Успеть изменить до рассвета

— Да нет, он хоть характерный, но забавный, хороший. Раз — лет шесть ему было — я, говорит, буду ваш новый царь. Мы ему, со смехом: так ведь у нас теперь царей нет, есть президенты. А он: хорошо, тогда я буду президент.

— А дальше что?

— А что дальше? Все посмеялись, конечно. Мальчик обиделся. И еще одно было… Правда, не повторялось больше… Да точно я не знаю… Правда, и Вера с Сашей, дед с бабкой покойные, ничего не рассказывали… Короче говоря, было на заочном отпевании отца с матерью — здесь, у нас, в Рождественской церкви. Как служба началась, так плохо Елисею стало. Сначала он заплакал, затрясся, потом захохотал как безумный, на пол грохнулся, задергался, как будто эпилепсия. Пришлось службу останавливать, из храма его вынесли кое‑как, воды дали, вызвали «Скорую». Но припадок прекратился, «Скорая» приехала, давление, пульс померила, ЭКГ сняла. Но ничего не нашла, посоветовала к невропатологу обратиться.

— Ой, — снизила накал истории Варя, — мне тоже, когда бабушку отпевали, плохо в церкви сделалось. (Все это было чистым враньем.) И что, к невропатологу обратились?

— Да, я знаю, водили Елисея к доктору — но ничего, как мне сказывали, не нашли. Никаких изменений мозговой деятельности. И припадков больше никаких не повторялось. Списали на то, что переживал мальчик смерть родителей сильно.

— А бабушку‑дедушку когда хоронили, подобного с ним приступа не случилось?

— Так ведь их‑то в церкви не отпевали.

Варя усмехнулась:

— Вы, значит, тоже подумали, что припадок с нахождением в храме связан? С церковной службой?

Мария Петровна слегка покраснела и буркнула:

— Разное болтали.

— А Елисей вообще‑то верующий человек? Крещеный?

— О чем вы говорите?! Никогда его, за исключением того случая, в храме не видела.

«А бабуля своего внучатого племянника не сильно, в целом, любит и жалует», — глядя на реакцию и выражение хозяйки, заключила Кононова.

— Что ж его родители и бабушки к вере не приобщали?

— Очень они, вся семья Чигаревых, материалистичные. И дед покойный, Саша, и бабка Вера, и Ленка‑врачиха. А Славик вроде крещеный был, да безалаберный. Сами знаете, как говорят: вера через жену продвигается. А если жена не верует, то и муж отпадает, и дети в лоно не приходят.

— Вернемся к Елисею. Какие‑то иные противоправные поступки он не совершал?

Пожилая леди глянула на Варю одним своим здоровым глазом с подозрением. Второй окончательно улетел в угол.

— Это как?

— Ну, над маленькими, к примеру, издевался?

— Нет. Ничего подобного не слышала.

— Животных он в детстве не мучил?

— Позвольте! При чем здесь ваша страховка — и животные?

— Сумма немаленькая, — не моргнув глазом, стала плести Кононова и увидела, как при упоминании об изрядных деньгах зависть на мгновение проступила в чертах Марии Петровны. — Поэтому хотелось бы, чтобы ее обладателем стал достойный человек.

— У нас в стране прям, конечно, деньги сейчас всегда находят достойных…

— Так что про Елисея?

— Характер у него, конечно, трудный… Но чтобы деяния противозаконные… Это я не знаю… Вам точнее, конечно, наш участковый скажет…

«Что‑то было, — решила Варвара, — что‑то, о чем хозяйка слышала, но явно не хочет говорить. Ладно, не будем давить, надо действовать тихой сапой». Но свой характер в задний карман не засунешь, все равно спросила с напором:

— А почему Елисей нынче не в армии? По возрасту как раз вроде должен? Болеет?

— Нет. Учится, — с затаенной даже гордостью отбрила Мария Петровна. — Здесь, у нас, в Мытищах, в институте леса, на космическом факультете. — Варя даже не удивилась странному сочетанию института леса и космического факультета, знала, что в бывшем Советском Союзе и не такие оксюмороны бывали, только теперь о них свободно говорить стали.

— Там что, военная кафедра имеется?

— Имеется, имеется… Елисейка — он ведь парень очень головастый. Считает быстрее любого калькулятора. Много читает, знает много. В физике, математике разбирается.

— Так он и живет теперь один?

— Да, с тех пор, как родители его номинальные, а фактически бабушка с дедушкой, Чигаревы, погибли.

