Антивирус

– У меня есть полная уверенность, что Гюрза связана с «Республикой». Дайте мне неделю, и мы все найдем.

– Мне не уверенности твои, мне факты нужны. «Фестиваль» этот уже во всех моих печенках фестивалит. Даже митрополит звонил.

– И что Владыка? Предлагал помолиться за наше спасение?

– А ты поулыбайся мне, поулыбайся. Владыка никогда ничего не предлагает. Он просто поинтересовался, почему я храм давно не посещал. А что мне ему сказать в ответ? Времени нет? А времени потому и нет, что мне приходится разгребать позавчерашние новости про несуществующих блондинок… И не пытайся меня переубедить. Я помню, что ты у нас юное дарование. И все еще не вижу ни одной причины, из-за которой ты не можешь занять в среднесрочной перспективе мое кресло. Но с этой Гюрзой у тебя явный перегиб. Из Искры, понимаешь, у него возгорится пламя!

– Виноват!

– Ты хоть отдаешь себе отчет, что делаешь? Для всех остальных, кроме меня, ты два года разыскиваешь гражданку, которой не существует. Для Федерального агентства национальной безопасности ее нет. В Федеральной службы миграции и в Федеральном агентстве по финансовому мониторингу ее тоже не знают. Ее знаешь только ты. Вот и скажи мне тогда, где она.

Шестаков промолчал, разглядывая пыльный офисный сад камней на подоконнике.

– Ладно, – неожиданно подобрел Суматошный. – Пару дней я тебе дам. Но и ты не забывай, что если не будет убедительных фактов, никакая интуиция тебе не поможет. В лучшем случае – длительный отпуск. В худшем – сам понимаешь…

Из начальственного кабинета Шестаков выбрался почти задохнувшимся. И боком, как краб. Дыхание он смог перевести только в полутемной тесной канцелярии. У лифта коротко кивнул смутно знакомому человеку в зеленой форме Ростелекома и сразу схватился за свой бифон. Первым делом набрал Жореса. Линия оказалась занята. Тогда он механически принял незащищенный входящий вызов.

– Ты как там, генерал Дима?

Шестаков собрал волю в кулак, чтобы не сорваться на крик.

– Марья, времени в обрез. Если что-то срочное, говори. Но очень быстро. ОК?

– Ты сейчас в своей конуре?

– У тебя поразительная интуиция.

– Точно. А еще я умею немного предсказывать будущее. Оперуполномоченных из Ростелекома видел?

– Допустим. – Шестакова опять стали одолевать плохие предчувствия.

– Только ты башкой не крути по сторонам. Сделай на лице улыбку. Кто-то из них сейчас рядом?

– Допустим. – Шестаков натянуто улыбнулся.

– Тогда послушай дружеский совет, генерал Дима. Никому не звони, а бери руки в ноги и сматывайся. Времени у тебя совсем нет. И даже не надейся, что все обойдется.

– Не обойдется?

– Нет. Извини за плохие новости…

* * *

Хилая полоска света с автостоянки осталась позади. Впереди были только густая холодная ночь и забор из шершавых бетонных плит, казавшийся почти бесконечным. Шестаков остановился, перевел дух, и прислушался к тишине Юго-Восточного округа, утонувшего в хаотичном нагромождении старых фабричных зданий. Старательно следуя короткой инструкции, которую получил от Лю Тана, Шестаков добрался до теплотрассы, миновал изгиб компенсатора, вслепую перебрался через двухметровую канаву по шаткой и ржавой металлической конструкции. До цели, по его прикидкам, оставалось совсем немного…

– Руку!

Шестаков, едва не свалился от неожиданности в канаву.

– Кто здесь?

– Не пугайтесь. Тан зовет меня Ву. Он говорит, что по-китайски у этого имени два значения – Ворон и Колдун… Уберите свет. Идите на звук. Здесь дыра в заборе. Хватайтесь за мою руку.

Трава на другой стороне забора была мокрой, и в дорогих мокасинах Шесткова мгновенно захлюпало.

– Далеко еще? – огорченно поинтересовался он.

