] из Дельф, традиционного центра дорийско–олимпийской Эллады, вновь возвращает нас к тому же значению; эддический Асгард, воспринимаемый как мистическая прародина северных королевских родов, попадает в одну категорию с Мидгардом, чьё название как раз переводится как срединное место. Даже название центра солнечной империи инков — Куско — по–видимому, подобно Омфалу, выражает идею «центра» Земли. С другой стороны, многими отмечалось, что Тула (родина гипербореев, согласно эллинским и даже американским описаниям) означает на санскрите «весы», и что, в частности, это имя носит зодиакальный знак. Согласно же одному китайскому преданию, небесные весы первоначально были Великим Медведем, и это наблюдение — абстрагируясь от факта, что медведь является типичным образом гиперборейского культа — имеет величайшую важность, поскольку символика, относящаяся к Великому Медведю, естественно, тесно связана с символикой «полюса», а значит, и со свастикой.

Идея, о которой ныне вновь вспомнили благодаря Вирту, состоит в том, что прародиной белой расы, предка индоевропейской и арийской расы, была арктическая, т. е. полярная область; а именно в некий промежуток времени, предшествующий оледенению, вызванному наклоном земной оси и смещением линии равноденствий. И здесь содержится чрезвычайно важная и наводящая на размышления идея, а именно идея совпадения символа и действительности, метафизики и физики именно под знаком «полюса». Можно сказать, что для нас доисторический «полярный» этап северной прарасы мог бы считаться изначальной манифестацией, изначальным проявлением собственно «олимпийской» духовности и собственно «полярной» функции, что затем нашло свое отражение повсюду, посредством восприятия или распространения приводя к возникновению новых культур и традиций, разных по форме, но единых по духу. Образ «центра» и «полюса» может под таким углом зрения рассматриваться как традиционный и метаисторический отличительный признак, т. к. он восходит к соответствию действительности и символа, если принять во внимание его родину, приходящуюся на географический полюс земли и одновременно имеющую значение и функцию изначального духовного «полюса». 

Мы лишь пересказываем эту идею. Чтобы полностью её обосновать, мы вынуждены были бы разработать такую обширную область, что нам нужно будет посвятить ей значительную часть другой, отдельной работы. Здесь же мы не можем уклоняться от основного вопроса — свастики как северного и «полярного» символа.

С нашей точки зрения, Вирт впал в заблуждение, распространяя на всю северную традицию отдельный культ, который на самом деле представлял из себя её искаженную и подвергшуюся «южному» воздействию форму. Как известно, он уделяет особое внимание зимнему солнцевороту: он полагает, что беспрестанное чередование смерти и воскресения солнца как бога года — на фоне некоего неизменного, представленного преимущественно в женской форме начала (земля, вода, мать, змея, дом и т. д.) — являлось таинством изначальной нордической религиозности. Здесь солнце выступает как природа, у которой бывает восход и закат, смерть и воскресение, короче — рождение и жизнь. Бессмертной и неизменной для него является скорее Мать, основа жизни, в которой бог солнца ежегодно умирает и воскресает. Сейчас необходимо отметить только то, что уже убедительно изложил Бахофен в своих исследованиях средиземноморской мифологии: в таком восприятии не так уж много северного и солнечного; в действительности оно относится к хтоническому циклу южного, доарийского и позднее даже семитского материнского права — циклу великой азиатской богини плодородия. Как раз недавно Альфред Розенберг вынужден был указать на эту удивительную идейную путаницу, которая в случае Вирта определенно должна быть приписана тому обстоятельству, что относящиеся к древнейшим эпохам, т. е. к северному этапу, свидетельства часто смешаны с теми, которые были свойственны более поздним и уже вторичным эпохам и культурам. Хотя Вирт верно отличает североарктическую (гиперборейскую) расу от североатлантической, он игнорирует необходимость следовать соответствующему различению по отношению к символу и мотиву — он придерживается как одних, так и других. Уже по свидетельству Авесты, Мо–Уру, то есть, земля и культура «матери», появляется только третьим из «творений», и, стало быть, как этап, уже далёкий от северного этапа Арьяны Вэджи.

