Орлий клёкот: Роман в двух томах. Том второй

— Гулистан может даже не узнать…

— Узнает, — с любопытством оглядывая себя и не находя ничего смешного в своей одежде, ответил Богусловский. — Узнает.

Обязательно узнает. — Потом добавил. — Вот погоны не того. Старые на новой гимнастерке. Не бросится ли в глаза.

— Бросится. Но мы же в куртках поедем. А она, мне старшина показывал, в порядке. Все на уровне заношено.

Свежим и чистеньким выдалось утро. Солнце пряталось еще далеко за снежными пиками, а небо уже на востоке мягко розовело, донося эту розовость и в долину. Кони бодро рысили, настроение путников можно было бы назвать приподнятым (даже у Киприянова, который хотя еще и попахивал мазью Вишневского, но за луку почти уже не держался), если бы не цель поездки, невольно накладывающая отпечаток на чувства и мысли. Только у каждого они свои. Заметно отличные от других.

Для Киприянова было ясно, что поездка эта вызвана не столько оперативной обстановкой, сколько заботой начальника отряда о своих родителях, что, в общем-то, он признал вполне естественным, только не согласен был с формой заботы: заставу вернуть в первую очередь, держать круглосуточный наряд в пещере — не жирно ли? Взять к себе стариков, и — делу конец. Возмущало майора Киприянова и то, что Кокаскеров и генерал Богусловский, вместе раньше служившие, так ловко все повернули, а семейно-дружественные интересы упрятали под такой демагогической упаковкой из серьезных слов, что не сразу доберешься через нее до истинных побуждений.

«Ничего. Не на такого нарвались. Выведу на чистую воду…»

Рождались в голове Киприянова строчка за строчкой, которые дополнят письмо неотразимой убедительностью и достоверностью фактов. А их-то он еще подсоберет в этой поездке. Разговорятся после кумыса. Прорвется истина.

С желанием, короче говоря, ехал в юрту Кула Киприянов. С большим желанием. И радовался резвому аллюру.

У Кокаскерова думы тягучие. Он по линии границы переваливает от хребта к хребту, пытаясь представить, где все же проходит тропа. Ему, начальнику отряда, сыну Кула и Гулистан, обязательно ее надо узнать. Иначе — слепота. И беспомощность. Удручает его, что не он хозяин положения, а тот, задержанный, и еще, закордонный дядюшка. Он, бек, кошка, а роль мышки отведена ему, Кокаскерову. Полковнику советских пограничных войск. Очень ему неприятна эта роль. Может, поездка внесет хоть малое изменение, даст больше уверенности.

Он так был поглощен этими мыслями, что не замечал, что они больше рысят, чем шагают. А это утомляет коней.

Темп задавал Богусловский. Хоть и в старшинских погонах, но ехал впереди. На полголовы опережал начальника отряда. Не упрячешь переодеванием привычки диктовать во всем ритм и темп. Неосознанно все это уже выходило, само собой. Сегодня, правда, действия его исходили из заботы о Кокаскерове. Генерал Богусловский хорошо понял сложность как семейную, так и служебную, в какой оказался друг, и искренне хотел ему помочь. Поездке этой он придавал серьезное значение, ибо считал, что сможет убедить Кула, чтобы разрешил тот сыну завязаться с закордонным дядей. Предвкушал, вместе с тем, Богусловский и радость встречи с почтительным и гостеприимным семейством. Он даже видел, как Гулистан, прижав правую руку к сердцу, подает ему пиалу подрумяненного каймака, так когда-то им любимого.

Снова взмах рукой, и кони идут размашистой рысью. Весело идут, просят поводья на галоп. Разрешить бы им, понеслись бы вихрем по беспечной ровнине, чтоб дух захватило, но нельзя, путь не близок, силы коней надлежит сохранять. Такова кавалерийская доля. Не все по охоте своей делать дозволено.

