Орлий клёкот: Роман в двух томах. Том второй

Нет, Иван не читал Грановского, но философские эти мысли, в иных, конечно, словосочетаниях, он встречал у многих авторов и идея эта ему импонировала, возвышала в глазах (как же, он — представитель поколения со своими мыслями, со своим суждением), он всегда старался держаться своего мнения в любых жизненных ситуациях, но он ни разу не покусился, даже в мыслях, на основы основ общественной идеологии, вполне принимая господствующее мнение, что во всех смертных грехах виноват один. Ну, может быть, еще несколько злодеев-перерожденцев. А Сильвестр вон куда замахнулся! Нет, не привычно вести подобные разговоры. Страшновато. И Иван, ухватившись за то, что Сильвестр вспомнил об отцах, круто повернул разговор:

— Что-то не видел я твоего отца на вокзале. И матери. Бабушка одна.

— Бабушка была. Я — продукт стариковской шалости святого семейства. Есть у меня брат по матери.

— Единоутробный? Да?

— Так, если — так. Он твоему отцу едва ли не ровесник. Здесь где-то госпиталь возглавляет. Темник — фамилия. Грех девический маман. А предок, я так думаю, — чего-то испугался. Видел я его. К вагону шагал и вдруг — шмыг обратно, — и вдруг спросил иронически: — А тебя какого ляда во солдаты пихнули? Сын генерала — генерал.

— Да. Это так…

Он не захотел откровенничать с этим самоуверенным парнем, который, хотел того Иван или нет, брал над ним власть. Не как над другими, не с нахальной настырностью, а исподволь, легонько, чему внутренне противился Иван, но открыто пока не восставал.

— Пойдем, швырнем картишки, — предложил Сильвестр, понимая вполне, отчего так неопределенен ответ. — Чуваки безделием мучаются.

Не хотелось Ивану играть «в дурака», но он не отказался.

Глава шестая

Шел второй месяц головокружительной спешки. Пока еще не понимаемой почти ни одним из парней. Ну, допустим, стремительный подъем — куда ни шло, если рассудить. Приучают начинать солдатский день без волынки. Ну а потом пошло-поехало. Где нужно, где вовсе зря, но все одно — беги. Прибежал в столовую на завтрак, а там дежурный по учебному пункту. Давай придираться: и строй ранжира не блюдет, и пряжки ременные «до пупка» свисли, и пятое, и десятое. А всем ясно, что заготовщики не успели все положенное расставить на столы. И дальше такое же. Принеслись сломя голову на стрельбище, а там еще прежний взвод не отстрелялся. Давай порядок упражнения какой уже раз долдонить. Зачем?

После одного особенно попусту колготного дня пустил Сильвестр анекдотец. Избитый вроде бы, бородатый, но так к месту рассказанный, что взвод быстро его подхватил, а затем весь дивизион начал повторять слова цыгана-служаки, сбежавшего из армии в табор: «Все хорошо в Красной Армии, кормят, обувают, одевают, только спешат все куда-то. Бегом и бегом». Не понял цыган зачем и куда все бегают, прихватил коня, за ним закрепленного, и — деру.

Сам Сильвестр тоже частенько задавал риторический вопрос: «Зачем?», когда за секунды раздевшись, юркал под одеяло. Это веселило ребят, чем был весьма недоволен командир отделения, но Лодочникова не одергивал. Пикни после отбоя кто другой, снял бы отделенный с того стружку, а с Сильвестром связываться не хотел: член дивизионного бюро ВЛКСМ, активист, под особой опекой лейтенанта Чмыхова, замполита дивизиона. Не учитывать этого нельзя.

И верно, отношения лейтенанта Чмыхова и рядового Лодочникова, если мерить армейскими мерками, были далеко не штатными. Нет, лейтенант Чмыхов не был теперь беспомощным птенцом, каким выглядел в вагоне. Он рос, как говорится, не по дням, а по часам. Он уже начал осознавать, что идеал его, районный уполномоченный, не по его должности. Не по Сеньке шапка. Если бы там где-то, в далеком верхнем штабе сидеть, тогда можно просто требовать, а здесь, внизу, нужно самому все делать, как делали его отец, его мать, как делала вся его родня. Ну а от лени он сызмальства отучен. К каждому инструктажу руководителей групп политзанятий он готовился основательно, засиживался до полуночи, а когда проводил занятия сам, для показа, чтобы не только словом, но и делом учить, тут уж до красноты в глазах читал и перечитывал все, что рекомендовано методическими пособиями.

