Трудно быть чёртом

Генерал вытер ладонью лоб.

– Мои проблемы касаются только меня, – заявил он, бросив на Игоря быстрый взгляд. – И я не думаю, что реально…

– Вполне реально, – перебил его Игорь. – Позвоните в больницу, попросите сделать внеочередное обследование Виктории Павловны. Вряд ли это произойдёт очень быстро, но дня через два вы будете приятно удивлены.

– Даже так? – Удолин уселся верхом на стул рядом с Игорем, сдавил ладонями спинку.

– Ну а почему нет? – хладнокровно ответил Игорь. – Такую малость можно сделать и попросту, в знак доброй воли.

Генерал долго молчал. Лицо его налилось кровью, а пальцы, напротив, побелели. Игорь даже встревожился – а не кончится ли это инсультом? Но взгляд через Вторую Плоскость успокоил – до инсульта Ильичу было как до луны. Давление, конечно, изрядно прыгнуло, но от этого не умирают…

– Кто же вы? – медленно, слегка растягивая слова, произнёс он в итоге. – Инопланетянин, член сверхсекретной масонской ложи, представитель иной формы разума?

– Вы ещё бога и дьявола забыли перечислить, – в тон ему ответил Игорь. – Но ответ в любом случае окажется неверный. Для нас обоих будет лучше, если вы будете считать меня Игорем Михайловичем Ястребовым, московским журналистом, человеком широких интересов.

– Голова кружится, – признался генерал. – Это, знаете, как в горную пропасть поглядеть. Но я надеюсь, что когда-нибудь смогу преодолеть разделяющее нас расстояние… и в какой-то мере вписаться в круг ваших широких интересов…

Ну да, клиент готов, подумал Игорь. Ещё бы сказал «плечом к плечу». Впрочем, князь прав. Из генерала выйдет неплохой помощник. Его сеть информаторов, его возможности… очень, очень ценный инструмент. Только вот сколько он будет стоить? Сейчас-то ладно, сейчас Роман Ильич по-человечески размяк, сейчас он благодарен – но, если Игорь в нём не ошибся, очень скоро генерал захочет нового. И ведь наверняка думает, что это как раз он ловко завербовал странного журналиста. Впрочем, пускай.

– Сейчас вам вернут ваши вещи и доставят домой, – не глядя ему в глаза, добавил генерал.

– А Таволгин? – поинтересовался Игорь. – Мне он нужен.

– И не только вам… Да не волнуйтесь вы, он уже дома. Скоро увидитесь. Да, кстати… – тон генерала сделался сухим и ломким, как лист в гербарии. – Мне не хотелось бы об этом говорить, но чтобы уж между нами не было недомолвок… Вы понимаете, Игорь, что я в любой момент могу вас уничтожить? Миллионом разных способов.

– «Сегодня, завтра, вчера», – улыбнулся Игорь. – Но знаете что, дон Рома – моя смерть ничего не изменит. Абсолютно ничего.

В дверь просунулся порученец.

– Проводите, пожалуйста, Игоря Михайловича, – велел генерал. – Господин Ястребов! – повернулся он к Игорю. – От имени Федеральной службы безопасности приношу вас глубокие и искренние извинения за ваше задержание. Мы были неправы. Наши товарищи ошиблись, подозревая вас. Всего вам доброго!

– И вам не болеть, – кивнул Игорь и шагнул вслед за референтом.

Глава 12

Утку Настя потушила в винном соусе. Чем-то утка напоминала ту, что подают в трактирах на главной столичной улице, Дороге Чистого Смысла. Улица эта, однако же, изрядно петляет, потому что дома там старые, есть и старше полутысячи лет, ставили их где удобнее, безо всяких архитектурных соображений. Не раз городские начальники вынашивали планы всё это старьё снести и построить по-умному, но Врата Справедливости добро на это не давали – ведь если останется хоть один обиженный, то испарения его гнева долго ещё будут клубиться над местностью, отравляя жителям сны и завязывая новые узлы на и без того перекрученной линии городской судьбы. И всё оставили как есть, вовремя вспомнив, что лучшее новое – это старое.