Без всяких происшествий осилили пограничники немеренные километры, осмотрев (оком большого начальства) попутно Сары-Кизяк, и вот уже стан Кула. Все тут, как у обычных пастухов, прикочевавших на летнюю пастьбу, но только основательней, не временно, ибо не летовка это, а на круглый год жилье. На многие годы. На те, как говаривал Кул, какие Аллах отпустил.

Кул встретил и сына, и, особенно, Богусловского радостно, но без удивления. Раз приехал, значит, нужно. Раз переоделся Владлен-ага, значит, тоже нужно. А Гулистан всех развеселила. Увидев Богусловского, всплеснула руками:

— О?! Аллах?! Сын говорит: ты, ага, начальник большой? Генерал? Кокаскер такой одежда, тебе такой одежда? Тебя прогонял, да?!

— Нет, Гулистан-апа, — улыбаясь и поясно кланяясь совсем уже постаревшей женщине, но все такой же топольно-стройной, отвечал генерал Богусловский: — Служу я, Гулистан-апа. Все в порядке. Прилетел вот на Алай, как же вас, родных мне людей, не проведать.

Жагара чик, — ответно кланяясь, пригласила Гулистан Богусловского на почетное место, на шкурку жеребчика. — Сейчас кумыс пей. Потом — каймак. Пока бешбармак поспеет.

Да, вступило в силу восточное гостеприимство со всеми своими ритуалами, и тут спешишь ты или нет в пещеру и в долину, делать нечего, обидеть хозяев не смей. От кровной обиды за попрание законов гостеприимства даже многолетняя дружба не убережет.

Разговаривали в основном Гулистан и Владлен Михайлович. Вернее, она спрашивала, с женской дотошностью, о жене, о сыне, о квартире, о здоровье, а Богусловский отвечал. Как можно подробней. Чтобы довольна осталась уважаемая хозяйка юрты. Только на один вопрос он не мог ответить вразумительно: отчего у них всего один сын.

— Мне Аллах не дает детей. Как шариат велит не сделала. Твоя, Владлен-ага, жена почему не дает тебе счастья сыновей? Больная?

— Нет. Здоровая.

— Тогда… совсем не понимай моя.

— Городские семьи, Гулистан-апа, по другим правилам живут…

— Уймись, Кыз-бала, — не сердито, но настойчиво остановил жену Кул. — Не приставай. Если им не нужны дети, значит, они им не нужны. Ты думаешь у них на плечах не голова, а тыква, — потом обратился к мужчинам: — Наверное, не только кумыс пить приехали?

— Да дорогой Кул. Ты, как всегда, проницателен, — ответил Богусловский. — Приехали мы за помощью. Тропу надо узнать. Где она?

— Думаю, знаю я ее. Пошли покажу. Кумыс потом будем пить. Каймак кушаешь, сразу пойдем.

Хозяину позволительно прервать трапезу. В его власти инициативно пойти навстречу пожеланиям гостей.

Когда они подходили к пещере, Кул показал рукой влево от нее:

— Вон, гляди, ага. Как седло. Там дорога с Алай-Памира. Вон, теперь гляди там. Тоже седло. Там вниз тоже ходить можно. Из пещеры и туда. Никто не видит. Самый удобный место. Удобней нет. Я тут видел след. Давно видел. Один след. Много людей не знает эту тропу. Один знает. Два знает. Пока я там жил, не ходили. Тогда нас, думаю, не убили, что не сказал тот, ходивший, про нас. Не хотел свою тропу открывать.

Вот она логика знающего жизнь человека. Все на своих местах. Точнее не проанализируешь. Кул все разжевал и положил в рот. Можно дальше не ходить. Все ясно. Принимай такое же логически обоснованное решение. Так оценили услышанное Богусловский с Кокаскеровым, но совсем по-иному воспринял Киприянов: «В одну дуду дует. Небось, перетрусил. Ишь, как ловко: тропа здесь, значит, охраняй это место. Ничего, меня в эту игру не втянете!..»