Обретал, что называется, авторитет лейтенант Чмыхов трудолюбием и старательностью, но увы, все пособия и инструкции не учитывали возможные каверзы, вот лейтенант Чмыхов нет-нет да и попадал впросак. Проводит политзанятия командир учебного взвода старший лейтенант Абрамов, все чинно и благодатно; пришел во взвод замполит дивизиона — обязательно вопрос к нему. Да такой, что сразу ясным становится уровень культуры и образованности лейтенанта, и задаст кто? Михаил Охлябин, в основном, да Прокоп Скарзов, вдруг ставшие до жуткости любознательными.

Только уши торчат, если вдуматься, ибо задаются вопросы чаще всего неуместные. Идет, к примеру, разговор на тему: «Партия — наш рулевой», и вдрут Охлябин руку тянет.

— Вы хотите высказать свое мнение? — спрашивает лейтенант Чмыхов учтиво, хотя сам уже напрягся.

— Нет. Мнение вы, чай, все сказали. Про партию нам все ясно. Куда вот Кашгария девалась? Мы, чай, супротив нее служить станем…

— Вопрос интересный, но — географический. Выделим для него время в партмассовую. Сейчас отвлекаться от темы не станем, — выходит из положения Чмыхов, а сам уже лихорадочно вспоминает, что ведомо ему о Кашгарии, и с ужасом понимает: почти ничего. И в библиотеке гарнизона тоже ничего об этом, кажется, нет.

И вот тут, сразу после занятий, Сильвестр со своей готовностью подать руку помощи. Предлагает:

— Разрешите мне, товарищ лейтенант, провести беседу о политической (ударение на этом слове заметное) истории сопредельного государства, нынче исчезнувшего? Могу со взводом, могу и с дивизионом.

И верно, мог он — Сильвестр Лодочников. Конспект, конечно, на трибуну брал, ибо без него нельзя, без него беседа не положена, только тетрадки он даже не открывал. Сыпал фактами, именами всегда безошибочно. Словно читал по книге. Или выучил все заблаговременно. Специально выучил.

О Порт-Артуре потом рассказывал, о КВЖД. И вроде бы хвалил Хрущева, что вернул и порт, и дорогу Китаю, но так живописал картину полного военного поражения китайской императорской армии от объединенного англо-французского экспедиционного корпуса, так преподнес миссию России, спасшей Китай от полного порабощения, что ответный шаг императора, подарок Порт-Артура России, казался мизерной оплатой за великое благодеяние. И возникло в молодых солдатских головах сомнение: нужно ли было возвращать дареное. Известно же: дареное — не дарят…

О первом пограничном уставе России прочитал Сильвестр целую лекцию: о засечных линиях на южных границах, об оборонительных валах, оставшихся еще со времен славянской колонизации южных районов Средне-Русской равнины, — и все восхищались им: «Без бумажки! Надо же. Не голова, а Совет министров!»

Даже Иван Богусловский, много прочитавший книг из своей фамильной библиотеки, иной раз завидовал столь разносторонним знаниям Лодочникова. И ни он, ни другие парни, ни даже лейтенант Чмыхов не догадывались, что ко всему тому Сильвестр готовился еще дома, под неусыпным оком Трофима Юрьевича, и что Скарзов с Охлябиным вопросы задавали тоже по программе, намеченной Сильвестром.

А эффект великий. Превзошел даже предположения Трофима Юрьевича. Расступались солдаты, когда Сильвестр заходил в курилку. В столовой заготовители ему выделяли всегда горбушку, а компот наливали в кружку, как он и любил, пожиже. Захоти он, нашлись бы желающие пришивать ему подворотнички и чистить пуговицы. Только он этого не желал. Пока. Считал, что преждевременно. Да и осторожничал. Сам не осознавая глубины чувства, побаивался Ивана Богусловского, хотя тот вроде бы не осуждал его, Лодочникова, действий, и только иногда, уже после очередной сенсационной победы, уличал его в слишком вольном, а то и не совсем точном изложении исторических событий.

«— А видели, как слушали? То-то…»

«— Ты же не эстрадный артист, истину нужно людям нести. Только ее».