– Восхитительно! – отвлёкся от воспоминаний Игорь. – Настя, вы бесподобно готовите!

– Настеньке, когда ей было лет семнадцать, приснился сон, – сообщил сидевший по правую руку Фёдор. – Будто идёт она по Лондону, а Лондон прямо как в книгах Диккенса – смог, сырость, газовые фонари, кэбы, разносчики газет. И вдруг она видит – на полнеба огромная неоновая реклама: «Щи да каша. Ресторан русской ортодоксальной кухни». Заходит Настенька туда и обнаруживает, что готовить там совершенно не умеют. Подрывают национальный престиж. Тогда вооружилась она половником, всех поваров оттуда выгнала и начала сама готовить.

– Федя, ты меня компрометируешь, – зарделась Настя.

– Я только вспоминаю историю семьи, – невозмутимо возразил ей брат.

Он сидел чисто выбритый, причёсанный, в модном свитере тонкой вязки, и трудно было поверить, что всего несколько дней назад этого человека увели из собственной квартиры в домашних тапочках, не дав не только позвонить сестре, но даже и свет выключить.

К Фёдору применили ту же банальную систему «двух следователей». Первый, в описании которого Игорь без труда узнал майора Переверзенцева, кричал, ругался, обвинял в связях с американской разведкой и пугал пожизненным заключением. Второй, неизвестный Игорю полковник Щепетько, наорал на бедного майора, извинился от лица всех чекистов разом, объяснил, что вышла ошибка, что на него, Фёдора Таволгина, наговорил один подследственный, с которым Фёдор когда-то учился вместе, назвал первого, кто в голову пришёл, чтобы отвести следствие от действительных фигурантов. Фамилию клеветника, однако же, полковник не сообщил, сославшись на тайну следствия. Потом они выпили чаю, поговорили за жизнь, от чая плавно перешли к коньяку – после чего разговор как-то сам собой вырулил на теоретические изыскания Фёдора. Щепетько, правда, признался, что не очень всё это понимает, но сбегал за человеком, который в науке ориентируется лучше. Человек оказался каким-то научным консультантом, звали его Антон Петрович, и вот с ним-то Федя почувствовал единение сердец. Тот всё понимал с полуслова, высказывал собственные – и очень нетривиальные! – соображения, набрасывал вслух программу исследований… В общем, Федя купился. С потрохами, как сказал бы Вадим Александрович. Федя немедленно был устроен в некий ФИЦ – Физический исследовательский центр неясной административной принадлежности. Работать, сказали ему, можно и дома, во всяком случае, пока исследования не перешли в экспериментальную фазу. Оклад положили такой, о каком Фёдя и в лучшие времена мечтать не смел.

Сейчас в его спешно убранной квартире отмечалось счастливое обретение блудного брата. Историю Тёмкиного похищения Настя решила пока брату не рассказывать – не хотелось ей портить праздничное настроение. Да и сам Тёмка ничего не помнил – весь тот день Игорь ему стёр сразу же, едва спящего страдальца привезли домой. «Так бывает, – позже объяснил он Насте. – Это защитная реакция психики. Когда случается слишком много такого, с чем детское сознание не может сжиться, оно вытесняет нежелательные воспоминания в область бессознательного. Может, так даже и лучше. К врачам обращаться не стоит, разве только если ночные страхи появятся».

Впрочем, пока ни малейших признаков страха не наблюдалось. Тёмка при первой же возможности улизнул из-за стола и сперва пытался раскрутить скучного Матроскина на игру в прятки, а поняв тщетность этих попыток, отправился в дяди Федин кабинет, разлёгся там на полу и стал рисовать скриншоты к компьютерной игре собственного сочинения. В игре заметное место занимали драконы разного цвета и количества голов. Одно лишь у них было общим – длиннющие хвосты, усеянные растущими прямо из чешуи клыками.

