Дон Корлеоне и все‑все‑все

В-третьих, менялось избирательное законодательство. Выборы в парламент теперь выглядели так: Большой фашистский совет, под председательством Муссолини, вырабатывал список кандидатов на весь парламент сразу, а гражданам предлагалось этот список либо одобрить, либо нет.

Ну и плюс всякое по мелочи: смертная казнь за антигосударственную деятельность, учреждение секретной полиции и тому подобное.

Вот теперь Муссолини стал полноценным диктатором.

Народ, однако, вовсе не роптал. На выборах в марте 1929 года утверждённый БФС список кандидатов в парламент получил одобрение 98,4% избирателей при явке в 90%.

Так некоторое время и жили. Детей растили, землю пахали, дома и заводы строили, Дуче любили. В общем, — хорошая жизнь. Живи, Бенито, да радуйся!

И всё бы хорошо, да что-то нехорошо.

Лёг однажды, в декабре 1934 года, Муссолини спать. Но не спится ему — ну никак не засыпается. Вдруг слышит он на улице топот, у окон — стук. Глянул Бенито, и видит он: стоит у окна всадник. Конь — вороной, сабля — светлая, а сам он — негр.

— Эй, вставайте! — крикнул всадник. — Пришла беда, откуда не ждали. Вы только не смейтесь, но на нашу молодую фашистскую диктатуру вероломно напала Эфиопия.

А дело было так. Ещё в конце XIX века новорождённое Итальянское королевство в попытке обзавестись собственными колониями оттяпало у Эфиопии Эритрею и Сомали. Собственно, оно намеревалось оттяпать всю Эфиопию целиком, но с треском проиграло войну тамошним эфиопам.

На момент описываемых событий граница между Эфиопией и Итальянским Сомали проходила в двадцати одной миле от побережья региона Бенадир. Вот только итальянцы считали, что это морские мили. По мнению же эфиопов, — мили были имперскими. То есть эфиопские мили были короче итальянских. Хотя речь шла об унылой пустыне, вопрос был жутко принципиальным, поскольку в перспективе Италия желала бы захапать ещё кусок эфиопской территории, дабы иметь возможность объединить Эритрею и Сомали в единую колонию. Эфиопия же никаких земель отдавать не хотела, да и вообще не отказалась бы получить выход к морю, предварительно скинув в него колонизаторов.

В 1930 году итальянцы построили в оазисе Уал-уал форт и посадили туда чернокожих солдат из Королевских колониальных войск. Через четыре года к форту явилась смешанная эфиопско-британская делегация и потребовала у его гарнизона отодвинуться туда, где, по их мнению, проходила граница. Гарнизон отодвигаться не пожелал, британцы, почувствовав, что дело пахнет керосином, спешно свалили, а афроэфиопы открыли огонь, убив пятьдесят афроитальянцев и потеряв убитыми сто пятьдесят своих, что как бы заранее намекает на их боевые качества.

Муссолини требует у эфиопского императора Хайле Селассие извинений и компенсаций. Тот заявляет: «Только судом!» — и обращается в Лигу Наций. Лига Наций тянет резину, затем, так ничего и не решив, предлагает разбираться самим. Заручившись поддержкой старых друзей французов, которые в обмен на одобрение вторжения в Эфиопию хотят создания франко-итальянской антигитлеровской коалиции, — 2 октября 1935 года Муссолини объявляет Эфиопии войну. Тут просыпается Лига Наций и заявляет: «Низзя! Щас мы тебя санкциями!» Причём громче всех кричат и возмущаются предатели-французы.

В этот момент у Муссолини зазвонил телефон. Кто говорит?.. Он. Гитлер.

— Бенито, я слышал, ты там эфиопов решил поубивать? Sehr gut! Я дам тебе парабеллум. Даже нет. Эшелон парабеллумов, вот!

— Grazie, конечно, на добром слове… Вот только санкции…

— Да плевать на санкции. Мы ж никому не скажем.

— Знаешь, Ади… Мне кажется, это начало прекрасной дружбы!

На санкции, которые действительно ввели против Италии, было плевать не только Гитлеру, но и решительно всем. И вообще через год их полностью отменили.

Муссолини бросает в бой четыреста шестьдесят тысяч итальянских солдат, восемьдесят семь тысяч эритрейских, сомалийских и ливийских чернокожих аскари из колониальных войск и маршала Бадольо — того самого, в своё время предлагавшего королю стрелять по фашистам, — снабдив его для верности сотнями тонн иприта и арсина, которые приказал не жалеть и применять вволю.