«— Истину? Ой ли. Вера рождается не всегда из истины. Более того, в основном не из истины».

«— Не приемлю, — угрюмо бросал Иван Богусловский. — И не одобряю».

Вот это-то «не приемлю» и «не одобряю» сдерживало Сильвестра и, как не удивительно, шло это на пользу его замыслу, ибо (он мог вполне, по молодости и эгоизму, забыть наставления Трофима Юрьевича, распоясаться до бесконтрольности над своими действиями, и тогда это наверняка заметили бы офицеры, а товарищи, теперь уважающие его безоглядно, призадумались бы, а то и вовсе отвернулись. А пока все уважали его. Офицеры, так те частенько о нем говорили. Почти все взводные, в основном замы начальников застав, хотели бы заполучить его себе. Но Абрамов, долго помалкивавший, наконец обрезал, раз и навсегда:

«— Он будет мой. Первый секретарь комсомольского бюро. Политзанятия потянет лучше замполита».

Все знали, что старший лейтенант Абрамов, выигравший поединок с полковником Кокаскеровым, назначается начальником заставы «Сары-Кизяк».

Действительно, Кокаскеров, как и обещал, прислал на Крепостную комиссию, не настраивая ее против новшества, а наставляя детально изучить все плюсы и минусы возникшего новшества. Не одобрила комиссия ни уставного распорядка, не учитывающего плана охраны границы, ни общего подъема, ни вечерней прогулки, ни увлечения строевой в ущерб следопытству, обучению тихой ходьбе и вообще пограничной подготовке — комиссия высказалась против голого перенесения устава внутренней службы на заставу без учета специфики заставских условий. Кокаскеров собрал совещание, и надо же было такому случиться, в тот самый день прибыли в отряд генерал и несколько офицеров из Москвы. Из штаба войск. Отменить бы Кокаскерову совещание, от греха подальше, так нет, решил провести его, ибо считал, что делает дело, поучительное не только в масштабах отряда.

Увы, генерал встал на сторону лейтенанта Абрамова.

«— Ну, позвольте, что плохого — песня на заставе. Вечерняя поверка? Что страшного. Лишний контроль».

«— Боевой расчет есть? Есть, — возразил Кокаскеров. — Зачем еще вьючить вьюки?»

«— Строй сплачивает людей, — продолжал генерал, не принимая возражение начальника отряда. — И потом… Прогулка перед сном. Что может быть полезней для молодого, растущего организма солдата!»

«— После прогулки его ждет не сон, а наряд. Даже устав определяет отдых перед заступлением в караул. А у нас — не склады с бельем. У нас — граница. Не отдохнувший боец…»

«— Позвольте нам самим разобраться! — недовольно одернул Кокаскерова генерал. — Мы назначим свою комиссию. Думаю, опыт лейтенанта может быть полезен всем заставам».

Не одна комиссия побывала на заставе. И все они — высокого ранга. Каждая из них считала своей обязанностью проводить совещания то в отряде, то в округе, и каждый раз на тех совещаниях докладывал свой опыт лейтенант Абрамов. По одному и тому же конспекту, в который каждая комиссия вносила лишь малую толику свежинки. Кокаскеров доказывал на всех совещаниях, каждой комиссии, что застава не есть строевое воинское подразделение мирного времени, что она всегда на передовой, что и распорядок необходим ей именно такой, фронтовой, каждый день свой, отличный от вчерашнего, как отлична ежедневная обстановка на границе; с ним соглашались, его хвалили за принципиальность в отстаивании своих взглядов, но решения принимались всякий раз стереотипные: «Одобрить опыт работы лейтенанта Абрамова и рекомендовать его всем заставам».

Кокаскеров попытался поговорить с другими начальниками отрядов доверительно, в домашней (гостиничной) обстановке, но ответ его удивил, обескуражил и, практически, выбил из седла.

«— Тебе можно права качать, у тебя вон какая поддержка в Москве. А нам каково? Пойди мы против мнения генерала, разжуют и выплюнут…»

Сказал один. Остальные отмолчались. Никто тому, однако, не поперечил. Все, выходит, такого мнения. Вот так вот. Обидно до слез, ибо всегда он, Кокаскеров, рассчитывал только на себя, ни на кого не надеясь. Иван Владленович друг, но не покровитель.

«— Написал бы генералу Богусловскому, пусть вмешается, — тут же посоветовали ему. — Тогда, может, разумное возьмет верх».

