Уральские стихи

1942

* * *

Огонь накрыл товарищей твоих… За пятерых еще ты можешь биться, Но как ты будешь жить за пятерых? Остановись и посмотри в их лица. Перед тобой дорога сталинградца, И, глянув на товарищей своих, За пятерых ты должен будешь драться, А это значит — жить за пятерых.

1942

В ТЕСНОЙ ЗЕМЛЯНКЕ

В тесной землянке под вечер Выпьем за тех, кто в пути, — Будет разведчику легче По лесу ночью идти. Сумка, винтовка, граната, — Трудное наше житье. Только прошу вас, ребята, Помните слово мое: Чтобы добыть это право — Выпить за тех, кто в пути, — Прежде самим нам со славой Нужно до цели дойти.

1942

* * *

Ты пишешь ночью. Фитильки горят. Мелькает за страницею страница… Ты мне такой приснилась… говорят, Что это только в молодости снится. Я засижусь над каждою строкой, Задумаюсь и за полночь отвечу… Связист–парнишка машет мне рукой, И я, смеясь, бегу к нему навстречу. — Пришло письмо? — Он отвечает: — Есть. — И взгляд его спокоен, независим; Но, прочитав, я дам ему прочесть: Он целый год не получает писем.

1942

* * *

Утихнет бой, и скажем мы потом, Что чем–то малым, может быть листом, На невысоком яворе густом, С вершины каменного вала Отчизна к бою призывала. Листок на ветке, ветка — на стволе, А ствол столетний — на родной земле!

1942

У СТАНКА

Начало формы — это две частицы, Две линии, сходящихся в одну В той самой точке, без которой птице Не суждено подняться в вышину. Ты стал к станку. Пройдут упрямо фрезы По только что остывшему литью. Они пройдут, чтоб окрылить железо, Придать ему стремительность свою. И видишь ты: где выстрелов зарницы, Где две дороги сходятся в одну, Из–за холма выруливают птицы, Готовые подняться в вышину.

1942

* * * 

Любовь к земле. Чем выразить ее? Любовью к матери? Она со мной повсюду. Но есть часы, когда и про нее, Один–единственный, забуду. Любовью к женщине? Но и она, Несущая начало нашей смены, Не будет, может быть, удивлена, Открыв мои невинные измены. Не сравнивай ни с чем ее. Живи Всегда влюбленный, принимай сраженья. Ни с чем нельзя сравнить такой любви. Пусть все живое ищет с ней сравненья.

1942

МАСТЕР

О нем ходила слава по Уралу, Она дошла и до полей войны. Но, как нужны солдаты генералу, А полководцу армии нужны, — Ему был нужен в курточке потертой Парнишка у токарного станка. И мастер, улыбающийся, гордый, Смотрел на своего ученика. Молчал парнишка, фрезы подбирал он. Как видно, понял с первых дней войны, Что коль нужны солдаты генералам, А полководцам армии нужны, То мужественным, доблестным солдатам, То армиям, бросающимся в бой, Как никогда нужна его граната, Его снаряд с отличною резьбой.

1942

ДЕТАЛЬ

Пойми деталь мою, прошу я, Не как линейку в чертеже, Пойми ее как мысль большую, Как чувство лучшее в душе. Тогда, за гулом нарастая, Летя к чужому блиндажу, Как раз такой она и станет, Как должно быть по чертежу.

1942

УТРЕННИЙ СВЕРДЛОВСК

Свой горный край все больше познавая, Родной Свердловск я крепостью назвал Тут каждый камень -— башня угловая И каждый холмик — неприступный вал. Он устремлен в далекие просторы, Давая взлет прожекторным лучам, Пуская танки, пробуя моторы, Испытывая пушки по ночам. И, как всегда, проснувшись утром рано, Встречая дымный медленный рассвет, Мы видим в небе облако тумана, А под ногами — гусеничный след. И мостовая блещет, леденея, Вся в выбоинах старого торца. Но как кому, а нам она роднее Иной дороги, гладкой до конца. И, повернув от нашего порога, Она летит к горам за горизонт — Родная нам, та самая дорога, Которой танки движутся на фронт. И, улыбаясь первым свердловчанам, Танкист повел привычную к огню, Расцвеченную зимними лучами, Подернутую инеем броню.