По самому краю берега весело щебечущей речушки, вытекавшей, казалось, прямо из скалы, протиснулись Кул и офицеры в довольно просторный грот, туго наполненный шумом бегущей воды, резонансно усиленный. Сыро и сумрачно. Лишь через малое время глаза, попривыкнув, начинают видеть гранитный свод, острозубый, влажно-хмурый, с несколькими, поодаль друг от друга, гирляндами летучих мышей, то мертвецки неподвижными, то вдруг начинающими шевелиться, набухать от множества взмахивающихся крыльев — жутко стало от таких молчаливых гирляндовых волнений, будто вздыхающих полной грудью от неведомо давящей грусти.

Молчат все. Долго молчат. Потом Кул сообщает:

— Вот здесь юрту ставил я.

Из той кошмы, что прикрывала домашний очаг от ветра. Какая из такого лоскута юрта? Так, закуток. И жил в том закутке под дышащими гирляндами в сырости и в монотонном, утомляющем шуме Кул с семьей пока не нашел выход в упрятанную меж хребтов долинку, не вдруг рискнув пойти туда, куда улетели на ночь глядя летучие мыши и где оказалась узкая, едва проходимая щель.

Туда, к той щели, и повел гостей Кул, уверенно, но осторожно шагая по неровному мокрому граниту.

И Богусловский, и, особенно, Кокаскеров хаживали здесь прежде. Оба они вспоминали первый свой приход сюда, после фронтовых лет. Кул предусмотрительно пояснял им, как ставить ногу, чтобы не скользить и не падать, советовал прижиматься к стенке, чтобы удержаться, если поскользнешься — короче говоря, вел себя, словно заботливый проводник; а сегодня отчего-то помалкивал, никаких советов Киприянову не давал, хотя не мог не знать, что тот в грот вошел впервые.

«Не принял, — думал Кокаскеров. — Совсем не принял…»

Киприянов поскользнулся, вскинул руки, попытался схватиться за гранитную стенку, но выступа подручного не попалось, и он не устоял на ногах. Кул, услышав падение, остановился и повелел сыну:

— Помоги.

Кокаскеров подал руку майору и посоветовал:

— Приноравливайся к моим шагам. К стенке плотней. Плечом чувствуй ее. Без поддержки не устоять.

Блеснул впереди свет. Потянуло снежной свежестью. Еще несколько минут скользкого пути, и путники выбрались на вольную волю.

И тут случилось везение. Вспугнутые людьми две пары теков, дюжина архаров кинулись врассыпную вверх по противоположному от пещеры склону, а ближе к хребту выстроились в цепочку. Хребет перевалили по едва заметной седловинке. Первыми — теки, за ними — архары. Не обгоняя друг друга ни справа, ни слева.

— Где тек шел, человек тоже идет, — сказал Кул, проводив взглядом последнего архара. — Там тропа.

Что ж, видимо, Кул прав. Ловко все сложилось, — они вышли в долину как раз тогда, когда сюда спустились пастись дикие животные. Можно теперь с уверенностью сказать, что начало тропы засечено.

— Завтра пошлю сюда усиленный наряд. Во главе с офицером. Пусть ищут тропу. Привыкли: непроходим участок. Вот тебе и непроходим! — серчая, передразнил Кокаскеров неведомо кого, всех, видимо, пограничников отряда и себя тоже. Ибо и он считал этот участок гор совершенно непроходимым не только потому, что так уверяли местные жители, но, главное, потому, что здесь ни разу еще никого не задерживали.

— Снарядить нужно, как следует, — предупредил Богусловский. — Из местных привлеките. Горцев.

— Я пойду, — живо отозвался Кул. — Медленно пойду, смотреть хорошо посмотрю. Есть если тропа, найду. Это говорю я, Кул!

— Что ж, на том и порешим. Завтра вызываем комиссара на встречу и передаем нарушителя.

Не так, правда, вышло. Не по намеченному. На встречу погранкомиссар согласился, но заявил, что он не знает ни о каком уходе за границу никого из кишлачных жителей, и просил несколько дней, чтобы выяснить, кто посмел бежать из своей страны. Так и сказал: «Из своей».