Нет смысла описывать ход войны, поскольку однозначные выводы о нём можно сделать уже просто исходя из понесённых сторонами потерь.

Италия: 8350 убитых, около 9000 раненых.

Эфиопия: 275 000 убитых, около 500 000 раненых.

9 мая 1936 года Муссолини объявляет, что отныне и впредь эта дата — не только День победы над Эфиопией, но и день, в который Италия стала Империей. А Витторио Эмануэле теперь, стало быть, именуется не королём, а Императором Всеитальянским и Всеэфиопским. Сам же Бенито берёт себе скромный титул Первого маршала Империи.

Народ ликует. Больше всех ликуют производители календарей, ибо итальянское летоисчисление с этого момента выглядит так и только так: «год 1936, XIV год фашистской эры, I год Империи», и они едва успевают справляться со срочными заказами.

В июле 1936 года, по договорённости с новым сердечным амико Адольфо, Муссолини посылает ограниченный контингент войск в Испанию, на подмогу генералу Франко. Этот первый опыт совместного ведения боевых действий понравился обоим диктаторам настолько, что незамедлительно начинаются переговоры о создании оси Берлин-Рим.

9 мая 1937 года проходит парад в честь первой годовщины Империи. В нём принимают участие колониальные войска. По улицам Рима торжественным маршем шествуют боевые фашистские чёрные властелины Африки… Тут у Муссолини вновь зазвонил телефон.

— Was ist das?!.. Что?.. Какие ещё «эритрейско-сомалийские вспомогательные части»?!.. Ты ариец или где? Ещё б еврейской — donnerwetter! — мотопехотой обзавелся!..

Муссолини, который отродясь антисемитом не был, — почти пять тысяч, то есть 10% от всей итальянской диаспоры, состоявших в Фашистской партии евреев тому свидетельством, — мгновенно вспоминает старый навык переобувания на ходу.

— Что ты, Ади! Один четыре восемь восемь! Но негров мы своих не бросим. Они мне дороги как память. А евреи… Евреев я уже в молодости… гхм… отлюбил.

Хорошо, что Скайп тогда ещё не изобрели и один великий диктатор не увидел, как другой великий диктатор смущённо краснеет, вспомнив прелестный в любую погоду балабановский носик с горбинкой.

— Смотри у меня! Nicht Juden! Через год приеду — проверю!

Вот как было отказать такому человеку?..

К визиту, впрочем, управиться не успели. Гитлер посетил Италию в мае 1939 года, а расовые законы появились только в сентябре. Они устанавливали запрет на смешанные браки, запреты на профессии и занятие должностей, лишение итальянского гражданства евреев, получивших его после 1919 года и тому подобное. Однако, по сравнению с тем, что творилось в Германии, — это была относительно мягкая разновидность расизма. Большая часть «расово чистых» итальянцев откровенно не поняла, с какого это перепугу от них вдруг потребовалось евреев ненавидеть.

— Хорошо, дорогой Бенито, — сказала нация, — раз уж ты так настаиваешь — мы сейчас дружно покричим «бей жидов, спасай Италию!» Но и не более того.

Подавшись формально в антисемиты, граждане евреям сочувствовали и оказывали поддержку, чиновники помогали эмигрировать в безопасные страны, что на официальном уровне вполне поощрялось, а армейские офицеры отказывались передавать в руки немцев не только «своих» итальянских евреев, но, уже позднее, — и проживавших на занятых итальянскими войсками территориях евреев «чужих». И не случись Республика Салó, — большой крови, возможно, удалось бы избежать. Однако она случилась. Увы. Но об этом мы поговорим в следующей главе.

Как бы там ни было, в целом Гитлер остался удовлетворён. А чтобы не выглядеть в его глазах слабаком и тряпкой, — Муссолини оккупировал Албанию. Благо она и так уже много лет находилась под итальянским протекторатом и достаточно было лишь перевести ситуацию из режима де-факто в де-юре.

В мае 1939 года взаимная симпатия диктаторов получила юридическое оформление, превратившись в крепкий неравный брак по расчёту. Италия и Германия подписали Стальной пакт, предусматривающий, когда начнётся, взаимную военную помощь. Вот только это самое «когда начнётся» они, как выяснилось, понимали по-разному.