1942

В ГОРАХ УРАЛА

Темнеют горы. Горные ручьи, Гремя, сбегают в заросли густые; И облака, вначале золотые, Теряют краски теплые свои; И проступает в таянии света Лесная полутьма и тишина… И попросту не верится, что где–то В долинах за отрогами — война. И все же начинается отсюда, От этих гор, от этих крепостей, Великое, скрепленное на рудах, Единство к бою рвущихся частей. Отсюда начинается движенье Уральской стали, — с этой крутизны Она, гремя, бросается в сраженье И побеждает на полях войны.

1943

ДРУГУ

Пересекая линию огня, Твой легкий след мелькнет на льдинах талых. Когда совсем в руках твоих усталых Не станет сил, ты позови меня. Ты позови — и я тебя услышу Сквозь самый сильный орудийный гром. Я не приду, я не поправлю лыжи, Когда ты вдруг помедлишь за Днепром. Я был бы рад, но не дойду до талых Днепровских льдин, до линии огня. Ты позови, — в руках моих усталых Сама собой окажется броня. И новый танк, тот самый, на котором Стоит пометка: «Выпустить к утру», Вдруг оживет, разбуженный мотором, И через горы двинется к Днепру!

1943

НЕВЕСТА

Вы заметили ту, что вечерней дорогою, В белом платье, высокая, ходит со мной? Эту девушку парни зовут недотрогою, А подруги — какой–то смешной. Если спросят у девушки, чем увлеченная, Отчего она чаще бывает одна, Неожиданно просто, ничем не смущенная, — Я невеста, — ответит она. И расскажет о том, как к победе готовится, А с войны завернет на ее огонек. И, услышав об этом, скромнее становится Осмелевший сперва паренек. Он девических рук торопливо касается И, смущенный раздумьем, уходит во тьму. Как она говорит и какая красавица, Вот бы эту невесту ему! И не знает никто, что невеста украдкою Иногда загрустит, молчалива, тиха. Только я улыбнусь, просветленный догадкою, Что у девушки нет жениха. Но в награду за все — за мечту ее давнюю И за то ожиданье, которым живет, Самый лучший солдат возвратится когда–нибудь И невестой ее назовет.

1943

ЖЕНА

Памяти Владимира Занадворова

О деле мужском, о войне, Писал ты трехлетнему сыну. Ты в мальчике видел мужчину И девочку видел в жене. Ты девочке милой писал, Что не к чему плакать отныне. А то, что тревожит, — мужчине — Трехлетнему сыну сказал. Когда–нибудь лет через пять, Как только он школьником станет, Она эти письма опять Из черной шкатулки достанет. На стопку тетрадей и книг Солдатские письма положит, Решив, что и в книгах без них Твой сын разобраться не сможет. …Прошел ты в атаке ночной Последней своею долиной, И девочка стала женой, Чтоб вырастить сына мужчиной.

1943

УРАЛЬСКОЕ СОЛНЦЕ

Новой плавкой ночная закончится смена, А пока над площадкой плывет полумгла, Сталевар неотступно стоит у мартена И глядит в синеву смотрового стекла. А за окнами тучка лиловой полоской Потянулась на запад, и стало светло, И заря побежала по крышам Свердловска, Но весеннее солнце еще не взошло. Время пробу снимать, и на черные плиты Сталь стремительно падает струйкой литой. И к рукам сталевара от капель пролитых Поднимаются звезды над черной плитой. А за окнами тени прозрачнее стали, Проявились озера, совсем рассвело. Потеснился туман, и раздвинулись дали, И огромное солнце над лесом взошло. И тогда, улыбнувшись друзьям молчаливым, Сталевар направляется к летке, спеша, Чтобы гибкий металл с золотистым отливом Зазвенел, закачался в ладонях ковша. В этих жарких ладонях металл вознесется В полутемное небо — в литейный пролет… Летка меркнет — пора: наподобие солнца Поднимается ковш до предельных высот. Сталь сверкает в живом непрерывном потоке, Озаряя лучами громаду стены. А весеннее солнце, взойдя на востоке, Покатилось уже по дорогам войны. Над полями сражений оно вознесется, Где бойцы на рассвете, ускорив свой шаг, Одинаково ждали весеннего солнца И уральского солнца в тяжелых ковшах.

