Нонкина любовь

Пинтезиха все больше и больше злилась на Нонку, считая ее виновницей всех неприятностей в доме. И чем больше старалась Нонка, тем больше злилась старуха, не зная, к чему бы придраться.

Однажды, дождливым осенним вечером, мужчины привезли продукты, выданные кооперативом, убрали их и ушли куда-то.

Пинтезиха села возле печки, перекинула толстую шерстяную нитку через шею и начала что-то быстро вязать деревянным крючком. На дворе дул сильный ветер, шел холодный дождь, а в кухне было тепло и уютно. Нонка зажгла лампу и стала готовить ужин. Они, как всегда, когда оставались вдвоем, молчали, каждая была занята своим делом. Вдруг Нонке попалось что-то под ноги.

— Осторожней, нитку порвешь! — проговорила Пинтезиха и подняла клубок.

Нонка, не взглянув на вязанье свекрови, снова углубилась в работу.

Помолчав немного, Пинтезиха довольно громко пробормотала:

— Молоды-зелены, не приходит в голову позаботиться заранее.

— Что ты говоришь?

— Не догадываетесь, говорю, загодя, что нужно приготовить. И я молодая была, тоже вот так… А потом, как родила…

Только теперь Нонка увидела, что свекровь вяжет детский чулочек. Кровь бросилась ей в лицо.

— Да чего стыдиться-то, чего стыдиться, — нараспев сказала Пинтезиха, стараясь улыбнуться поласковее. — Ведь вот третий год пошел со свадьбы-то. Пора и о ребеночке подумать. Вот и семья будет как у людей! Пока молоды, и детей легче высмотреть. Ты уж как-нибудь скажи Петру…

«У, проклятая!» — подумала Нонка, задыхаясь от ненависти и отчаяния.

— Ты это зачем говоришь?

— Ну, не буду, не буду, — обиженно протянула Пинтезиха. — Ну и ходи век девкой. Я добра ей желаю, а она же и сердится.

Нонка вышла на двор, прислонилась к стене амбара и заплакала. Холодный осенний ветер бросал ей в лицо мокрые листья, пронизывая до костей своим ледяным дыханием. Спустилась темная, непроглядная ночь. Собака тревожно выла и рвалась с цепи, в соседнем дворе мычала корова. Нонка глухо рыдала, прижавшись к стене. Злобный намек свекрови поразил ее в самое сердце.

Во дворе послышались чьи-то шаги. Нонка вздрогнула и прижалась к стене.

— Кто там? — крикнул Петр и пошел к амбару.

— Я.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Петр удивленно и встревоженно.

Нонка вся дрожала от холода.

— Что случилось? Говори же!

— Твоя мать обидела меня, — сказала Нонка.

— Чем?

Нонка прижалась к нему, обняла дрожащими руками.

— Петя, прошу тебя, позволь мне вернуться на ферму. Чтоб подальше отсюда. Твоя мать не любит меня. Ох, нет моих сил жить так, нету…

— А ты не обращай внимания. Она ведь старая.

— Как не обращать-то. Вот хоть сегодня: сидит, детский чулочек вяжет. «До каких пор, говорит, девкой гулять будешь? Родить пора». Зачем же она это… Сама-то я как мучусь. — Нонка положила голову ему на плечо и снова разрыдалась. — Вижу и тебе тяжело, что нет ребеночка… Стыдно мне, но что ж делать-то!

Петр молчал. Нонка ожидала, что он утешит ее ласковым словом, а он сухо сказал:

— Идем, простынешь!

И повел ее в дом.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Подошли новогодние праздники. Село вдруг ожило. В лавке целый день толпился народ, по улицам то и дело пробегали девушки и молодухи с коромыслами через плечо. Каждый день в клубе собиралась молодежь украшать зал к новогодней вечеринке. Но самое большое оживление вносили дети. Они, выбравшись тайком из дому, гурьбой, с громкими криками, отправлялись по глубокому снегу в лес, прихватив с собой большие кухонные ножи. Вскоре все поле оглашалось их криками, а на девственно чистой пелене снега появлялись извилистые тропы. В сумерки дети возвращались домой с закоченевшими ногами, посиневшими на морозе носами и бросали за дверь охапки кизиловых веток. Матери для виду сердились, бранили их, а в душе радовались кизиловым веточкам с набухшими почками, наполнявшим спертый воздух кухонь ароматом далекой весны. Они срывали почки и клали их на счастье в слоеные пироги.