Муссолини говорил Гитлеру, что это для него первый раз, просил быть нежным и не торопиться, дав ему ещё как минимум года три на подготовку. Гитлер рассеянно покивал, сказал: «ага-ага…» — но уже 1 сентября того же года резким и сильным ударом вонзил жезл танковых колонн в Польшу. Вскрикнув от боли и огорчения, Бенито заявил, что пока, пожалуй, воздержится от продолжения. Почти год Муссолини проплакал на плече у европейских родственников Черчилля и Рейно, заокеанского дядюшки Рузвельта и семейного священника Пия XII, которые хором убеждали его бросить жестокосердного партнёра.

Может даже и уговорили бы, но к маю 1940 года Гитлер развивает головокружительные военные успехи, заставляя Муссолини всерьёз опасаться, что всё успеет закончиться без него. И, переобуваясь в прыжке ещё раз, — Бенито вскакивает на подножку уходящего, по его мнению, поезда.

10 июня 1940 года Италия объявляет войну Франции и Великобритании.

Впервые в жизни, пожалуй, Бенито ошибся с переобувкой. Эти сапоги оказались не по размеру.

Италия была не готова к войне не только чисто технически. Дело в том, что Муссолини достался совершенно неподходящий для этого народ.

Если инженер говорит: «Эту гайку следует закрутить на три оборота!» — немецкий рабочий так и сделает. Итальянский же — поинтересуется: «А зачем? Давайте обсудим!»

Если полицейский говорит: «Здесь парковаться нельзя!» — немецкий водитель просто переставит машину. Итальянский же — спросит: «А почему? Давайте обсудим!»

Если офицер приказывает: «Стреляй в того парня, который отличается от тебя лишь формой другого цвета!..» Ну, вы поняли.

Маршировать по площадям и кричать «слава Дуче!», ощущая себя римским легионером, было весело, прикольно и ни к чему не обязывало. Гнить же в окопах… Почему?.. Зачем?..

Нет, не поймите неправильно. Итальянцы вовсе не трусы. В том случае, если речь идёт о защите своей семьи, своего города или своей страны. Причём — строго в указанном порядке. Когда чуть позднее война пришла в их дома, оккупанты — несколько забегая вперёд, в роли оккупантов к тому моменту уже выступали немцы — встретили массовое и ожесточённое партизанское сопротивление, до последнего патрона и капли крови. По той простой причине, что ответ на вопрос «зачем?» был более чем очевиден. Но вот если интересы правительства твоей страны начинают напрямую угрожать благополучию твоей семьи, — с какой стати эти интересы отстаивать? Да, возможно, это и недостаточно патриотично. А возможно, — и есть высшая форма патриотизма. Кто знает.

Короче, войска в бой, мягко говоря, не рвались. От полной катастрофы в первые же месяцы войны Муссолини спасло лишь то, что французы оказались ещё менее бравыми вояками. Уже через две недели после вступления Италии в войну Франция подписывает перемирие, читай: сдаётся. Не итальянцам, а немцам, разумеется.

Боевые же действия против англичан начинаются шедеврально. 25 июня 1940 года Муссолини приказывает губернатору Ливии маршалу Бальбо начинать наступление на Египет. Получается это у маршала как-то не очень, поскольку уже 28-го числа самолёт с ним на борту сбивают собственные зенитчики, перепутав с противником. Наступление захлёбывается, даже не начавшись. Зато отлично удаётся декабрьское британское контрнаступление. Уже к ноябрю следующего 1941 года англичане полностью вышвыривают итальянцев из Итальянской Восточной Африки.

В октябре 1940 года Гитлер завоёвывает Румынию. Муссолини страшно завидует и, в свою очередь желая хоть кого-нибудь победить, решает вторгнуться в Грецию, в надежде, что уж с этими лентяями и пофигистами как-нибудь справится. 28 октября Гитлер лично приезжает во Флоренцию, убеждать Бенито: это, мол, плохая идея. Но тот слушать не желает, заявляя, что несколько часов назад уже начал атаку.

Сыны Эллады на некоторое время отвлекаются от питья кофе и бесед о футболе и героически встают на защиту родины. В роли трёхсот спартанцев выступает семидесятитысячный британский корпус. В общем, идея действительно была плохая. Отброшенные в Албанию итальянцы с трудом закрепляются на границе и переходят к позиционной войне.

— Ах вы так?!.. — плачет Муссолини. — Тогда я пожалуюсь старшему брату-боксёру, он вас поколотит!..