1943

ВСТРЕЧА

1

Я помню старенький вокзал, Себя мальчишкой на перроне… Я никому не рассказал, Что видел девочку в вагоне И смог понять уже тогда И грусть и радость первой встречи. Я не сумел сберечь года, Но чувства — я сумел сберечь их. От робкой грусти далека, На небо девочка взглянула И после третьего звонка, Смеясь, рукою мне махнула. Дымок, поднявшись к небесам, Уплыл за горные отроги… Летела молодость. Я сам С тех пор не раз бывал в дороге: Мелькнет на рельсах ночи тень. И день встает, но все напрасно, — И я опять на целый день Отстал от выдумки прекрасной; И к двадцати восьми годам, С живой душой, с мечтой своею, Со всем, что есть, — я все же там, Где был тогда оставлен ею. И как я зорко ни слежу, Боясь обмана иль ошибки, Я до сих пор не нахожу Такой руки, такой улыбки. А может быть, в отместку мне Дано мое воображенье, Чтоб я метался по стране, Не находя успокоенья; Иль за разборчивость мою Меня, быть может, наказали: «Пускай стоит!» И я стою На том же стареньком вокзале.

2

И я стою… Издалека — Мельканье касок и шинелей… Подковы стук и блеск штыка Перед вагоном на панели. Наш поезд должен отойти. Еще звонок — и станет легче, Как будто проще нет пути, Чем этот, в жизни человечьей. Качнулся тополь… Ну, пока! И стало многое дороже. И вдруг — знакомая рука, И тот же взгляд, и чувство то же. Я лишь на миг увидел ту И что сказать ей — не нашелся. Но я догнал свою мечту: День на день все–таки пришелся. Я долго ждал такого дня, Хотя и знал, что мир громаден. Но миг пройдет, и от меня Теперь она отстанет на день. Мелькнут сигнальные огни Теперь не ей, а мне в вагоне. А ей, как мне в былые дни, Стоять на стареньком перроне. Она была совсем близка, И это правда, не ошибка: Наивной девочки рука И взрослой женщины улыбка. Я никому не рассказал, Ведь рассказать нельзя об этом, Но я запомнил тот вокзал И тот перрон под лунным светом, Чтобы, пройдя поля в дыму Сквозь тени сумрака ночного, Сквозь блески дня опять к нему Когда–нибудь вернуться снова. И ничего, что средь огня Увижу маленькие плечи… Теперь зависит от меня Земная радость третьей встречи. Ее напрасно призывать, Ей не слова нужны, поверьте, — Ее пора завоевать, Отвоевать у самой смерти.

3

То огни светляками На дороге ночной, То звенит лепестками Колокольчик степной. Но чем дальше, тем больше Начинает греметь Не степной колокольчик, А набатная медь. И отстали степные Светляки, и одни По дорогам ночные Побежали огни. И вело нас полями Среди дымных теней Перекатное пламя Этих черных огней. Но едва мы достигли — Пламя снова вдали: Не за все отомстили, До конца не дошли. И, не зная покоя, Мы брели по земле, Опаленной рукою Брали угли в золе Вместе с горечью пепла, Вместе с болью земли, Чтобы ненависть крепла, Чтобы дальше мы шли. И когда об отмщеньи Перестанет греметь, Ради мирной вечерни, Колокольная медь, То, каким бы затишьем Ни окутало нас, Мы и после услышим То, что слышим сейчас: Как все чаще, все больше С лепестками во мглу Наш степной колокольчик Осыпает золу, Трубной медью набата Загремев средь огня. …До ущелья ребята Провожают меня.