«— У него другой круг вопросов, — ответил полковник Кокаскеров подавленно. — И потом… Строптивого коня объезжать должен сам джигит, если он джигит».

«— С конем совладать проще. Порох есть еще в пороховницах. Но вот против ветра. Нет, Рашид Кулович, избавь. А выход найдем: повесим под стеклом, в рамке, распорядок уставной, да так, чтобы каждому в глаза бросался, а дежурному по заставе свой, ежедневный, приспособленный к плану охраны. По нему и жить заставе, когда нет проверяющих. И копья ломать не надо. Волки сыты и овцы целы».

После того разговора сдался Кокаскеров. Без пререканий даже подписал досрочную аттестацию Абрамову на присвоение внеочередного звания старший лейтенант. И согласился на то, чтобы назначить его начальником заставы «Сары-Кизяк», когда она восстановится. Не ведал, что творил. Знай, он, к чему это приведет, костьми лег бы, а назначения этого не допустил. Потом станет кусать локти, только нет такой силы у человека, чтобы повернуть время вспять.

До офицеров застав борьба та доходила в разноречивых толках, с излишней, разумеется, драматизацией. Финал ее всем казался ясным: лейтенанту несдобровать. Комиссии, которые его поддерживают, приехали и уехали, а начальник отряда, в руках которого будущее офицера, все время здесь, но когда получил Абрамов прежде времени звание, когда его продвинули на начальника заставы, хотя были в отряде замы с большим стажем и опытом, авторитет его возрос. Настырный, решили все. И не без руки где-то наверху. Поэтому, когда он сказал, что заберет к себе Лодочникова, никто противодействовать ему не стал. Все равно своего добьется старлей, хоть спорь с ним, хоть не спорь.

Так решилась солдатская судьба Лодочникова. До завершения учебы было еще далеко, а он уже был распределен. Но сам Сильвестр об этом не знал, ничего ему взводный не говорил до времени. Поэтому он прикидывал, куда себя пристроить. Лучшее, что он видел и что, собственно, рекомендовал Трофим Юрьевич — гарнизон отряда. Пусть даже писарем в штаб. Но лучше — клуб. А еще лучше, на комсомольскую работу. Авторитетно. И права качать можно. Под видом индивидуальной воспитательной работы. Развернуться же в гарнизоне есть где. Интеллигенция там солдатская, напыженная. Пусти пробный шар, пойдет без удержу. А если что не так случится, если обвинят в чем-либо, то, как советовал наставник, можно уподобиться валенку: не ведал, что творил, хотел, как лучше, чтобы дисциплина крепче, а если перегнул, учту, исправлюсь…

Только как в гарнизон попасть? Того, что он стал на виду, может оказаться недостаточным. Нужна помощь. Нужно, чтобы кто-то замолвил словечко. И этим «кто-то» мог стать, как виделось Лодочникову, Иван Богусловский. Сопит в две дырки генеральский сынок, прет как вол, что ни нагрузи. Пятерочник. Вроде бы заслуженный. А если вдуматься? Если приглядеться? Сам полковник Кокаскеров, когда в крепость приезжает, с ним обязательно поговорит. И не просто так: «Как дела?» Подолгу они всякий раз беседуют. А Иван, похоже, не очень-то доволен теми беседами и не скрывает своего недовольства.

Спросил Лодочников даже, не удержался, после одной из таких бесед:

«— Ты на полковника, словно на маман фыркаешь. Не слишком ли?»

«— Отец через него в училище агитирует».

И все. И больше ни слова. Вроде бы не заслуживает никакого внимания все то, что только-только вызывало его недовольство, заставляло перечить старшему и по возрасту и по званию человеку.

«Ну, фрукт! — возмутился Сильвестр. — Ну, кадр!»

Виду, однако же, не подал. Бросил реплику, что предки, они и есть предки, их слушать, себя, значит, не уважать, и отошел с безразличным видом. А сам напрягал извилины, ища пути сближения с молчаливым, уверенным в себе Иваном. Чтобы пристойно выглядело сближение, чтобы не так болезненным было для самолюбия.