Отобедав, остались там же, в гостиной, которая играла и роль столовой. Настя заявила, что вид немытой посуды оскорбляет её эстетическое чувство, поэтому пусть мужчины пока болтают о пустяках, а она займётся серьёзным женским делом.

Игорь и без всякой Второй Плоскости чувствовал исходящие от неё волны солнечной радости. Хотелось надеяться, что причиной тому было не только Федино возвращение.

– Так вот, о пустяках, – вздохнул Игорь. – Помнишь, Федя, мы с тобой про бомбу как-то говорили? В смысле, что какая разница у кого первым появится. Так или иначе у всех будет. Ну и вот… Тебе не кажется, что именно в бомбу ты и вляпался? С этим твоим ФИЦ? Тут и ёжику понятно: любое такое предложение гэбэшников – это приглашение в шарашку. В бомбу. Ты ж раньше не хотел. Что изменилось?

Он и сам понимал, что бесполезно. Всё равно как отбирать мясо у собаки. Фёдор слишком настрадался из-за невостребованности, и потому с головой окунулся в новую иллюзию. Что ж с ним делать-то? Не взрывать же… Ситуация – хуже не бывает. Разве что князь найдёт выход…

– Игорь, – терпеливо начал осчастливленный физик, – ты меня извини, но ты – журналист. Профессионал. И у тебя, как у любого профессионала, имеет место профессиональная деформация. Поясняю. Ты в силу специфики своей работы постоянно сталкиваешься с негативом. Купаешься в нём. Я понимаю, вам это необходимо. Так ведь проще всего схватить внимание читателя. Но в результате ты сам невольно всё начинаешь видеть в чёрном свете. Покажи тебе политика – скажешь, коррупционер, покажи врача – скажешь, взяточник, покажи милиционера – скажешь, тупой садюга. А уж тем более госбезопасность. Ты, разумеется, умный мужик, и твои штампы потоньше, чем «кровавая гебня», но всё равно что-то в этом роде. Поэтому тебе всюду мерещится бомба. Но ты ошибаешься. Госбезопасность – контора, конечно, неоднозначная, но именно потому, что там есть разные группировки, разные силы. Одни – да, обогащаются, крышуют бизнесменов, всё такое. А другие стремятся вытянуть страну из болота, они как трактор-тягач вкалывают. Хотят возродить культуру, науку, потому что понимают: истинная мощь страны не в бомбах, а в умах, в идеях. И наш ФИЦ, который они действительно опекают – это никакая не шарашка, никаких бомб там не разрабатывают. Пойми, меня зовут в настоящую науку, фундаментальную, практических приложений, может, ещё двести лет придётся ждать.

Игорь вздохнул. Сколь же точно сформулировала Настя: «в житейских вопросах бывает поразительно наивен». Но и заметно, как с ним поработали. Фёдор – ум, каких поискать, но весь уходит в физику, на жизнь почти и не остаётся. А ведь хочется ему жить в ладу с совестью, не без дари же человек… Вот и схватился за спасительную идейку. Что ж с ним делать-то?

– А ты уверен, что эти двести лет вообще будут? – свернул он на другое. – Точнее, что через двести лет то, над чем ты сейчас бьёшься, вообще будет кому-то нужно?

– Ты в том смысле, что через двести лет это будет как пароход или дагерротип? – уточнил Федя. – Что всё слишком быстро устаревает?