Если в круговращении года выступает преимущество зимнего солнцеворота в связи с «полярной» символикой (север–юг), в то время как равноденствие связано с направлением географической долготы (восток–запад), тем не менее, он представляет собой тему жизни, смерти и воскресения бога солнца в Матери, т. е., тему некоего привнесённого в мир богов становления и вечного изменения, по своей сути анти–олимпийскую и далёкую от высшей нордически–арийской духовности. Это тема обязана своим возникновением влияниям с юга и означает, в сущности, следующее: Дионис против Аполлона, Локи против асов, смутная тоска мирского бытия по пантеистическому экстазу против спокойной уверенности в себе и естественной сверхъестественности «божественной» расы. Поэтому то, что говорит нам Вирт, воспринимается как синкретическая символика, уже далёкая от чистого изначального арийского культа: скорее, с большим правом её можно отнести к последующей «атлантической» культуре, так как мы на самом деле вновь обнаруживаем в «атлантических» свидетельствах множественные следы гинекократической темы.

Напротив, «полярный» крест, свастика, является символом ещё не искажённого такими смешениями изначального воззрения; следовательно, он может выступать истинно северным знаком в самом высоком смысле. И именно потому, что, как мы уже сказали, основной сутью этого символа является не изменчивость, но воздействие срединной точки, которому эта изменчивость остается подчинённой. На этом основании солнечный и огненный символизм, который равным образом содержит и свастика, приобретает совершенно иное значение, непосредственно связанное с ясным ураническим характером арийских и арийско–гиперборейских божеств и культов, с системой строгого патриархата у патрициев, со всем тем, что как в духе, так и в этике и в обычаях тождественно мужественности, истинной власти, порядку и космосу, торжествующему над хаосом.

По существу, в такой идейной взаимосвязи свастика могла бы действительно отсылать нас к некоему содержанию северной идеи, которое в высшем смысле может быть названо «классическим» и дорийским из–за причастности к этому духу центральности, внутреннего «олимпийского» превосходства, ясности в лоне этого «огня» и источения мощи. Согласно древнейшей традиции, у людей, предопредёленных для власти, должно быть видение небесного колеса: колеса, катящегося и покоряющего, а также совершающего начертание. Но одновременно это колесо воплощало и rita, то есть порядок, духовный арийский закон, представленный как божественная колесница в пути. Связь обоих этих понятий образует основополагающую идею самой самодвижущейся свастики: кружащегося, победоносного колеса, сотканного из света и огня, но, тем не менее, с непоколебимым спокойствием, неизменным, вечным постоянством в середине.

Вслед за тем, как в незапамятные времена исчезла северная прародина, воспоминание о ней перешло из истории в метаисторию, вследствие чего она приобрела характер исчезающей действительности, достижимой более не по внешним путям, но только через духовное делание. И так говорит уже Пиндар — путь к гипербореям нельзя найти ни по воде, ни посуху; он открывается лишь героям, которые, как Геракл, остались верными олимпийскому принципу. Так сообщает и Лао–Цзы — в таинственную область самого дальнего севера «нельзя проникнуть ни на корабле, ни на повозке, достичь ее можно лишь только полётом духа»; так, подобным же образом, говорится о Шамбале, гиперборейской Родине в тибетском предании: «она находится в моём духе».

Пожалуй, ничто иное, чем знак свастики, не может сегодня лучше указывать на этот внутренний путь — а именно, на путь способствования подъёму новых, глубоких внутренних сил Германии с вершины северной традиции. В индоарийской свастике уже содержится хорошее предзнаменование. Свастика фактически раскладывается как монограмма, составленная из букв, образующих формулу пожелания счастья su–asti, равнозначную латинской bene est или quod bonum faustumque sit — «Что есть хорошего и счастливого, да будет!». Лучшего символа нельзя было бы и найти, чтобы выразить уверенность в возрождении и значимость воли одной из великих рас–наследниц изначального гиперборейского властелина вопреки силам тьмы, которые намеревались было её одолеть.

Das Hakenkreuz als polares Symbol //Hochsсhule und Ausland, 1934/35

САКРАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР КОРОЛЕВСКОЙ ВЛАСТИ

Для каждой великой «традиционной» культурной формы было характерно наличие существ, которые при помощи своей «божественности», т. е. свойственного от природы или приобретённого превосходства над человеческими и природными обстоятельствами, были способны представлять живое и действенное присутствие метафизического принципа в лоне земного, преходящего порядка. Такому типу соответствовал, в более глубоком смысле этимологии слова и согласно первоначальной ценности его функции, первосвященник, Pontifex, «строитель мостов» или «строитель дорог» между естественным и сверхъестественным. Далее, Pontifex традиционно идентифицировался как король, Rex, в соответствии с господствующим понятием королевской божественности и священнической королевской власти. [36] «Божественные» короли воплощали в устойчивом состоянии жизнь, находящуюся «по ту сторону жизни». При помощи их наличия было возможно их «понтификальное» посредничество; при помощи вверенных их власти ритуалов и учреждений, авторами или опорами которых они были, излучая духовные влияния на мир людей, пронизывавшие их мысли, намерения и действия, они образовывали защитный вал от тёмных сил низшей природы; придавали всей жизни порядок, позволявший ей служить плодотворной основой для реализации чего–то высшего; и вследствие этого создавали общие предпосылки для «процветания», «общего блага» и «счастья».