— Что же с ними‑то стряслось?

— Дело было в шестнадцатом году, летом. Они с фазенды своей в город возвращались. Затемно. В июле месяце, в воскресенье.

— Зачем вдруг им посреди сезона понадобилось с дачи ехать? И почему затемно?

— Так ведь чтоб пробок избежать. А в городе они хотели в поликлинику сходить, пенсию получить. Хлопоты хозяйственные.

— Где находился в тот момент Елисей?

— Его как раз ни в городе, ни на даче не было. Отдыхал он на институтской базе отдыха, в Джанхоте. У лесного нашего института база там имеется.

— И что случилось с Чигаревыми?

— Говорят, ослепил деда Александра по пути кто‑то. А доподлинно вам никто не скажет. Вылетела машина с дороги, несколько раз перевернулась, да еще и в дерево врезалась. Говорят, когда спасатели приехали, они оба еще живы были. Но до больницы не довезли.

Слезы набухли и выкатились из глаз Марии Петровны. Она утерла их сгибом пальца.

— Простите, что вызвала тяжелые воспоминания.

— Елисей, конечно, на похороны примчался. Больше того, всем распоряжался, за все платил. Я ему денег предложила, а он — нет, тетя Маша, — он меня тетей называл, — ни в коем случае, у меня всего хватает. А откуда, спрашивается, у первокурсника деньги? В церкви их не отпевали, так Елисей распорядился, была только гражданская панихида, а потом крематорий. Тут мы немного даже с ним схватились: почему, говорю, ты бабушке с дедушкой в последних земных почестях отказываешь и почему сжигать хочешь, а не в земле упокоить? А он в ответ: а они неверующие были. И вообще, бога, говорит, нет, тетя Маша, разве тебя в советской школе не учили? — Мария Петровна сердито поджала губы. — В общем, сожгли мы моих родственничков, и, что удивительно, Елисей всем на похоронах распоряжался, молодой парень, юноша! Восемнадцать лет! На лице — ни кровинки, бледный весь, как полотно — но ни одной слезинки. Как будто они ему чужие.

— Так ведь ваш родной брат, Семен Кордубцев, и его жена — бабушка и дед Елисея со стороны отца — тоже погибли? И тоже оба вместе? И тоже трагически?

— У них смертушка совсем несуразная вышла. У Кордубцевых, брата моего с женой, тоже фазенда имелась. То есть дом в деревне. В иных краях, в Тверской области. Дело было раньше, в двенадцатом году. Летом. Пошли Семен, братик мой, и Людмила его за грибами. И соседка с ними. А когда возвращались уже домой, гроза их настигла. Ветер поднялся, дождик закрапал, гром в отдалении раздается, зарницы сверкают. Они на опушке под елкой все трое спрятались — а от дома‑то недалеко. Минут десять‑пятнадцать ходьбы осталось. Сначала поле перейти, потом бор, а там и дома. Ну, Семка мой и говорит женщинам: пошли да пошли, что у моря погоды ждать, мокнуть тут под лапами? Сейчас же дома будем, Бог даст, и не намочимся. Невестка моя, дура, привыкла его слушаться — хотя он заполошный был, на месте не сидел. Вот и тогда ему лучше погодить было. Но она тоже деятельная: а, была не была, пойдем! Соседка‑то осторожная, осталась: я, говорит, обожду. Ничего, в деревне встретимся. А они двое пошли. И вроде далеко где‑то гроза была — а тут как сорвалась! Как налетела! И посреди поля молния в них, в Семку и жену, — ба‑бах! Соседка потом рассказывала — они так и полегли! Замертво! Потом на обоих на теле — прямо как молния, как электрический разряд отпечатался. Мгновенный, как сказали потом, паралич сердца.

И снова слезки выступили на глазах Марии Петровны, она достала платок — стародельный, тканый, не бумажный — высморкалась. Извинилась.

— Их, наверно, тоже отпевали? Кордубцевы ведь, как вы говорите, люди религиозные?

— Отпевали‑отпевали. В сельской церкви. Семен Кордубцев, брательник мой, такую всегда мысль высказывал, что хочет он быть похоронен на сельском кладбище — чтобы, говорит, над ним березы шумели, а не магистраль какая‑нибудь. Ну, его и уважили, и невестку мою рядом положили — а что, земли много! Только вот мне теперь к ним ухаживать за могилками не наездишься. А дочка их тоже не больно‑то.