– Напротив, Федь. Ты уж извини меня за профессиональную деформацию, но я действительно за последние годы стал нытиком и скептиком. По-моему, цивилизация наша движется к безнадёжному тупику. Всякие глобализации, освоение космоса, коллайдеры эти ваши – не более чем импульс прежней эпохи. Понимаешь, в истории не действует закон сохранения импульса. Всякий импульс гаснет, в том числе и тот, что подтолкнул когда-то европейскую цивилизацию. Но, боюсь, на смену ему не придёт никакого другого. И вот почему – в мире стало слишком много информации. На любой вкус. Если раньше человек стремился узнать больше, скрипел мозгами, яблоко по темечку стукало и озаряло – то теперь мы живём в пространстве, где куда ни кинь – бесконечно много смыслов, идей, мнений, подходов… Проще говоря – такое изобилие порождает отупение. Можешь назвать это интеллектуальной энтропией. Она возрастает. Финал – это потребитель, все потребности которого формируются и удовлетворяются искусственной средой обитания. В таком обществе не появляется новых смыслов и забываются старые. Просто за ненадобностью…

– Ну, – засмеялся Фёдор, – эко тебя заносит. Знаешь, в чём твоя ошибка? Ты предельно упрощаешь картину жизни, выхватываешь некоторые тенденции из всего бесконечного разнообразия, и доводишь их до абсурда.

В комнату тихо вернулась Настя – очевидно, победила всю посуду. Пристроилась на краешек дивана и устало слушала. Игорь так и не мог понять, интересно ли ей на самом деле, а смотреть через Вторую Плоскость сейчас было как-то неприлично.

– Может, ты и прав, Федя, – через силу улыбнулся он, – но я пока действительно не вижу, что способно вывести нас из тупика. Ну вот за счёт чего будет убывать интеллектуальная энтропия? Цивилизация – замкнутая система… я имею в виду всю земную цивилизацию, конечно. Извне энергия не придёт. Мы ж с тобой циничные трезвые мужики, мы не верим ни в инопланетян, ни в религиозные концепты. Вот так-то…

– Надеюсь, что-то всё же изменится, – уверенно парировал Фёдор. – В общем-то, ребята в ФИЦ над тем и работают, чтобы появились новые горизонты какие-то. Смыслы, о которых ты говоришь – они ж не из пустоты берутся. Открываем что-то – и вокруг открытия нарастают новые смыслы. Так было с ньютоновским тяготением, так было с квантовой физикой и относительностью, так было с атомной энергией, с открытием генома. В общем-то, это наше, научников, дело – наполнять мир смыслом. Мы-то сами эти смыслы, может, и не видим – мы просто роем свою яму и роем. Из чистого любопытства. А яма меж тем заполняется водой…

– Знаешь, – Игорь задумался, стоит ли это говорить, и решил, что всё-таки можно рискнуть, – когда-то я читал фантастический роман… Автора хоть убей не вспомню, да и неважно. Так вот, там озвучивалась интересная концепция мироздания. Есть, понимаешь, некая реальность, некая суть вещей… но она напрямую неуловима человеческим разумом. Однако разум всё-таки входит с ней в контакт и облекает в некие субъективные формы, уже доступные восприятию. Так вот, идея была в том, что формы эти – меняются в зависимости от совокупных представлений человечества. Проще говоря, каков мир на самом деле – мы никогда не узнаем, но для нас он таков, каким его считаем. Когда люди верили, что земля плоская и стоит на трёх китах – так оно и было. Потом кому-то пришло в голову, что она – шар, висящий в пустоте. Пока так думал один человек, это оставалось лишь его глупой фантазией. Но чем больше людей заражалось таким убеждением – тем сильнее реальность прогибалась под эти представления. В какой-то момент, когда совокупное убеждение превысило некий предел, свершилось – нате вам шар в пустоте, вокруг него вращаются небесные сферы, планеты ходят по эпициклам. И долго так и было. Потом Коперник решил, что если Солнце в центр поместить, то считать положение планет проще. Написал свои «Диалоги об обращении небесных сфер», заразил своей идеей европейских гуманитариев – и пошло-поехало… Потом Эйнштейн…

– Угу-угу, – улыбнулся Федя. – Несообразно, но красиво, для фантастики потянет. А вообще помнишь стишок?