Нонка очень любила новогодние праздники. В детстве она все хотела быть мальчиком, чтобы колядовать под рождество и распевать веселые, поздравительные песенки под Новый год, до самого утра переходя из дома в дом.

По целым ночам не спала она, ожидая колядчиков. Сказочными казались ей наряды парней, вышитые полотенца, тонкие алые пояса, черные папахи, белые обмотки, с черными крест-накрест шнурками из козьей шерсти. Однажды ночью, Нонке было тогда лет десять, колядчики пришли к ним на рассвете, совсем охрипшие. Мать с отцом, не дождавшись их, уснули, а старший брат сам ушел колядовать. Нонка первая услышала «котов». Обыкновенно, пока поют колядки в одном доме, двое парней, из тех, что помоложе и не доросли еще до настоящих певцов, идут будить хозяев в другой соседний дом, мяукая у них под окнами. Потому-то их и называют «котами». Как только замяукали «коты», Нонка вскочила с постели и крикнула: «Мама, колядчики пришли!» Дядя Коля и тетка Колювица вышли их встречать. Спели парни кое-как, наспех: надо было обойти еще много дворов. Но тетка Колювица не сразу вынесла калач. «А ну, — сказала она, — спойте-ка песню нашей дочке». Певцы начали было отказываться, но вперед вышел вожак и спросил: «Где ж дочка-то? А ну, покажите ее нам!» Вожаком был Дамян, теперешний бригадир на ферме. Это был высокий, красивый парень, настоящий вожак. Тетка Колювица вытолкнула Нонку вперед, и Дамян, погладив ее по головке, обратился к певцам: «Такой красавице — лучшую песню!» Запели Вивдину песню. Пели ее редко, это была честь для той, кому она предназначалась. «Ой, Вивда, красавица Вивда!..» Нонка запомнила, что пока парни пели, все на нее поглядывали. Не спускал с нее глаз и красивый вожак. Когда певцы кончили, Дамян снова погладил ее по черноволосой головке и сказал: «Видишь, какую мы песню красивую тебе спели, и ты такой же красавицей расти!..»

Как в детстве, так и теперь Нонка представляла себе Новый год в виде красавицы-девушки в драгоценном наряде. Она летает где-то в холодном звездном небе, она — в ослепительных снежных сугробах, в метелях — всюду. Медленно, медленно летит она, чтобы спуститься в деревню ровно в полночь. И когда люди поднимают первую чарку, желая друг другу здоровья, она смотрит на них с высоты, даруя всем счастье…

Принесет ли она счастье и Нонке?

Она убирала, мыла, чистила, скоблила без той детской радости, с которой встречала раньше каждый Новый год. В доме было глухо и мрачно, будто никто и не знал, что приближается такой большой праздник. Мужчин по целым дням не было дома. Возвращались только поесть и снова уходили. Свекровь в толстых шерстяных чулках молча слонялась по дому. Ее крупное желтоватое лицо вытянулось, глаза совсем провалились. Из-под черного платка выбивались две тоненькие седые косички, на которые Нонка смотрела с отвращением. Изо дня в день в ней накипала ненависть к этой женщине, отравившей ее первые, счастливые годы замужества. С трудом переносила она суровые, подозрительные взгляды, с досадой выслушивала сухие наставления.

Около полудня свекровь взяла поднос с коржиками и пошла раздавать их соседям на помин души. После ее ухода в комнате будто стало светлей, и Нонка облегченно вздохнула. Она подошла к окну и посмотрела на улицу. Шел крупный пушистый снег и неслышно ложился на синеватые твердые сугробы. «Я как птичка в клетке!» — подумала она, смотря, как весело спешат по улице люди. — Вот праздник подходит, а на душе пусто, нерадостно. Хотела уважать и любить свекровь, как родную мать, поверять ей радость и горе, ждала слова утешения, а она не любит меня, ненавидит, и сама заставила возненавидеть ее. Хотела заниматься любимым делом — запретили. Со всем примирилась, покорилась из любви к Петру. А теперь еще новое несчастье свалилось на голову, и Петру не могу пожаловаться, и он не хочет подать руку помощи. Почему?…»

В сенях послышались шаги.