Основой власти королей и властителей, тем, за что их почитали, боялись и прославляли, в античной системе мира по сути являлось их священное и сверхчеловеческое качество, понимаемое не как пустой оборот речи, а как реальность. Как чувствовали невидимое как предшествующий и высший принцип по отношению к видимому и преходящему, так в соответствии с этим непосредственно властителю такой природы присуждали первенство среди других и естественное и абсолютное право. То, что отсутствует у всех традиционных культур и станет только характеристикой следующего и уже нисходящего периода, — это светская, мирская, чисто политическая идея королевской власти, и поэтому также идея первенства, основанная на силе и честолюбии, на таких естественных и светских качествах, как интеллект, сила, мастерство, мужество, мудрость, забота о всеобщем материальном благе и так далее. Ещё более чуждой традиции является идея, что власть, которой правит король, дана ему извне; что его законы и авторитет являются выражением народного сознания и подчиняются его одобрению. Наоборот, в корне каждой земной власти находится духовный авторитет, словно «божественное существо в человеческом облике». [37] Basileis ieroi: [38] король — больше, чем человек, святое космическое существо — располагает трансцендентной силой, дистанцирующей его от простых смертных, так как она даёт ему способность даровать своим подданным вещи, лежащие за пределами человеческой досягаемости, и позволяет ему реализовывать традиционные ритуальные действия, на что он, как мы говорили, обладает привилегией —по этому узнавали членов истинного «правления» и сверхъестественные опоры всей традиционной жизни. [39] Поэтому королевская власть господствовала и считалась естественной. Материальная власть не была необходимой. Она действовала в первую очередь и непреодолимо духом. «Сан Бога на земле является великолепным», говорится в одном арийском тексте, «но недостойным его сложно достигнуть: достоин быть царём лишь тот, разум которого поднимается до такой высоты».

В традиции сути королевской божественности соответствовал солнечный символ. Королю присуждали ту же «славу», которая принадлежит солнцу и свету — символам более высокой природы, когда они каждое утро торжествуют над мраком. «Как царь поднимается Гор (солнце) по трону живущих вверх, как и его отец Ра, каждый день»; «я определил, что ты поднимаешься как царь юга и севера на троне Гора, похоже на солнце, вечно» — таковы выражения, относящиеся к древнеегипетской власти фараонов. Они, впрочем, в точности совпадают с иранскими, где о царе говорится, что он происходит «из того же самого рода, что и боги», он «имеет тот же трон, что и Митра, он поднимается с солнцем», и где он называется particeps siderum, «господин мира, благо людей, вечный человек, победитель, который поднимается с солнцем».

Эта солнечная «слава» или «победа», определявшая королевскую природу и её право на господство, не ограничивалась, впрочем, чистым символом, а идентифицировала себя как реальную и созидательную силу — как и носитель королевского сана рассматривался как обладающей таковой. В Древнем Египте фараон назывался также «борющийся Гор» — hor âhâ, чтобы обозначить этот характер победы или славы воплощённого в фараоне солнечного принципа: фараон в Египте не только был «божественного происхождения», но также и «действовал» как таковой и периодически свидетельствовал об этом ритуалами, которые представляли как раз победу бога солнца Гора над Тифоном–Сетом, демоном низшей сферы. Впрочем, таким ритуалам приписывали власть притягивать «силу» и «жизнь», которые «охватывали» способности короля на сверхъестественном пути. Но идеограмма uas, «сила», которая является скипетром, который несут боги и цари, — это идеограмма, в более древних текстах соответствующая другому скипетру в форме зубцов, в котором можно узнать зигзаг молнии. Таким образом, царская «сила» проявляется как манифестация небесной силы молнии; и объединение знаков «жизненной силы», вnshыs, образует слово, которое обозначает также «пламенное молоко» (Flammenmilch), которым питаются бессмертные, со своей стороны связанное с uraeus, божественным огнём, который то пробуждает жизнь, то уничтожает её, и символ которого окружает голову египетского фараона. Различные элементы сходятся исключительно в идее власти (или флюида) «неземной природы» — sa, — который освящает победоносную солнечную природу фараона, свидетельствует о ней, и «переходит» от одного фараона к другому, что составляет sotpu — непрерывную «золотую» цепь «рода фараонов», предназначенного для правления[40] .