Был этот мир извечной тьмой окутан.Да будет свет! И вот явился Ньютон.Но сатана недолго ждал реванша,Пришёл Эйнштейн, и стало всё как раньше.

– Помню, – кивнул Игорь. – Маршак, кажется? Но я не случайно про эту книжку вспомнил. – Вот смотри, как интересно получается. Если принять на веру эту несообразную гипотезу, то получается, что мир меняется только пока есть люди, которые… как там у классиков? – которые «хотят странного». Иначе говоря, создают новые смыслы. Причём важно, чтобы они не оставались в одиночестве, чтобы у них находились последователи, единомышленники. Теперь вспомним про интеллектуальную энтропию. И закономерно приходим к тому, что с какого-то момента мир перестанет меняться. Но что, если изменения необходимы? Что, если вот эта истинная реальность, постичь которую мы не в силах – тоже как-то меняется? Не получится ли так, что когда мы замрём на какой-то точке, то наше восприятие настолько оторвётся от истины, что просто разрушится? Заржавеет, осыплется, и ничего не придёт ему на смену. Тогда мы останемся лицом к лицу с реальностью, которую не сможем вместить? С человеческой точки зрения, это и будет концом света… небесная твердь поколеблется, звёзды посыплются, вода отравится, земля сгорит…

Фёдор восхищенно посмотрел на него.

– Признавайся, Игорь, книгу пишешь? Под эту бредятину тебе ещё сюжет бы динамичный забабахать – и будет бестселлер…

– А если серьёзно? – спросила доселе молчавшая Настя.

– Если серьёзно, – улыбнулся Фёдор, – то это бредятина в квадрате. Если насчёт интеллектуальной энтропии хотя бы спорить можно, то космос, прогибаюшийся под мысли Васи Пупкина… да хотя бы Алика Эйнштейна… полная чушь.

Игорь натужно улыбнулся. Он и так уже сказал больше, чем хотел, но всё без толку – Федя так и не уловил связи. Впрочем, идея с самого начала была обречена. Сейчас он слишком счастлив, чтобы поверить, и уж тем более, чтобы, поверив – согласиться, наступить на горло собственной песне. Что же с ним всё-таки делать?

– Ребята, всё это ужасно интересно, – вмешалась Настя, – но время – десятый час. Завтра понедельник, я работаю, Тёмка учится. Пора бы уже нам и по домам. Драконоборец наш, кстати, уже засыпает…

– Сны драконоборца – это святое! – согласился Игорь. – Я вас сейчас до дома подброшу.

– А я пойду провожу, – добавил Федя. – А то в подъезде у нас по вечерам всякая шелупонь ошивается. Когда-то ведь был приличный дом. А… – махнул он рукой.

Глава 13

Ремонта здесь не было, наверное, с брежневских, а то и с более древних времён. Побелка вся потемнела, потрескалась, местами даже и штукатурка посыпалась. Стены выкрашены в ядовито-зелёный цвет. Правда, линолеум чисто протёрт, окна тоже мытые – но это, по всей видимости, максимум, на что способен был персонал больницы.

Больница, впрочем, считалась хорошей – здесь работали медики старой закалки, не лишённые своеобразного дари. Игорь весной делал для «Общего вестника» интервью со здешним главврачом, толстым сердитым стариком Арменом Григорьевичем Степанянцем – доктором наук, профессором и лауреатом государственной премии. Именно поэтому их и взяли сюда, хватило пары-тройки звонков с мобильного – а ведь розовощёкая девица со «Скорой» сначала собиралась везти в психиатрическую клинику, потом – в районную больницу, не пользовавшуюся доброй славой.

Игорь повернулся к Насте. Была она сейчас как бумажный фонарик, по которому прошлась чья-то большая и равнодушная нога. Тёмка примостился рядом, положив голову ей на колени. Всё-таки задремал. Столько впечатлений для шести лет многовато. И не оставлять же его одного в машине.