— Нона, ты дома?

Нонка узнала голос матери и бросилась ей навстречу.

— Зашла с тобой повидаться. Послезавтра Новый год, дай, думаю, пойду позову Нонку с Петром к нам, праздник встретим вместе, — говорила тетка Колювица, протягивая Нонке три больших айвы, завязанные в платок. — На, покушай. Для тебя приберегла, а ты все не приходишь. Занята, что ли?

— Садись, садись, мама! — подала ей стул Нонка. — Все собираюсь, да все некогда.

Тетка Колювица села, не сводя с дочери глаз.

— Словно похудела, Нона!

— Так тебе кажется, мама…

— Бледная ты какая-то.

— Ах, мама, что ты на меня уставилась!

— Сядь-ка, не вертись! И глаза как будто красные. Скажи, что случилось?… От матери скрываешь?

— Да нет… ничего. Ах, мама, какая ты, право…

Голос у нее задрожал, на глаза навернулись слезы, руки опустились, и невысказанное горе вдруг хлынуло наружу.

— Нона, доченька! — вскричала побледневшая тетка Колювица и склонилась над Нонкой. — Будет, милая, не плачь, не убивайся, — говорила она испуганно, сама горько плача.

— Ох, мамочка, и не спрашивай! Если б ты знала, какой камень у меня на сердце! — сказала, всхлипывая, Нонка. Айва упала с колен и покатилась во все стороны. Все лицо ее было в слезах.

— Кто тебя обидел? Кто? — спрашивала тетка Колювица.

— Свекровь.

— Чем ты ей не угодила? Чем? А чтоб…

— Из-за ребенка… Ребенка хочет.

— Ах, вот оно что! — тетка Колювица покачала головой и задумалась. — А Петр? И он?

— Не знаю… И он тоже…

Успокоившись немного, Нонка все рассказала матери.

— А чтоб она издохла, проклятая! — кляла Пинтезиху тетка Колювица. — Золовку заела, мало ей! А Петр? А он-то почему не уймет ее? Знаешь, отвезу-ка я тебя к одной турчанке в Старо-Оряхово. Очень она помогает в таких делах.

— Никто мне не поможет, мама, — сказала с отчаянием Нонка. — Бездетная я, видно!

— Кто это тебе сказал, что ты бездетная! — набросилась на нее тетка Колювица. — Типун тебе на язык! Бездетная…

Они не слышали, как отворилась дверь и на пороге появилась Пинтезиха. Увидев их обеих в слезах, она поняла, что сноха жаловалась матери, и от злости позеленела вся.

— Добро пожаловать, сватья, — через силу процедила Пинтезиха.

— Доброго здоровья, — ответила тетка Колювица, растерянно улыбаясь.

Пинтезиха поставила пустой поднос за печку и пошла на двор, но споткнулась об айву, отшвырнула ее ногой и тоненьким голоском протянула:

— Жаловалась, небось, сноха на свекровь?

Нонка сделала матери отчаянный знак, чтобы та молчала, но тетка Колювица, слегка наклонившись вперед и часто-часто мигая, крикнула хриплым голосом:

— Жаловалась, конечно! Еще бы не жаловаться? Ты ее, сватья, на огне жаришь, на медленном огне!

Пинтезиха побелела как полотно, но, ни слова не вымолвив, отворила дверь и вышла на двор.

Немного погодя тетка Колювица уже бежала по улице. Не заходя домой, она направилась прямо к партийному секретарю Ивану Гатеву.

До вечера Нонка и свекровь ни словом не перемолвились, словно онемели обе. Вернулись мужчины, как всегда, молча поужинали и легли спать. На следующий день — то же. Нонка была как на иголках, каждый момент ожидая новой ссоры. Но Пинтезиха молчала, будто ничего не случилось, только морщины у рта стали еще глубже. Старый Пинтез догадывался, что что-то между ними произошло. Занявшись починкой недоуздка, он сидел в углу и, сшивая ремешки большой иглой, поглядывал то на одну, то на другую.

К вечеру, когда подошло тесто, Нонка принесла сухой соломы и затопила печь. Немного погодя к ней подошла Пинтезиха и протянула руку к кочерге, которой Нонка размешивала жар. Нонка невольно отшатнулась.