1943

* * *

На пятисотый день войны, Как на второй, мы писем ждали От тех, кому всегда верны, О ком в бою не забывали. Едва взглянувши на печать, Уже заранее мы знали — Кому как надо отвечать И, улыбнувшись, начинали. Вот и теперь черкнуть пора, Как день прошел в огне и громе, Как ночевали мы вчера На побережье в старом доме. Любимой матери своей Я написал бы так об этом, Чтобы теплее было ей, Когда встает она с рассветом. Примерно так: через порог Переступили, огляделись И те, кто с вечера продрог, К утру у печки отогрелись. И только ласковой жене, Чьи письма краткие — с тетрадку, Напишем правду о войне И все расскажем по порядку. Что снилось нам: улыбки жен, Огонь ли в печке, в окнах свет ли? А домик был полусожжен, Полуразрушен, неприветлив. Но мы ступили за порог, Зажгли малюсенькую свечку, — И тот, кто больше всех продрог, Тот раньше всех увидел печку; И, посмотрев по сторонам, Сказал с улыбкою: — Обидно, Хозяин печь оставил нам И груду книг, а дров не видно. Хозяин — где он? Не позвать… За ним легли–морские дали. Не собирались зимовать, Огня не жгли, гостей не ждали. — А если взять нам пачку книг, Товарищ мой промолвил тихо, — Пожалуй, будет среди них Одна нестоящая книга? Из пыльной груды поднял том, Поднес его поближе к свету, Сказал, склоняясь над листом: — Какую хочешь, но не эту… Перебирая целый час Флобера, Пушкина, Уэллса, Сказал, вздохнув, один из нас: — А я, товарищи, согрелся… Присел на корточки в углу И, подобрав огарок свечки, Забылся с книгой на полу, Да и заснул у старой печки. Затихли мы, стянув к плечам Свои солдатские шинели; Как раньше в поле по ночам, Теперь у печки коченели. И только знаешь ты одна — Нам отогреться удалось ли. А мать любимая — она Об этих днях узнает после.

1944

ДОРОГА К МОРЮ

Сбегаю к морю крутой тропинкой — Вперед плечом, Уже взволнован любой рябинкой, Любым лучом. Бегу на берег тропой приморской Издалека. Пусть только пепел холодной горсткой Взамен песка; Пусть нет ни ласки, ни просто солнца В его волне, — Я все же знаю, как отнесется Оно ко мне. Я тут родился и был воспитан В родном дому, И вот, разлукой не раз испытан, Тянусь к нему… На старых скалах у батареи Стоят враги; И море просит: приди скорее И помоги. Ты помнишь камни? — Я помню камни На берегу. Морская свежесть — она близка мне, — Я помогу. Ты помнишь тополь? Листочек липкий В воде морской? Я помню тополь — высокий, гибкий И молодой. Ты помнишь домик — один в Союзе — Родной порог? Конечно, помню — крепчайший узел Земных дорог. Бегу, упрямый, нетерпеливый, Гоним волной. Прибой бушлатов, такой шумливый, Стоит за мной. Пусть вихрь и пламя по плоскогорью Начнут кружить, — Но нам без этой дороги к морю Не стоит жить.