– Видите тот ангар, который за бывшим пятьдесят седьмым корпусом? Там и передохнем. Особого комфорта, правда, не обещаю…

Пока они по очереди протискивались в узкую щель между остатками кирпичной стены и ржавым железом ангара, Шестаков успел заметить шевеление в углу.

– Здесь еще кто-то есть?

– Это крысы. Не обращайте внимания. И осторожнее, пожалуйста, на ступеньках. Поднимайтесь за мной на второй ярус. Там я отраву рассыпал. А иначе бы эти черные друзья давно все сгрызли. Проходите вперед, не стесняйтесь, дверь я оставил открытой. Сейчас свечу зажгу. Здесь уже можно. Окон-то нет…

В узкой комнатке когда-то, видимо, была щитовая. Теперь место электрощита занимал низкий топчан. В одном углу поблескивал старый умывальник с эмалированной раковиной, криво привинченной к стене, в другом – железный ящик, который лет сто назад смог бы претендовать на высокой звание сейфа, но после длительной эксплуатации и множественных перекрасок стал вызывать только жалость…

– Уютно тут у вас. – Шестаков опустился на скрипучий топчан и поморщился от сложного букета запахов, в котором доминировали ноты кислого молока и прелых тряпок. – Начнем с главного. Автомобиль, как договаривались, я оставил на охраняемой стоянке у торгового комплекса «Три кита». Доверенность с правом продажи – в багажнике. Тан просил, чтобы чип-ключ я отдал человеку, который меня переправит через Канал. Я хотел бы иметь полную уверенность, что вы – это именно тот человек.

Контрабандист поднял жестянку с оплывшим огарком повыше и Шестаков разглядел шишковатую и почти черную от загара лысину, необычно светлые брови, отсутствующий передний зуб и нос, сдвинутый влево. Все приметы совпадали. Именно так и должен выглядеть Паровоз – последний русский, которому каким-то чудом удалось удержаться в бизнесе, давно контролируемом китайцами из ближних к Каналу поселений.

– Извините за недоверчивость, – Шестаков отчего-то смутился.

Паровоз с осторожностью взял в руки кремниевую пластину в платиновой окантовке, приоткрыл скрипучую дверцу сейфа и с явным облегчением забросил чип-ключ куда-то в самую его глубину.

– Пусть Тан сам разбирается, – пояснил он Шестакову. – Мое дело – переправить через Канал… Новичок?

– Не совсем, – зачем-то соврал Шестаков, старательно отгоняя от себя липкий страх.

Контрабандист с кряхтеньем опустился на колени, сунул голову под топчан и выудил большой черный мешок из толстого пластика.

– Здесь все, что может понадобиться – куртка, брюки, ботинки, термобелье. Обмундирование новое, добыто в прошлом году на складе Тринадцатой ракетной армии. Размер приблизительно ваш. Разве что ботинки могут быть великоваты…

Шестаков послушно переоделся. Ботинки тоже оказались впору. Через несколько минут, когда запах антисептика стал не таким острым, он уже чувствовал себя новым человеком.

– Вам раньше приходилось переправлять людей? – не удержался Шестаков от вопроса.

Контрабандист ухмыльнулся черной дыркой отсутствующего зуба.

– Главное, не запаниковать. Бояться можно, страх выжить помогает. А вот если паника накроет – это конец. На моем участке полоса отчуждения узкая – около пятидесяти метров. Ориентиром для вас будет красный свет. Пока красная точка впереди светится – направление верное. Накроет акустической волной – падайте на землю. Отраженная волна не так опасна, как прямая. Правда, у некоторых голова вертолетом с+ непривычки идет, но это если мозжечок слабый. Примите заранее «Релеватин». Полезная штука. И как успокоительное, и как средство для ослабления последствий от излучателей. В смысле, если вдруг прямо под него…