Старший брат тяжело вздыхает, закатывает глаза к небу, неразборчиво ругается по-немецки и приступает к раздаче живительных подзатыльников.

В Ливию прибывает фельдмаршал Эрвин Роммель, фактически принимающий командование тамошними итальянскими силами. На продолжительное время британцы оказываются увлечены своим любимым национальным спортом — охотой на Лиса пустыни, — предоставляя Муссолини передышку на этом направлении.

В марте 1941 года происходит государственный переворот в только-только присоединившейся к Тройственному пакту Югославии, организатор которого, генерал Душан Симович, начинает устанавливать дружественные контакты с СССР. Взбешённый Гитлер бросается восстанавливать порядок и уже к середине апреля успешно с этим справляется. Муссолини же под шумок оттяпывает в пользу Италии Любляну, а в пользу Албании, которая тоже итальянская, — Косово, в какой-то степени положив начало последующим известным событиям.

13 апреля немецкие — и немножко итальянские — войска начинают наступление на Грецию и уже через неделю с небольшим она сдаётся. Немцы продвигаются столь стремительно, что Муссолини за ними не поспевает чисто физически. По его слёзной просьбе два дня спустя акт капитуляции приходится повторить на бис, дав таким образом ему возможность на нём присутствовать. А чтобы больше не ныл и не надоедал, — Гитлер милостиво разрешает Бенито оккупировать острова и большую часть материковой Греции, исключив её из немецкой зоны влияния.

После таких подгонов Муссолини просто не мог отказать другу в ответной услуге. И в июле 1941 года шестьдесят тысяч итальянских солдат входят на территорию СССР. Позднее их число возрастёт до двухсот тысяч. Выполняя в основном вспомогательные функции при немецких частях и будучи совершенно неподготовленным к войне в зимних условиях, итальянский корпус не снискал никакой славы. Дабы хоть немного воодушевить войска, — Муссолини назначает командующим генерала Итало Гарибольди. Но этой контрафактной копии настоящего Гарибальди солдаты, подозреваю, предпочли бы хорошую партию кроссовок Абибас. Их, по крайней мере, можно было бы надеть на ноги во времена Сталинградской катастрофы.

Тем временем англо-американские войска разворачивают наступление в Марокко и Алжире и уже к январю 1943 года занимают Триполи. В мае итало-немецкий Африканский корпус сдаётся на милость победителя. Моральный настрой нации, армии да и самого Муссолини, который 10 апреля даже предлагает Гитлеру заключить перемирие с СССР, падает ниже плинтуса.

А в ночь с 9-го на 10 июля 1943 года десант Союзников высаживается на Сицилии.

Если для Германии ещё, может, и сохраняются какие-то надежды, то фашистская Италия, как всем уже очевидно, войну проиграла. Виновника поражения долго искать не приходится. Генералитет и высшие функционеры Фашистской партии видят выход из ситуации в отстранении Муссолини от власти и начале переговоров с Союзниками.

Понимает это и сам Дуче. И 19 июля спешно встречается с Гитлером.

— Знаешь, Ади… Мне кажется, нам следует расстаться. Ты ни в чём не виноват, но я должен подумать о детях! О своих неразумных итальянских детях. Ты же не сердишься, правда? Ты будешь мне писать?

— Нет, я же Гитлер. А если немедленно не бросишь эти свои штучки с переобуванием, я тебе das Auge на der Arsch натяну!

В общем, не прокатило.

Незадолго до того, 4 июня 1943 года, Витторио Эмануэле Третий проснулся с утра, намазал бутерброд и вызвал к себе верного маршала Бадольо.

— Пьетро, — сказал король, — я тут вдруг обнаружил, что нас почти завоевали американцы. Ты, помнится, двадцать лет назад предлагал мне избавиться от Муссолини. Знаешь, а ведь это была не такая плохая идея… В общем, — давай, действуй!

— Никак не могу Ваше Высочество! Вы ж сами передали Муссолини функции главнокомандующего армией. Так что я теперь ему подчиняюсь. Я старый солдат и супротив закону не пойду!

— Мда? Передал?.. Это я погорячился как-то… Ладно, иди пока. И Гранди мне позови!