1944

МАГНИТ-ГОРА

Поутру собравшись, помню, В дальние края, С вещевым мешком, с гармонью Прыгнул в поезд я. Помню, выдали спецовку, Помню, на заре Объявили остановку На Магнит–горе. Поначалу было вьюжно, А потом — жара. И работали мы дружно С самого утра. Синий дым от папироски, Блеск на топоре. Рядом белые березки На Магнит–горе. Жили складно и нескладно, Было все, друзья. Домну выстроим — и ладно, Распрощаюсь я. И уеду, любо–мило, Может, в сентябре. И забуду, что там было, На Магнит–горе. Домну выстроили, что же — Выстроим мартен, Уезжать никак негоже От готовых стен. Ладно, ссориться не буду, Осень на дворе, До весны еще побуду На Магнит–горе. Ну, остался, а весною Заново разлад: Дай уж, думаю, дострою Этот их прокат. Строил я и думал, помню, Об иной поре, По ночам сидел с гармонью На Магнит–горе. Жил в бараке я, сезонник, — - Темный уголок, Узковатый подоконник, Низкий потолок. Пожелтел барак сосновый Летом на жаре. Надо строить город новый На Магнит–горе. Я как следует старался, Строил, а потом Самый первый перебрался В самый первый дом. И пошла со мною Валя — Ленты в серебре, — Та, с которой мы бывали На Магнит–горе. Видно, сила по названью Есть у той горы, А какая — я не знаю И до сей поры… На вершине в час заката Сосны в янтаре. Хорошо у нас, ребята, На Магнит–горе!

1945

КАКОЕ У ПРАВДЫ ЛИЦО

Какое до холода тусклое, Решительно–резкое, грозное, Быть может, доверчиво–грустное, А может быть, грустно–серьезное, — Какое у правды лицо? Веселая ль самоуверенность, Прямое презренье, изменчивость, А может быть, просто растерянность, Мечтательность или застенчивость, — Какое у правды лицо? Какое: слегка утомленное, Спокойное, светлое, нежное, Чуть скорбное, чуть изумленное, Почти равнодушно–небрежное, — Какое у правды лицо? А правда войдет и отважится, И скажет, слегка смущена: «Пришел ты, но часто мне кажется, Что я у тебя не одна». Я думал, что самоуверенно Посмотрит она, не любя, И вот — улыбаясь растерянно: «Мне кажется — я у тебя…» Мелькнула улыбка ответная, И где–то совсем в уголке У правды веселая, светлая, Живая слеза на щеке. По–зимнему шарфом обмотана, Выходит любовь на крыльцо И плачет от счастья… Так вот оно Какое у правды лицо!

1946

СТРОИТСЯ ДОМ

Перед крылечком дома нового Ты в гимнастерке полинялой Средь ворохов корья соснового Стоишь с улыбкою усталой. Сказать бы ей — и словно нечего, И ясность глаз ее мешает, И трогательная доверчивость Последних сил тебя лишает. И все слова — неосторожные, И все движения — прямые… Да и самой–то невозможно ей Сейчас найти слова простые. Как будто волосы упрямые Чужими спутаны руками, Как будто ветер стукнул рамою И стол усыпан лепестками. Как будто солнце неожиданно Ввалилось в дом и ослепило, Еще мгновенье — убежит она Под свежий ветер, на стропила! Не убежит, — светла улыбкою И с новой радостью знакома… Когда уже смолою липкою Не будут пахнуть стены дома, Пусть в нем найдется, как мечтается, Тот уголок, в котором счастье С веселым шумом поселяется, Окно распахивая настежь. Пусть испытает все как следует, И пусть придет к ней на рассвете Все, что пришло в дома с победою: Счастливый смех, цветы и дети. Пусть будет все легко и просто ей Хотя бы в первое мгновенье, Пусть будет знать она спокойствие, Но только не успокоенье. А ты повесь рукой усталою Среди цветных ее оборок Ту гимнастерку полинялую, Чтоб не забыть, как пахнет порох.

1946

ВДОВА

Среди мужчин походкой строгой — Она прошла своей дорогой. Они пытались посмотреть В ее глаза его глазами. Но так сумел он умереть, Чтоб мы, живые, стали сами Оберегать ее в пути И помогли бы, как когда–то, Глаза такие же найти, Какие были у солдата. Мы понимали, что из нас Не всякий был ее достоин. И лишь один не поднял глаз — Невесть с чего печальный воин, Широкоплечий, молодой, Весь в орденах, совсем седой. И тут едва мы не сказали Ей: «Оглянись!» — ему: «Взгляни!» Мне так хотелось, чтоб они Случайно встретились глазами. Но сердце требует: «Уйди!»　 Их встреча где-то впереди,　 Им не нужна твоя услуга.　 Ты прав: они найдут друг друга!