Внимательно осмотрев красные желатиновые капсулы, Шестаков разжевал сразу обе, сглотнул тягучую солено-горькую слюну и почему-то ощутил усталость. Спустя минут пять он уже с трудом понимал, зачем Паровоз пытается ему объяснить принципы форсирования Канала, растолковывает основы выживания при пересечении полосы отчуждения, а в промежутках между поучительными историями демонстрирует армированную титановыми нитями водонепроницаемую ткань, из которой континентальные китайцы приспособились отшивать контейнеры. Эти тканевые контейнеры и полимерные канаты, которые первыми стали применять китайцы, почти сразу изменили рынок незаконной переброски грузов. Сначала «байдарочникам» и «дайверам» пришлось сильно потесниться, а спустя год китайские мобильные переправы, которые в ночное время не обнаруживались даже камерами высокого разрешения, доказали свое абсолютное превосходство…

Под непрекращающуюся болтовню контрабандиста Шестаков оказался вдруг внутри прозрачного китайского мешка. Вокруг него глухо забурлила темно-зеленая вода Канала. Паровоз остался стоять на крутом берегу и как-то грустно махал ему вслед белой тряпочкой, которая при внимательном рассмотрении оказалась шелковой рубашкой «Армани», приобретенной Шестаковым в прошлом году по случаю рождественской распродажи в Милане. Впереди, на другом берегу, расположился с вином и барбекю полувзвод Третьего восточного дивизиона сто двадцать восьмого стрелкового полка, в небе над Каналом парила эскадрилья беспилотников, а внизу, в черной глубине, клацали зубами три мерзких реликтовых рыбины, в которых Шестаков разглядел одновременно черты полосатых акул и кайманов. Их ему довелось много лет назад увидеть в Национальном парке Эверглейдс во Флориде.

По счастью, Шестаков быстро понял, что это лишь сон, и проснулся…

– Бывает, – успокоил его Паровоз. – Я от «Релеватина» и поярче картинки видел. Потом контрабандист стал зачем-то убеждать Шестакова в необходимости направить все силы на борьбу с мемокомплексами, которые распространяются в информационном пространстве даже стремительнее, чем биологические вирусы в воздухе. Удивленный Шестаков хотел было высказать свое компетентное мнение на этот счет, но не успевал вставить ни единого слова. А вскоре разговор вообще отдрейфовал к темам специфическим и сугубо профессиональным.

Паровоз стал убеждать Шестакова отправить на свалку научных курьезов всю базовую теорию мемных элементов, и с частью аргументов Шестаков даже готов был согласиться. Оболочкой мема действительно может быть что угодно: событие, изобретение, технология, идеология, научная теория или модный тренд, привлекающий внимание потенциальной жертвы, но все же главная задача оболочки состоит не в привлечении внимания жертвы, а совсем даже наоборот – в отвлечении. И пока мозг жертвы, завороженный парадоксальностью увиденного или услышанного, суетливо перебирает свои архивы в поисках смежных смысловых полей, мемплексы успешно внедряют в сознание жертвы вредоносные коды.

В итоге Шестаков так увлекся дискуссией, что и не заметил, как стал с жаром обсуждать с контрабандистом весьма специфические вопросы формирования мемных библиотек.

– Это наш интерес сигнализирует оболочке мемплекса, что потенциальный носитель не обладает к ней культурным иммунитетом. Успешность продвижения любых мемных структур зависит, в конечном итоге, от качества социума, от того, насколько социум юридически, морально и социально податлив, – с жаром убеждал Шестаков своего собеседника. – Если наша позиция по отношению к свободе слова, национализму, праву полиции на применение силы или праву потребителей выбирать нужный ему продукт не является однозначной, если наш общественный культурный код поврежден, тогда у мемов-захватчиков нет никаких проблем, они без труда проникнут в любой командный код социума…

Голова Шестакова неожиданно потяжелела. А потом кто-то очень большой медленно приподнял весь мир, несколько раз его встряхнул, а перед тем, как поставить обратно, зачем-то еще перевернул вверх ногами.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Шестаков. Опустив голову к коленям, он зажал уши ладонями, в тщетной попытке сконцентрироваться, но виски заполнились чем-то, что выжигало мозг с эффективностью расплавленного свинца. Вскочив с топчана, Шестаков попытался покинуть комнату через дверь, но не успел. Мир еще раз перевернулся. Рухнув на пол, Шестаков истек рвотными массами, потом желчью, а когда кончилась желчь, тихо заскулил от страха перед проникавшей в него черной пустотой…

Очнулся Шестаков от рывка за воротник куртки. Глубоко вдохнув, он почувствовал вкус воздуха, насыщенного йодистой влагой, и с удивлением обнаружил, что лежит вовсе не на бетонном полу старого цеха, а в зарослях кустарника. Над головой Шестакова перемигивались звезды, а кто-то, натужно сопя, пытался тащить его за воротник куртки прямо по песку.