Только ничего не придумывалось. Единственное, что выходило, нужно подстраиваться под генеральского сынка, который себе на уме. В чем-то уступать ему, соглашаться с его позицией. И первую уступку Сильвестр сделал на кроссах. Все привыкли, что Лодочников всегда прибегал первым, навьюченный несколькими СКСами. У москвичей-хлюпиков собирал. В шаге за ним — Охлябин и Скарзов. Тоже обвешанные оружием и противогазными сумками. Богусловский же всегда прибегал в основном ядре. Не обгонит, не отстанет. Но всегда казалось, что ему посильно еще такое же расстояние: дыхание не запальное, пухлые щеки налиты здоровым румянцем, какими были и до кросса, не плюхается он в изнеможении на землю, а на выбившихся из сил товарищей смотрит с сожалением. Подойдет даже, посочувствует и предложит:

— В личное время давай вместе гирьки бросать.

Однажды и выбрал такой момент Сильвестр. Вмешался:

— Двухпудовки — хорошо, конечно, только это на потом. Сейчас помог бы. Карабин взял.

— Для чего?

— Чтоб без отсталых. Чтобы оценка у взвода лучше была. Чувство локтя. По принципу: сам погибай, а товарища выручай. С меня бери пример.

— Ты это с трибуны барабань. Меня уволь от назиданий. Демагогия.

И пошел ставить свой карабин в пирамиду, думая, что достаточно определенно высказал свою точку зрения.

Увы, Лодочникова ответ тот не устроил. Вынудил он Ивана на более многословный разговор. И получил, что хотел.

— Красоваться своей выносливостью считаю пошлым. Вроде бы ты себя над товарищами поднимаешь, о их душевном состоянии вовсе не думая. А брать карабины и автоматы у земляков, как ты делаешь, аморально. Не в добро это, а во зло. И тому, у кого берешь, и взводу целиком. Мы все одинаково должны быть готовы охранять границу. Все. Понимаешь? А ты, в угоду нашему командиру взвода, культивируешь иждивенчество. А как твои и твоих дружков-бугаев иждивенцы нарушителя станут преследовать? Извини за поучения. Я не вправе диктовать тебе свое понимание, но ты захотел узнать мою точку зрения, я сказал. А поступай по своему разумению. Человек должен жить своим умом. Равно противоестественно водить себе подобных на веревочке, как и ходить самому в поводу.

— Отлично от официоза, но — железно, — согласился Лодочников, хотя ни то, что делал прежде, ни то, что проповедовал Богусловский, всерьез его не интересовало. Но ему нужны были добрые отношения с генеральским сынком, и он сделал вид, что принял его веру. На первом же кроссе не вырвался в лидеры, ни у кого ничего из штатной амуниции не взял. Держался вместе с Богусловским. Многих это поначалу удивило, но Сильвестр вскоре, на очередной своей беседе со всем дивизионом, обосновал свое поведение почти теми же словами, какие услышал от Ивана. Не обошел, верно, и его вниманием:

— Такое же мнение, — заверил всех, — и у рядового Богусловского. Я считаю его принципиальным. Офицеры и сержанты, я думаю, нас поддержат.

Забурлил учебный. Особенно много дебатов среди сержантов и офицеров. Подрывалась основа основ: взаимовыручка. Какой же станет армия, если каждый будет заботиться только о себе?! И никто не сказал откровенно, а, возможно, даже не подумал, что определись в жизни отделений и взводов объявленный Лодочниковым с трибуны принцип, лишились бы отделенные и взводные легкого пути получения высоких кроссовых оценок. Куда проще закрепить сильных за слабенькими, чтобы оружие у них в нужный момент взяли, а если приспичит нужда, то и на ремнях до финиша дотащить, чем денно и нощно тренировать хлюпиков, доводя их до должной солдатской кондиции.

Вот здесь собака зарыта. Оттого и недовольничали отделенные и взводные. И Чмыхова, замполита, настроили, чтобы, значит, провел нужную воспитательную работу с Лодочниковым, да чтобы обязательно лекцию учебному прочитал об армейской дружбе, о войсковом товариществе. Название даже предложил: «Плечо друга». Факты начали выискивать и подсказывать. Особенно из фронтовой жизни. Как обессиленные, голодные солдаты, выходя из окружения или отступая, не бросали раненых. Как закрывали собой командиров… Не понимали или не хотели понять, что все это совершенно из другой оперы. Одно другому не противоречит.