— Дай, сама затоплю печь! — сказала Пинтезиха. — Дай, а то еще будешь жаловаться, что на огне тебя поджариваю.

Нонка нагнулась, взяла охапку соломы и бросила ее в печь. Свекровь схватила кочергу и изо всех сил потянула к себе.

— Змея подколодная, в тихом омуте черти водятся, и то правда! — говорила она, продолжая тянуть кочергу. — Не нужна мне твоя помощь, и без тебя обойдусь. Сиди себе наверху, как барыня. Другие жены по двое ребят родили, а у тебя только чужие свиньи на уме.

— Нонка, отдай ты ей! — крикнул Пинтез. Он стоял на пороге и все слышал. Обе женщины, смутившись, выпустили кочергу. Пинтез подошел к ним и, громко сопя, ударил кулаком старуху по спине. Та присела от удара и завыла:

— Бей, бей, старый хрыч!

Пинтез начал колотить ее кожаным недоуздком, а она на зло подставляла спину и, смотря ему прямо в глаза, повторяла:

— Бей, бей, чтоб у тебя руки отсохли.

Нонка остолбенела. Ей хотелось закричать, убежать, но она не могла ни вздохнуть, ни пошевельнутся. Пинтез схватил старуху за плечи и вытолкал ее вон. Когда она потащилась наверх, старик, не глядя Нонке в глаза, сказал дрожащим голосом:

— Ты уж прости, дочка! Грешно на старости лет руку подымать. Ну, делай свое дело…

И его тяжелые шаги заскрипели по снегу…

Петр возвращался из правления, раздумывая, где встречать Новый год — в клубе или у Нонкиных родителей. Когда он проходил мимо партийного клуба, дверь отворилась и громкий голос Ивана Гатева заставил его вздрогнуть, как от удара, и обернуться:

— Петр, зайди-ка на минутку.

Петр вернулся и, отряхивая снег у дверей, напряженно думал, зачем его зовет партийный секретарь. С тех пор, как его сняли с бригадирства, они ни словом не обменялись, только косились друг на друга. Петр не только не забыл обиды, но еще сильней возненавидел Гатева. Те сто декаров хлопка, из-за которых весной он не поладил с правлением и был потом наказан, померзли, не дав урожая. Но Иван Гатев, хотя и был кругом виноват, не подымал вопроса об отмене наказания. Все же Петр надеялся, что, как только будет установлена вина руководства, его снова назначат бригадиром. Эта надежда и была причиной того, что к партийному секретарю он вошел с некоторым волнением.

Иван Гатев был одет по-праздничному и гладко выбрит. В руке он держал свернутые трубочкой листы бумаги и время от времени потирал ими подбородок.

— Ты оказался прав. С хлопком ничего не вышло, загубили сто декаров земли, — сказал он, кисло улыбаясь, и положил на стол листы, которые при этом развернулись.

Петр ничего не ответил, но по спине его пробежала приятная дрожь. «Верно отец говорил, что сами меня позовут», — подумал он, невольно бросая взгляд на верхний лист, на котором было написано крупным неровным почерком: «С Новым годом, товарищи…» «Новогоднюю речь приготовил», — решил Петр, и давно не испытанное радостное чувство всколыхнуло его грудь.

Иван Гатев закурил, выпустил через нос дым и сказал, смотря куда-то в сторону:

— Но об этом поговорим в другой раз. Получим по заслугам и все. Правильно нас будут критиковать товарищи… Он замолчал и нахмурился, словно не находя слов. — Там у вас нелады в семье, — сказал он наконец.

Петр почувствовал, как вся кровь бросилась ему в лицо.

— Кто это тебе сказал? — спросил он не своим голосом.

— Неважно…

— Нет, скажи.

Кто сказал, тот и сказал. Неважно кто. Да и я сам замечаю, что Нонка изменилась. Раньше была совсем другая, а теперь… Ни на собраниях ее не видно, ни на вечеринках. Записали в кружок — не ходит. Почему?

— Дома занята, — сказал Петр, и вдруг ему показалось унизительным давать объяснения Ивану Гатеву, посвящать его в свою личную жизнь. — Никто не имеет права вмешиваться в мои семейные дела!