Спикер парламента — точнее, того, что от парламента к этому моменту осталось, — Дино Гранди сразу же понимает, к чему клонит король. В начале июля он проводит серию тайных консультаций с членами Большого фашистского совета, предлагая освободить Муссолини от полномочий главнокомандующего. Тем, кто выступает против либо же просто боится выступить за, — он приводит такую аргументацию: «Так ведь это же для собственного блага Дуче! Вот представьте: если американцы нас всё же победят и спросят, кто тут главный, — мы ткнём пальцем в короля! Тупые янки ни о чём не догадаются и наш дорогой Бенито не пострадает!»

Заручившись необходимой поддержкой, Гранди направляет Муссолини просьбу о созыве БФС, который последний раз собирался ещё аж в 39-м году. Тот отвечает отказом.

21 июля мрачный как туча диктатор возвращается в Рим из той самой неудачной поездки к Гитлеру, меланхолично обозревает последствия атаки нескольких сотен американских бомбардировщиков, отутюживших город за время его отсутствия, получает ещё один запрос от Гранди на созыв БФС, вздыхает и говорит: «Ну хорошо, созывайте на двадцать четвёртое».

После бурной дискуссии БФС одобряет инициативу девятнадцатью голосами против семи, при одном воздержавшемся. Муссолини расстроен, но не сильно обеспокоен. Документ не имеет юридической силы без подписи самого Дуче, а он её ставить не собирается.

На следующий день, 25 июля, Муссолини приезжает на рабочую встречу с Витторио Эмануэле. Король интересуется его здоровьем, сетует, что Бенито плохо выглядит и рекомендует ему отправиться в отпуск, подышать горным воздухом. В этот момент из-за кабинетной ширмы выпрыгивает верный Бадольо, прямо в прыжке трансформируясь во врио главы государства, и две сотни не менее верных карабинеров. Муссолини усаживают в санитарный автомобиль и окольными путями увозят в гостиницу в горном массиве Гран Сассо, что в Абруццо. Где Бенито и дышит воздухом — который ему не нравится настолько, что он даже пытается покончить жить самоубийством, — до тех пор, пока 12 сентября 1943 года ему на голову не сваливается оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени во главе десанта немецких парашютистов. Он хватает Дуче в охапку и тащит его в Германию.

Нет, дело было вовсе не в том, что Гитлер так уж соскучился по средиземноморскому приятелю. Ровно наоборот: ему, как и итальянцам — но совсем по другой причине, — смертельно надоело терпеть необыкновенный муссолиниевский фашизм.

Фюрер полагал, что непутёвому союзнику пришло время на своей шкуре испытать прелести иного общественного строя. Обыкновенного нацизма.

Глава 4. Прощай, красавица

Занесённая снегом деревушка. Никаких признаков жизни, не лают даже собаки. Лишь к оконному стеклу дома на околице на мгновенье прижалось чьё-то лицо и тут же испуганно отдёрнулось обратно.

По ведущему в деревню просёлку идёт походная колонна. Около сотни солдат. На рукавах — нашивки 162-й пехотной дивизии Вермахта. Каратели.

Пулемётная очередь срезает первые их ряды. Из-за укрытий по обеим сторонам дороги бьют винтовки и автоматы. Колонна рассыпается, солдаты в панике зарываются в глубокий снег.

— Партизанен!.. Партизанен!..

Огонь стихает. Партизаны экономят боеприпасы. Их мало, едва наберётся пара десятков человек. Двумя группами, поочерёдно прикрывая друг друга, они осторожно продвигаются вперёд. Жизненно важно подойти поближе, пока противник не сориентировался и не организовал оборону. И пока не кончились патроны.

Когда до врага остаётся всего с полсотни метров, один из партизан, Фёдор, тянет руку в подсумок за новым магазином. И не находит ничего. Он плюёт от досады, встаёт во весь свой немалый рост и, словно дубину перехватив кажущийся игрушечным в его медвежьей лапе автомат, устремляется в атаку. Громовым голосом, великим и могучим языком Пушкина и Чехова, призывая на бегу неприятельских солдат и офицеров без промедления отречься от идеалов национал-социализма и сложить оружие. Доводя до их сведения, что в противном случае, когда он, Федя, до них добежит, — горька и незавидна будет участь немецко-фашистских захватчиков. Оккупанты и без перевода прекрасно улавливают смысл его высказываний: 162-я «тюркская» дивизия сформирована из советских дезертиров и военнопленных. Трезво оценив масштаб стремительно надвигающейся в лице Феди катастрофы, большинство из них спешит последовать его доброму совету, поднимая вверх руки. Подоспевшая на подмогу основная часть отряда довершает разгром.