— А Елисей на отпевании был?

Хозяйка даже языком цокнула от досады:

— Дались вам эти отпевания! Что вы такое себе придумали?.. Не было его.

— Как?! На похоронах родных деда и бабки?

— Они в двенадцатом году, напомню, преставились. Еще Чигаревы‑старшие живы были. А Елисейке четырнадцать лет тогда минуло. Ну, Чигаревы его и не взяли на похороны. Сами поехали, а его в городе оставили. Видно, помнили, как он на отпевании родителей брякнулся‑то.

— Смотрите, что получается: родители Кордубцевы в десятом году неестественной смертью умерли — пропали в шторм. Еще через два года погибли старшие родственники по линии отца — молния убила. А в шестнадцатом году бабушка и дедушка Елисея со стороны матери, его приемные родители, в автокатастрофе погибли. Вам не кажется это странным?

— Да, есть что‑то, — нахмурясь, неохотно признала Мария Петровна. — Не знаю, может, сглазил кто…

— Вам не кажется, что в этом может быть замешан Елисей?

— Ты даешь, красавица! Как?! И почему это Елисей?! Почему не я, например?

— Только не говорите мне, что вы об этом даже не думали.

— Думала, — через силу признала, вздыхая, хозяйка. — Но этого ведь не может быть! Это ведь бред!

Кононова с выразительным недоумением развела руками.

— Опять‑таки, — добавила вслух, — выгодоприобретателем каждой из смертей был именно Елисей Кордубцев.

— Не всех, — со знанием дела поправила Леди Косоглазка, — от смерти Кордубцевых‑старших, которых молнией убило, ничегошеньки он не получил. Все досталось моей племяннице родной, дочке Семена.

— Но все равно. Теперь Елисей ни с кем не делит квартиру. Над ним нет опекунов — ни настоящих родителей, ни приемных.

— Но только не надо мне рассказывать, что он умеет из Джанхота автокатастрофы в Московской области вызывать, а из Мытищ — штормы в Эгейском море.

— Да, это я что‑то брежу, — охотно согласилась Варя.

Но в мыслях у нее было иное… В свете того, что видел в своих снах Данилов… В свете того, что Алексей, возможно, и впрямь предсказал то, что случится через полтора десятка лет… Лжепророк, лжемессия… Антихрист… Почему нет, почему нет…

И почему мы (спросила она себя) — мы, комиссия, призванная откликаться на все странное и загадочное, что творится в стране, заметили эти шесть странных смертей — три раза по две! — только нынче, только задним числом, после даниловского предсказания? А, с другой стороны, как углядишь со стороны всю их необычность? Вроде бы произошел один случай: смыло волной в Эгейском море — он маловероятен, но вполне правдоподобен. Второй — гибель от удара молнией — тоже. Третий — двойная смерть в автокатастрофе — тем более. А все вместе взятое, да в одной семье, кажется странным, аж до дрожи.

И последний вопрос, который Варя должна была задать хозяйке, тем более что задушевность их в ходе почти трехчасовой беседы достигла нужного градуса:

— А вы ведь своего внучатого племянника, Елисея Кордубцева, не слишком любите?

— Нельзя так сказать, — решительно отрубила пожилая женщина. — Мальчик он очень яркий, необычный, своенравный. Очень умный, образованный. В компьютерах как разбирается! Иногда умеет быть ласковым. Конечно, я не люблю его так, как своих — но в обиду его не дам. Да и что, скажите, в нем такого плохого? — перешла она в атаку, вдруг решив, что от ее с Кононовой разговора и впрямь будет зависеть, получит ли Елисей выплату по страховке. — Родители и бабки с дедками трагически погибли? Так это не вина его, а беда. Карма такая. Испытание. Послушание, может быть. В обморок в церкви брякнулся? Так ведь тоже — болезнь, и потом, не забудьте, ведь не кого‑нибудь, а его родителей отпевали! Эх, зря я, наверное, — закручинилась Мария Петровна, — это вам все рассказала!

— Ничего не зря, — твердо возразила Варя. — И наш разговор, заверяю вас со стопроцентной гарантией, никак на решение нашей компании не повлияет. Если только в положительную сторону.

«Не повлияет, — подумала она про себя, — потому что нет никакой выплаты, да и никакой компании тоже нет».

* * *

К Елисею Кордубцеву Варя ехала с осторожностью. После того что случилось с его родителями и бабушками‑дедушками… После предсказаний Данилова… После рассказов двоюродной тетушки… Было, было от чего волноваться и чего опасаться.