1946

ГАРМОНИСТ

В трамвайный несмолкающий вагон Вошел какой–то паренек с гармошкой. Мы потеснились, огляделся он И улыбнулся: — Поиграть немножко?.. Дома кружились, и казалось мне, Что в детстве я, на быстрой карусели, Что фонари, мелькавшие в окне, Вокруг стеклярусом висели. И стал милее каждый огонек, И начал я смотреть на всех влюбленно. И вдруг на остановке паренек, Не попрощавшись, вышел из вагона. И, радуясь уменью своему И на ходу лады перебирая, От световой дорожки в полутьму Он уходил, по–прежнему играя. Был по–солдатски шаг его тяжел И отдавался в переулке мглистом. Тогда вагон качнулся и пошел За пареньком — веселым гармонистом. Казалось, нас та музыка вела, Что грозным штурмом крепости брала.

СТАРЫЙ ДОМЕНЩИК

В эту домну под горою, Возле самого пруда, Дед мой давнею порою Пламя вдунул навсегда. И по камню ранних улиц, Веря будущему дню, Все у нас в роду тянулись К негасимому огню. Все мы доменщики с детства, Не уступим никому… Помню, выглянет отец мой Из окошка в полутьму И глядит из–под ладони, Скоро ль кончится завал. Он по факелу на домне Все с пригорка узнавал. Ну и я старался тоже По–отцовски у огня. А другие, помоложе, Те учились у меня. Сколько мог, стране на славу, Переплавил я руды. Вот и дали мне по праву Полный отдых за труды. Вдруг — война! Сидеть в покое? В бой уходит молодежь… Нет, брат, время не такое. Здравствуй, домна! Узнаешь? И гудит она: — По русым Узнаю тебя усам; Ты вручил меня безусым, А теперь явился сам? Да, явился! Бросил хату. Дай–ка руки отогреть. Полагается солдату Возле пушки умереть… Пробивая пикой летку, Думал только об одном. А когда я вражью глотку Залил добрым чугуном, То весною — не хотите ль? — Говорят ребята мне: — Вы теперь, как победитель, Отдыхать должны вдвойне. Надо вам пожить в покое, Славой кончилась война. Нет, брат, время не такое. Потеснитесь у горна! Был в роду я не последним, Прокалился на огне. С новым планом пятилетним Справлюсь я, поверьте мне. И, как все бойцы в России, Никогда не изменю Вместе с вами доброй силе — Негасимому огню!

1946

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Меня считают маленьким, нестрогим. Смешно подумать: разве я такой? Тогда, конечно, многому и многим Не уместиться под моей рукой. Тогда к чему мне все эти долины, Все эти горы, реки и моря? Я мог бы жить, ни мрамора, ни глины, Ни руд уральских в руки не беря. Я мог бы жить, не отливая пушек, И, позабыв об огненной реке, Перебирал бы серебро речушек За горстью горсть, валяясь на песке. Я мог бы жить…Нов том–то все и дело, Что я, конечно, вовсе не такой. Весь этот край, богатый без предела, Он жив и счастлив под моей рукой. Но и не гот я, кто глядит с плаката, Все разгадав и предрешив давно: Граненый штык, суровый взгляд солдата Таким я был мгновение одно. И потому мне свойственны и робость, И вечная тревога горняка, И вместе с тем солдатская суровость: И строгий вид, и взгляд острей штыка. И тут слезу, что светится в улыбке, Среди морщинок след свой проложив, Ты не прими за слабость по ошибке, — Я просто счастлив оттого, что жив. Вот я стою на самом гребне ската, Ломая пласт и пробуя руду, А ты сумей узнать во мне солдата, Пробившегося к мирному труду.