— Ну, мудрец, — прокомментировал ответ Богусловский. — Наверняка все знает. Делать, однако же, нечего. Будем ждать.

Трое суток пришлось ожидать встречи. Вернулся посланный через пещеру пограничный наряд. Провел до линии границы, а обратно спустился к Сары-Кизяку. Трудно шли. Попадали в мешки, возвращались на свой след, вновь выходили к непролазным ущельям, вновь повторяли все сначала, и упрямый поиск привел к успеху. Генерал Богусловский, выслушав подробный доклад, покачал головой:

— Еще казакам надлежало пройтись по тем горам, но… Как оно бывает: прилепится если что, то — навечно. Никто отодрать не осмеливается. И мы с тобой, Рашид Кулович, тоже хороши: раз непроходимо, значит, — непроходимо. Чужими оценками жили.

' — Да, слышавший неровня видевшему, — согласился Кокаскеров. — Теперь одна задача: вернуть к жизни Сары-Кизяк.

Нарушителю о том, что узнана тропа, решили не говорить. Так и повезли его, недоумевающего, рассказал или нет Кокаскеров кому-нибудь о предложении Мейиримбека, к месту передачи. Никто из старших офицеров не поехал на Крепостную, возле которой на уходившей за кордон дороге всегда встречались погранкомиссары. Поручили вернуть нарушителя заместителю начальника заставы, запретив ему вступать в какие-либо переговоры с представителями сопредельной погранстражи.

Но даже такой уровень был излишним. Нарушителя приняли рядовые жандармы. Один другого свирепее. Амбалы. Мордовороты. Схватил один из них Абдумейирима, оттащил всего метров на двадцать от границы и налетели на него все скопом. Били без тени жалости. Смачно били. С наслаждением.

— Вот как надо охранять границу! — воскликнул лейтенант Абрамов. — Этот ни в жизнь больше к нам не сунется…

Поспешный и поверхностный вывод. На таких вот, как лейтенант Абрамов, и рассчитана экзекуция. Не забьют до смерти посланца Мейиримбека, натешатся вдоволь и бросят до ночи: глядите, как мы с беженцами расправляемся. Но глубинная суть этого битья не только в том, чтобы пустить пыль в глаза пограничникам. Важно еще и другое: еще послушней станет раб после того, как посмотрит смерти в глаза. Еще сговорчивей будет. А это очень нужно было Мейиримбеку.

Удачна или нет была ходка его посланца, бека ничто не связывало по рукам. Он без колебаний распорядился:

— Избить до полусмерти. Ночью доставить мне.

У него имелся и такой план операции, который предполагал возможность отказа Кокаскерова от заманчивого, как виделось самому Мейиримбеку, предложения. Упрямы советские кокаскеры. Он знал это. Не поймешь их. Своей выгоды не видят. И это, как назидали ему гости-европейцы, обязательно нужно учитывать. Вот и отводил в том плане Мейиримбек своему рабу коварную роль.

Глава пятая

В начале их было всего с дюжину. Джинсовых мальчиков. Оболваненных под нулевку. У каждого увесистый баул со снедью и питьем. Баулы яркие, под кожу. В тон таким же броским, с заклепками, широким ремням. Мало чем парни отличались друг от друга, одетые по той моде, которая только-только начинала входить и которая стоила немалых денег и была, естественно, по карману лишь семьям, имеющим солидные бюджеты. Не разнились парни и по росту, и по конституции. Что-то неуловимо девическое пробивалось сквозь нарочитую грубость, резкость манер. Неженки. Физические и нравственные неженки. Только двое разнились и меж собой, и с остальными — Иван Богусловский и Сильвестр Лодочников. Человек, не видевший Сильвестра после вечернего шашлыка на даче родителей, никак не признал бы его. Ничего у юноши не осталось от бабской полноватой холености. Атлет. Ноги, в тугих джинсах, бугрились мускулами, грудь широкая, налитая силой, да и весь он был как бы переполнен молодецкой силушкой немереной, она прорывалась в каждом его движении, в каждом жесте, что давало ему естественное право, как это обычно складывается в отношениях между молодыми людьми, смотреть на хлюпиков надменно, а говорить с ними властно, непререкаемо, присваивая себе лидерство.