Постоянного наружного наблюдения за объектом пока не велось. Однако мо́лодцы из технического отдела скрытно проникли в квартиру объекта и установили там в каждом помещении по камере.

Для первого знакомства Варя взяла себе в пару все того же участкового Галимулина (по ее тайному именованию — Самоварчика). Человек он приметный, на участке пять лет, Елисею наверняка знаком — тем более что майор утверждает, что с ним пару раз общался. Легенда прикрытия у Вари под визит к объекту наличествовала: она, капитан тайной полиции Конева (корочки наличествовали), проводит профилактические мероприятия, связанные с усилением борьбы с террористической угрозой. Кордубцев — человек молодой, к тому же сирота и проживает в одиночестве. Поэтому может представлять интерес для террористических и преступных элементов. Вследствие чего первоначальные вопросы к нему планировались простые: знает ли объект такого‑то, такого‑то и такого‑то (фотокарточки имелись)? Не выходили ли они с ним на контакт? Не получал ли он от них, не дай бог, денежных средств? Не предоставлял ли им кров и пищу? Не состоял ли в переписке с адресатами такими‑то?

Хотя Кононова заранее знала, что не состоял — как почти наверняка не встречался и не получал денежных средств ни от каких игиловцев[10]. Все эти разговоры были не что иное, как дымовая завеса, белый шум — способ войти в доверие и прокачать юношу на действительно интересных для Вари темах — например, причастен ли тот хоть каким‑то образом к смерти своих родителей и бабулей‑дедулей? И откуда достает средства для безбедной и даже роскошной жизни?

Из машины, что была припаркована во дворе, Варю страховали капитан Вася Буслаев и юный лейтенант Петя Подгорнов. Камера, поместившаяся в ее сумке, будет передавать на монитор в машине весь разговор. Равно как и другие камеры, установленные в квартире. Беседу запишут — появится впоследствии пища для разбора и размышлений: виновен? Не виновен? А если виновен, то в чем?

Кордубцев в тот день возвратился к себе в квартиру в половине седьмого вечера. В одиночестве. Никому не звонил, ни с кем не разговаривал, к компьютеру не прикоснулся, планшетом и телефоном не пользовался. Лег плашмя на диван, включил довольно громко музыку. Слушал Шнитке, первую скрипичную сонату. Варя не узнала, что исполняется, для нее классика двадцатого века вообще была темный лес — все эти атональные взрывы и пропасти. Шенберга от Бриттена ни за какие коврижки не смогла бы отличить. Так что определила, что играют, лишь по спецпрограмме для смартфона. Да, Шнитке. Довольно странный выбор для девятнадцатилетнего юноши. Очень странный.

Ладно, придется молодого меломана от прослушивания отвлечь.

Участковый, впервые оказавшийся в фургоне комиссии, быстро освоился, оглядывался с удовольствием, все ему тут нравилось: мониторы, пульты, наушники. Чувствовал он себя причастным если не к высшим тайнам государства, то к чему‑то значительному, чего за двадцать лет беспорочной службы сроду не касался. Варя похлопала его по плечу, прямо по погону шинели: «Пойдемте, товарищ майор. Нас ждут великие дела».

Дальше действовали, как намечено. Вошли в подъезд (ключ от домофона у участкового, конечно, имелся). Поднялись на шестой этаж. Никаких рукотворных отдельных тамбуров на площадке бдительные жильцы не обустроили — об этом Галимулин известил заранее. Ну и слава богу — проще получить доступ к квартире для задушевного (если получится) разговора. Главные вопросы, которые Варя хотела прояснить: знает ли сам Кордубцев, что он особенный? Понял ли? Сообразил? И если да, умеет ли пользоваться своими способностями? И насколько они сильны? Разумеется, она не собиралась просить парня завязывать в узлы металлические ложки. Или швыряться тарелками без помощи рук, или отгадывать мысли участкового инспектора. Но Кононовой почему‑то казалось, что она подноготную молодого человека поймет. И насколько он представляет опасность — тоже. Опыт работы сказывался. Да и жизни с таким отличающимся от всех товарищем, как Данилов.

На лестничной площадке за стальной дверью приглушенно слышалась соната для скрипки и оркестра — та самая, о существовании которой Варвара узнала десять минут назад и которую еще пятью минутами ранее они услышали из наушников в спецфургоне.