Беседа Чмыхова с Лодочниковым и Богусловским состоялась. Только не лейтенант воспитывал рядовых, а они вправляли ему мозги. Инициативу взял Богусловский, вроде бы защищая Лодочникова. Не спорил с лейтенантом. Нет. Он, солдат, такого права не имел. Он вопросы задавал.

— На каждой контрольной стрельбе Сильвестр обязательно один патрон выпускает в мишень солдату-мазиле, которого к правому бочку ему подкладывают. У Лодочникова минимум четверка, а у того тройка, а то, глядишь, и четверка. Как вы думаете, верно ли все это? Если пограничник не научится стрелять, он сам мишенью может стать. Или вы, товарищ лейтенант, иного мнения? А на соревнованиях между взводами? Старший лейтенант так смены составил, чтобы тем, кто плохо стреляет, по два, а то и по три человека помогали. Кому нужно такое первое место?

Чмыхову подобное тоже ведомо. В училище еще их курсовой тоже подстраховкой занимался. Ну, и что тут плохого? Разве призовое место плохо пахнет? Нет, не понимал Чмыхов вопросов Богусловского. Слушал, однако. С сыном генерала лучше не конфликтовать.

Богусловский же тем временем продолжал:

— Что получается? Взвод в передовых, но, на самом деле, взвод — бракодел. Этично ли это?

Никого словопрения не убедили. Богусловский остался при своем мнении, Чмыхов при своем. Еще и затаилась у лейтенанта неприязнь:

«Ишь ты, взвод-бракодел! Служба длинная, научится еще каждый солдат стрелять. Я и сам не вдруг в десятки стал бить… Не всем сразу дается. Ну и что, что сын генерала? Сам-то — солдат! Чего умничать и не в свои дела лезть?!»

В общем, знай свой шесток. Иначе…

У Лодочникова другое на уме. Есть повод еще более сблизиться, оправдать свою особую к Богусловскому уважительность.

И как только Чмыхов закончил «беседу» и оставил бойцов, Лодочников заговорил с чувством, придав тону даже некоторую торжественность:

— От души благодарен тебе, Иван, за поддержу. Ты поступил как друг. Понимаешь, самому себя отбивать как-то несподручно.

Вроде бы совсем запамятовал, что та точка зрения, какую отстаивал Богусловский, ему же и принадлежит, а он, Лодочников, всего-то и сделал, что раздул кадило и вновь оказался в центре внимания всего учебного.

А Сильвестр продолжал с таким же подъемом:

— Все! Иждивенчеству — бой! Никого не стану больше страховать ни на кроссах, ни на стрельбище. На политзанятиях тоже не буду больше амбразуру закрывать. Ты для меня отныне (наконец-то словесно признал приоритет Богусловского) живой пример для подражания.

Нельзя сказать, что Иван Богусловский понял или хотя бы почувствовал (молодо-зелено) ложность в поведении Сильвестра Лодочникова, но какой-то неприятный осадок в душе остался.

Но потом все прошло. И отношения их постепенно становились почти дружескими. Ивану импонировало, что Лодочников держал слово, вперед стал высовываться реже и действительно, несмотря на недовольство старшего лейтенанта Абрамова, перестал подставлять «плечо друга» отстающим. Твердил во всеуслышание:

— Если хочешь стать бойцом, учись бегать без устали, стрелять без промаха, учись распознавать следы. И грызи политграмоту. Особенно вникай в решения съезда и пленумов родной партии.

Увы, шел и обратный процесс: Иван поддавался влиянию Лодочникова, привыкал к горбушке за столом, к компоту без натолканных в кружку разлезлых яблок, к удобному месту, когда вваливался взвод в комнату чистки оружия.

Прежде Иван Богусловский такого себе не позволял. Никаких знаков внимания, а тем более подачек не принимал. И чем бы окончилось начавшееся отступничество от своего жизненного принципа, одному Богу известно, не окажись вскорости Иван свидетелем странного разговора, который заставил его задуматься всерьез и о своем поведении, и о поведении Сильвестра.