– Встаем, встаем, господин турист, – произнес этот кто-то, поправив на голове черную маску-балаклаву. – Не лучшее сейчас время для отдыха.

– Вы кто? – вяло поинтересовался Шестаков.

– Конь в зеленом пальто! Спасибо тебе, Господи, за клиента! – зашипел «маска». – Тормозит, бьется в припадках, в обморок падает прямо на полосе!

Шестаков сообразил, наконец, что каким-то образом он все же оказался на внешней стороне Канала, а за воротник его тащит тот самый проводник, который должен был обеспечить безопасный переход. Но почему он не запомнил переправу? Как могли исчезнуть из памяти несколько часов? Или это начало еще одной серии многоходового сна, из которого только один выход – на скрипучий топчан Паровоза?

– Где Паровоз? – на всякий случай спросил Шестаков.

– В депо поехал паровоз! – фыркнул «маска». – Давай, давай, поднимай корму, господин турист. Фиксируй взглядом возвышение, которое прямо по курсу. Готов?

Шестаков утвердительно мотнул головой.

– Сразу за ним будет траншея. За траншеей начинается земля, благословенная Господом нашим Иисусом Христом, – территория Андреевского укрепрайона. Но перевалить через возвышение нам нужно очень резво. Через двести десять секунд здесь будет беспилотник, и нас накроет такой дрянью, турист, что рев чертей в аду покажется тебе ангельской музыкой. Понятна такая рекогносцировка?

Шестаков опять мотнул головой и попытался подняться. Устойчивости в вертикальном положении ему удалось добиться не сразу, но «маска» подстраховал. И приободрил:

– Уже лучше, турист. А теперь давай, ходи вперед. У нас в запасе сто восемьдесят секунд…

Вопреки опасениям Шестакова эти секунды оказались длинными, как вечность. Когда в ночном небе зажужжал беспилотник, Шестаков уже лежал на дне спасительной траншеи, уткнувшись лбом во влажную прохладу рыхлой земли.

– Пронесло. – «Маска» удовлетворенно хмыкнул. – Правда, они патруль могут выслать, но это маловероятно – поленятся. Ты как, турист? Еще на пару километров керосина хватит? У меня в лесополосе броник припрятан. Он приметный, поэтому я его ближе к Каналу не могу подтянуть…

Перевалившись на спину, Шестаков попытался восстановить дыхание. Пот заливал глаза. В голове шумело. И на общем шумовом фоне почти терялся смысл происходящего. Он понимал, конечно, отдельные слова – керосин, лесополоса, патруль, – но эти отдельные слова никак не складывались в единое целое. Шестакову не хотелось вставать и опять куда-то идти.

– Все, пора подниматься. Ты сможешь, – подбодрил «маска». – Или хочешь рассвет у Канала встречать…

Шли они долго. Сначала напрямик через черноту распаханного поля, утопая почти по щиколотку в жирной грязи. Потом выбрались на укатанную, но извилистую и узкую колею. Всю дорогу молчали. Только когда заморосил дождик, «маска» притормозил, достал из рюкзака две тугие скатки и протянул одну Шестакову:

– Мерси, господин турист, не побрезгуй.

Шестаков развернул самодельный дождевик из камуфлированного полиэтилена и продолжил монотонное движение вперед.