Самоварчик позвонил. Дверь распахнулась — без томительных разглядываний в глазок, расспрашиваний, кто там, и предъявления удостоверений. Это сразу наполнило девушку смутным предощущением тревоги. Действительно, с чего бы вдруг в наше время — такая беспечность? Или клиент знал, что к нему придут и кто к нему придет?

Мальчишка, нарисовавшийся на пороге, выглядел и был настоящим красавчиком. У Вари, которая по совету и обычаю Петренко давала клички своим объектам, непроизвольно выскочило в уме: Херувим. Да‑да, пусть будет Херувимом — хотя, если верить Данилову, совсем это прозвание Кордубцеву не годилось, скорее, падший ангел. Но Падший Ангел звучало и выглядело претенциозно, пусть уж будет Херувимом. Хотя… Глаза юноши выглядели совсем не ангельскими: были они большими, голубыми, да. И в обрамлении длинных ресниц. Но при этом (правильно описывал Алеша) — жесткими и мрачными. Может, Злой Херувим?

Но если не вглядываться в выражение, юноша смотрелся, пожалуй, даже лучше, чем на фотках: гладенькая юная кожа, ни единой морщинки, бурные светлые кудри до плеч, плюс вышеописанные ослепительно‑синие глаза в обрамлении черных‑пречерных длиннющих ресниц. А кроме того, его отличали высокий рост и тонкие кисти и пальцы рук — о, как небрежно они держались за дверную ручку! Словом, был Елисей одним из тех молодых людей, от вида которых у большинства женщин перехватывало дыхание и чуть слабело под коленками.

Но кроме выражения глаз имелось и другое, что портило юношу: ослепительно‑белая, как будто никогда не знавшая солнечных лучей, кожа и холодное, неподвижное, неприступное выражение лица.

— Елисей Вячеславыч? — заученно разлучезарился спутник Вари и представился: — Я ваш участковый, майор Халимулин. Помните меня? — Козырять не стал и сделал паузу, как бы приглашая мальчишку заполнить ее ответной репликой, типа: «А я вас узнал», или «Очень приятно», или, на самый худой конец, «Что вам надо?» Однако молодой человек молчал, и майору ничего не оставалось, как продолжить домашнюю заготовку:

— А это моя коллега, капитан Варвара Конева, — по согласованию они использовали ее оперативный псевдоним, а о том, что она представляет не обычную полицию, а тайную, решили, она сама скажет позже, когда войдут в квартиру.

Без выражения, холодно Елисей пару секунд изучал Варю, и ей снова сделалось донельзя неуютно. Гнетущее чувство усилилось. Интересно, Халимулин испытывает то же? Или его, толстокожего, ничто не берет? Эх, жаль, нельзя пока обменяться, посоветоваться.

Наконец Кордубцев, видимо, счел, что они достойны, и распахнул дверь своей квартиры: «Прошу».

Вошли тем же порядком: майор первый, Кононова вторая.

Жилье ничуть не производило впечатления, что обитали в нем несколько поколений, да еще в течение без малого полувека. Совсем недавно здесь сделали современный, с иголочки, и недешевый ремонт. Стиль Варя с ходу определила как хай‑тек: черный дубовый пол, ослепительно‑белые стены. И еще новшество: потолок оказался матово‑зеркальным, и от этого создавалось впечатление, что составляет он не стандартные для панельного домостроения два с половиной метра, а простирается высоко вверх — чуть ли не портал получался в другое измерение. То был, конечно, никакой не портал — однако выглядело стильно. Хозяин безмолвно показал длинной узкой рукой в сторону кухни.

Они вошли. Кухня составляла прежние шесть квадратов — тут места ни для каких оптических иллюзий не оставалось. Но стильно, стильно. Черная мраморная барная стойка вместо подоконника, блистающая хромом и никелем кофемашина, посудомойка ценой в полугодичное Варино денежное довольствие. Непроизвольно подумалось: «Во сколько же обошелся этому хлыщу ремонт?» Она, все никак не могущая взяться за обновление отцовской квартиры, даже прикинуть с ходу не бралась — миллиона два, три? Тем более, не видя комнат. И откуда взялись у переростка деньги?

Опершись спиной о барную стойку, не предлагая гостям сесть и бесстрастно на них уставившись, Елисей как бы предоставлял им первым приоткрыть карты.

Варя решила взять инициативу на себя и начала заученное: я капитан ФСБ Конева, профилактика терроризма, имели ли контакты и прочее.