Письмо Иван получил. Из дому. На этот раз от бабушки. Любил ее Иван. Души в ней не чаял. За мягкость ее, за умение понять настроение, за то, что баловала она его тайком от родителей в детстве конфетами, а позже — денежкой, как она говаривала, чтобы мог купить он не только себе мороженое или билет в кино. Родители, поженившиеся в промежутке между боями с вражескими самолетами, не учитывали, что «невеста» может быть у мальчика с самых первых классов, а бабушка понимала это. Она помогала ему быть щедрым кавалером, не стесненным стыдом из-за отсутствия денег. И в письмах она писала не столько о семейных новостях, сколько о его школьных товарищах, ребятах и девчатах. Она знала весь его класс, знала и предмет его увлечения, хотя здесь (все же бабушка — человек другой эпохи) она явно ошибалась, никакого серьезного увлечения у Ивана не было. Письма бабушки Иван всегда читал с увлечением и с большим интересом. Вот и на этот раз, получив письмо (их раздавали с началом личного времени), он поспешил в сушилку. Знал, что там не людно в сухую погоду. Все обычно бегут в ленкомнату постучать костяшками домино либо торопливо набросать письмецо домой, а наиболее радивые собираются в бытовке перешить подворотничок, почистить пуговицы и бляхи.

Сел Иван рядышком с открытым окном так, чтобы солнышко ласкало, тем более, что к вечеру воздух становится прохладным, даже по-осеннему зябким. Вскрыл конверт и, скользя взглядом по строчкам, забыл и о сушилке, и об учебном, о Памире забыл, окунувшись в мир привычных юношеских дел и забот; и не сразу, не вдруг врубился в реальность, когда услышал за окном голоса. Насмешливый Сильвестра Лодочникова, и оправдывающийся Михаила Охлябина.

Там, за окном, была курилка. И судя по разговору, говорившие находились там одни. Сильвестр упрекал:

— Давненько ты, Михайло, лейтенанта-комиссара за титьки не дергал. Прокопий, тот молодцом, варит башка, а ты? Не Ломоносов, выходит, хотя и Михайло.

— Я собирался… Что это, мол, Шелепин — примкнувший.

— Ну, расшевелил извилины! Почитайте, скажет, рядовой Охлябин, газеты. Но направление твоей мысли, Михайло, где-то в русле. Только ты с тыла давай. Все сейчас напевают: «Едут новоселы…» А куда и зачем, вот тут — вопрос. Почему целинные, тут хоть что-то ясно: паши новь; а почему залежные?

— Чай, каждый знает. Залежь, она и есть залежь. Смеяться, чай, будут. И лейтенант, и ребята, какие деревенские.

— Не дрейфь. Ты подними руку и спроси. Пусть кто и поржет себе на утеху, а как лейтенант завертится карасем на сковородке, тогда твой черед ржать подойдет. Ведомо тебе: смеется тот, кто смеется последним. Вот ты ответь, знаешь ли про Горькую линию? Про Иртышскую? А о десятиверстном нейтральном пространстве? То-то. И лейтенант не знает. Когда киргизов колонизовали, пригодные для пахоты земли отбирали у них, а самих их на дальней дистанции от себя держали. Жили себе казаки, не тужили, да вот революция случилась. Иных прикончила она, иные разбежались. За кордон в основном. Осталась земля. Только и у новой власти слюнки на нее текли. А как взять? Калинин ездил к казахам. Киров. Сергей Миронович предложил исподволь обихаживать бросовые земли, зелеными полосами наступать на степь. Только не вышло это. Кокнули его. И появился сталинский план преобразования природы. Начали полосы лесозащитные не в Казахстане сажать, а в России. Про степь забыли. Легче в средней полосе и быстрей. Перед всем миром можно покрасоваться. А Хрущев, когда вокруг Сталина гопака выкаблучивал, на ус мотал. Теперь вот раскрутил маховик… Авантюрно. А кто против, тот примкнувший.

Иван слушал Лодочникова и удивлялся, как можно так злоязычно. Вроде бы все верно сказано о колонизации сибирской степи, но с каким подтекстом. Всего несколько слов в сторонку, и мысли у несведущего набекрень. А про советский период. Факты, может, верны (Иван о целине знал только то, что писалось в газетах, говорилось по радио и показывалось с телевизионных экранов), но и тут — пренебрежение и злобность. Очень похож на тот разговор, что случился у вагонного окна, когда проезжал поезд мимо басмаческого кладбища. Не случайность, выходит. Заданность.

Подумалось Богусловскому и о том, откуда знает Сильвестр о поездках Калинина и Кирова. Об этом никогда не писалось и не говорилось. Всем внушали, что первоисточник идей был Хрущев. Значит, дома говорили о целине вот в таком духе…