Впрочем, верховенство это подтвердили еще в военкомате, выделив его из всей группы призывников и назначив старшим команды.

Иван выделялся другим — сосредоточенностью, молчаливостью. Он словно вглядывался в новых своих товарищей, изучал их, определяя, надежны ли они. Он словно осмысливал за всех, и за себя тоже, новое их жизненное положение. Еще и одеждой он разнился. Джинсы, не измученные хлоркой, а естественным образом поношенные, перехвачены были офицерским кожаным ремнем, не потертым наждачной бумагой и не украшенным блестящими кнопками — естественно все было на нем, как и сам он, естественный, хорошо развитый юноша, знающий, что он и сильный, и ловкий, но не выплескивающий эти свои качества напоказ. Одно лишь портило его мужскую гармонию — пухлые щеки. От матери они у него. Не очень они вязались с задумчивыми пытливыми глазами, доставшимися, как уверяли родные, от прадедушки.

Сильвестр по-хозяйски оглядел пустой вагон и изрек покровительственно:

— Обживем два средних купе. Считаю, нам, москвичам, держаться нужно вместе. Крепко держаться, — прошелся по вагону от туалета до туалета и остановился у облюбованных отсеков: — Вот этот наш. Вот этот. И этот. — Бросил баул на среднюю полку и к Ивану — А ты давай сюда. Рядом.

— Хорошо, — согласился Иван Богусловский.

Пока еще не покоробило это командное «Рядом», словно брошенное овчарке. Он тоже увидел в Сильвестре эталон парня и признал его превосходство.

В пустопорожнем вагоне они перевалили Волгу, и только после этого втиснулась к ним ватага призывников, под командой молоденького лейтенанта, который тут же начал формировать отделения, определяя каждому из них двухкупейные границы. Хотел он перетасовать москвичей, но Сильвестр мягко, но упрямо отбился:

— Мне в военкомате, товарищ лейтенант, не приказывали переходить в ваше распоряжение. Я могу войти к вам в оперативное подчинение, сохранив вверенных мне призывников под своей командой…

Удивленно оглядел лейтенант-мальчишка, явно проигрывавший в уверенности держаться Сильвестру, поразмыслил, отчего так близок к военному язык новобранца, и, предположив, что он из семьи заслуженного служаки, оттого так независим, решил, чтобы не попасть впросак, отступиться. Более того, определил взять его в помощники. Увидел в этом даже свою выгоду: не ехать же ему, офицеру, в вагоне, набитом до отказа подчиненными, когда у него билет в купейный. Проведывать можно на каждой остановке. Вполне достаточно. А вот этот — пусть здесь порядок поддерживает.

— Как ваша фамилия?

— Лодочников, товарищ лейтенант. Сильвестр Лодочников.

— Назначаю вас, товарищ Лодочников, своим заместителем. Ваша группа остается на своих местах. Помогите распределить остальных.

Величайшую ошибку сделал лейтенант в скрипучих новеньких сапогах и в сверкающем заводской свежестью ремне. Он своей уступчивостью подтвердил слова Трофима Юрьевича, что в армии тоже можно не подчиняться приказу, а настаивать на своем, в чем Сильвестр очень сомневался.

«Выходит, прав кащей, — торжествовал Сильвестр. — Смелей новобранец Лодочников, дави на лейтенанта!»