Через некоторое время показалась бронированная машина, наспех замаскированная ветками. Такие механизмы Шестакову уже приходилось встречать. Механики из Гауф-Хутора приноровились клепать броневики из старых «Патриотов». Рассыпающимся внедорожникам перебирали ходовую, усиливали раму титановыми балками, ставили ее на колесную базу от легких белорусских тягачей, сверху наваривали стальные защитные листы, покрывали кузов эмалью цвета «калифорнийский закат», и в итоге получали хоть и корявое, но надежное и достаточно резвое транспортное средство, которое выдерживало прямое попадание из любого автоматического стрелкового оружия. Стабильным спросом такие «Патриоты» пользовались у китайских овощеводов и у русских фермеров, чьи поля частично выходили за территорию, подконтрольную муниципальным Объединенным силам самообороны…

– Нравится? – гордо поинтересовался «маска». – Машина – зверь!

– Пусть будет зверь, – устало согласился Шестаков, устраиваясь на потертом заднем диване.

Двигатель пару раз фыркнул и мирно заурчал. Люминесцентными красными кругами загорелась приборная панель. Из тыловых динамиков нудно забренчала гитара. Откуда-то снизу потянуло сырым теплом. Первым теплом за всю эту долгую холодную ночь.

– Перекусить не желаешь, турист? – неожиданно поинтересовался «маска», выруливая на темную полосу ровной земли, которая по местным меркам вполне могла сойти за дорогу. – Могу поделиться бутербродами и пирожками.

– Какими пирожками?

– С луком и яйцом. Они еще теплые.

– Спасибо, – пробормотал Шестаков, с трудом сглатывая густую слюну.

– После «Релеватина» всех на хавчик пробивает. Вот я и запасся.

– «Релеватина»? – удивился Шестаков.

– А, понятно. У тебя еще фрустрация, похоже, не завершилась. Не переживай. Видимо, это индивидуальная непереносимость.

– Вы врач?

– Я армейский фельдшер. В отставке.

– А вы что-нибудь слышали про ортодоксальную меметику? – подозрительно поинтересовался Шестаков.

– Нет, меметику я забыл. Извини.

– И вам без разницы, что ортодоксы считают мемы исключительно дискретными носителями информации?

– Вот это мне точно по барабану, – повеселел «маска».

– А вы знаете, что мемы, в отличие от генов, не всегда дискретны, то есть, компоненты одного мема могут размещаться сразу в нескольких носителях?

– Турист, я вообще ни одного твоего слова не понимаю! – рассмеялся «маска». – Да и не моего это ума дело, если честно. Мне платят за доставку груза из точки «А» в точку «Б». Все остальные вопросы – к заказчику…

Броневик взвыл, едва не соскользнув с обочины в кювет, наполненный почти до краев водой. Шестакова мотнуло, но он вовремя уперся коленом в переднее кресло.

– Выберемся на трассу, полегче станет, – успокоил «маска». – Сможешь даже вздремнуть.

– Мне бы хотелось как раз обратного – проснуться, – пробормотал Шестаков.

Он все еще надеялся, что происходящее – очередной сон, и если хорошенько сосредоточиться, зажать в кулаке рассыпающиеся мысли, то обязательно проснешься. И окажешься в своей уютной квартире. Но надежды на сон и прежнюю понятную жизнь таяли вместе с темнотой…

– Скоро будем на месте, – приободрил «маска».

Ночь отступала под натиском серых туманных сумерек. С левой стороны дороги до +самого горизонта растянулось поле с остатками высохшей травой, посреди которого ржавел остов огромного трактора. С правой стороны показался бетонный мостик, перекинутый через узкую речку с мутной коричневой жижей вместо воды. Преодолев мостик, броневик уверенно запрыгал по укатанному полотну рыжей земли, которое петляло между невысокими побегами березняка.

Сразу за холмом дорога нырнула в туман и вскоре броневик уперся в полосатый шлагбаум. «Маска» подал короткий тревожный сигнал. Перед капотом мгновенно выросли три бойца. Все трое выглядели устало, были одеты в серо-зеленое рванье, однако в руках сжимали дорогие штурмовые комплексы «Каскад-М». «Маска» откинул боковую стальную шторку, высунул руку по локоть, помахал некрупной купюрой и что-то рявкнул на мандаринском. Часовые с явной неохотой опустили стволы. Один из них приблизился к машине, с ловкостью дрессированной обезьянки выхватил купюру и почти в упор уставился на Шестакова.

Шестаков не знал, как отреагировать, поэтому просто помахал рукой.