Только, что поделаешь, если не научили лейтенанта Чмыхова ни жизнь, ни училище распознавать людей сразу, а ситуацией владеть без робости. Из села он. Отец — механизатор, мать — доярка. Вечно они под пятой бригадира, председателя, уполномоченного из района, а то и из области. Вот так же вели себя те, имеющие власть, как призывник Лодочников. На родителей глядя, привык и он подчиняться всем, кто на верхнем насесте. Знал он свой шесток. С самого детства знал, и хотя стал он офицером, обрел право командовать, упивался этим правом, гордился им, но душу крепостного не осилил. Не улетучилась робость перед напористостью с получением погон, да и улетучится ли вовсе, без следа, никто этого с уверенностью определить не может.

Спасовав перед одним, лейтенант тешил свое начальственное самолюбие (знай наших) на других. Не позволял ни малейшего пререкания. Просят его:

— Нам бы вместе. Мы за одной партой сидели…

— Армия, брат, не маменькина юбка. В какие отделения назначены, там и ехать. Менять своих распоряжений я не намерен.

Неприступен. Непреклонен. Сама власть. Отмахнулся еще от двух-трех просьб, ради командирского, как он считал, авторитета, а когда всех рассовал по полкам, бросил небрежно Сильвестру:

— Я — в восьмом. В купированном. Купе — пятое. Если возникнут вопросы, в любое время.

Ему очень нравилось, что он едет в вагоне классом выше и что волен оставаться здесь, либо перейти туда, в общество офицеров, старших и по возрасту, и по званию, и быть с ними равным — он сейчас, не отдавая себе в том отчета, вел себя как те районные представители, выбившиеся, как правило, из крестьян, упивающиеся властью и тем, что допущены к общению с более привилегированными. На одну жердочку повыше забрались в курятнике, на нижних теперь можно поглядывать свысока, а при желании даже и обгадить.

Он поспешил из вагона, провожаемый Сильвестром, который едва упрятывал в себе смех. Особенно трудно пришлось Лодочникову, когда лейтенант бросил:

— Меня ждут в купе.

Но зря смеялся Сильвестр. Лейтенанта действительно ждали. Четвертым. В преферанс. И когда он отодвинул дверь, тут же последовал вопрос:

— Ты где пропадал? Вещи бросил, а сам? Не отстал ли, думаем.

— Никак нет. У меня, — сделав ударение на «у меня», оправдался лейтенант, — полный вагон подчиненных.

— Призывники? Это — пустое. Дезертиров теперь нет, а присяги они еще не принимали, уставов не знают, пусть последние деньки повольничают. А мы тем временем распишем… Как, лейтенант, не против пульки?

— Я фактически…

— Вот и хорошо. Только прежде сбегай в ресторан. Вот тебе, — добряк в полосатой пижаме прихлопнул четвертной на столик. — Коньячок там, шампанское…

— У меня…

— Что у тебя? У тебя лейтенантские гроши. Кстати, ты не представился.

— Лейтенант Чмыхов. Петр Владимирович.

— Петя, стало быть. Ну, беги-беги.

Лейтенант Чмыхов никогда прежде не играл в преферанс, но через часок-другой освоился, заиграл задиристо, набавляя и набавляя проигрыш; он уже несколько раз по просьбе капитанов: «Сбегай, Петушок», приносил из ресторана то коньяк, то шампанское, сутки уже заканчивали свой бег, от дыма и винного запаха в купе хоть топор вешай, только не до всякой подобной мелочи игрокам, они так были увлечены, что если бы не проводник, проехал бы свою остановку один из капитанов, чей путь оканчивался на небольшом полустанке.

Лихорадочные сборы. Выигрыш свой отбывающий к месту службы капитан пожертвовал Пете Чмыхову, жалея, как он пояснил свой жест, тощий лейтенантский карман, над которым нависла серьезная угроза совсем опорожниться. Петр Чмыхов благодарно пожал руку капитану, чуть не уронив слезу, оставшихся это развеселило. Потек поток острословия. А насмеявшись, открыли они окно, ибо почувствовали вдруг спертость воздуха.

Увы, купе еще не успело проветриться, как в нем появился новый пассажир: богообразный старикашка с маленьким саквояжиком, таким же потертым, как и сам хозяин.