– Настя, – мягко произнёс он, – ну что толку сидеть тут всю ночь? Что от этого изменится? В реанимацию нас всё равно не пустят, никакие мои журналистские корочки не помогут. Завтра Федю переведут в обычную палату, и тогда приедем с утра, как раз лечащего врача застанем, пообщаемся. Тут-то мы чем поможем?

Настя посмотрела на него невидящим взглядом.

– Ну как же так? – потеряно выдохнула она. – За что? Ну прямо полоса сплошная жуткая… сперва эти дела с дачей, потом Федя исчез, потом… – кивнула она на спящего сына. – А теперь вот и это…

Игорь ничего не ответил, только осторожно коснулся напряжённого плеча. Да и что он мог ответить?

Всё случилось как-то быстро и по-дурацки. Оделись, спустились вниз. Никаких криминальных личностей ни в подъезде, ни на улице не оказалось. Зато оказалось, что тучи за день рассеялись, заметно похолодало. Светились в плотной черноте несколько наиболее ярких звёзд – на большее в городе и рассчитывать нечего. Игорь пошёл прогревать мотор, дарёная «восьмёрка» всё-таки не могла сравниться с удостоившимся огненного погребения «паркетником». Надо бы, конечно, заняться, купить новый джип – но со всей этой чехардой последних дней было не до того. Даже напрягая связи – как минимум неделя возни с покупкой, регистрацией, техосмотром. Деньги-то ладно, деньги – это самое простое, их он сделал ещё когда ожоги залечивал. Заодно и проверил, как пополняются силы, достаточно ли их уже для занятий Искусством.

Технология была несложной. Сперва входишь в Сон Действия, протискиваешься узким лазом, где со всех сторон тянутся из земли скрюченные корни, потом, отряхнувшись, выбираешься на свет, взмываешь над обрывом – и летишь над серой плоскостью, ищешь своё маленькое, чуть зеленоватое озерко. Целевая точка схвачена, теперь надо источник найти. Их немало, местность вся усеяна большими и малыми озёрами, морями, прудами и бесчисленными лужами.

Здесь почему-то никогда не светило солнце, небо заволакивали плотные облака – но никогда и не дождило. Вода, наверное, поступала снизу, из-под земли.

Чтобы понять, где чьи тут водоёмы, приходилось глядеть через Третью Плоскость – наложить карту местности на карту Обладания, совместить их, добиваясь полного слияния. Это было не то чтобы трудно, но муторно. Однако потом всё стало ясным. Вот это большое озеро – деньги Министерства внутренних дел, та лужа – состояние Ивана Геннадьевича Булкина, гендиректора строительной фирмы, вон то необъятное море – столичный бюджет, рядом океан Газпрома, плещутся волны, вода вся в радужных пятнах от бензина, а вон тут – какое-то мутное болотце – ага, игорный бизнес. Вот отсюда не стыдно и отсосать.

Игорь взял лопату и начал рыть канал от болота к своему озерку. Канал устроен был хитро – он пересекал множество прочих водоёмов, воды смешивались, и в родное озерко впадали уже вполне чистыми.

Со стороны это выглядело так – игорные деньги утекали с резервного счёта, совершали сложное путешествие, число транзакций не поддавалось контролю, а в итоге всё это падало Игорю на банковскую карту. Даже люди Ильича – и то не отследили бы всю цепочку.

Словом, деньги уже были, «восьмёрка» ещё была. И, как всякое отечественное изделие, на морозе капризничало. Искусство тут почему-то не спасало. Пришлось открывать капот, разбираться с отечественным изделием по-родственному. За это время Фёдор пытался показать засыпающему Тёмке Большую Медведицу, но драконоборец к звёздам оказался неожиданно холоден, его явно привлекали иные игрушки.

А потом – рассказывала Настя – к ним подошёл невзрачный какой-то мужичок, одетый, впрочем, относительно прилично, попросил у Феди закурить. «Год, как бросил», – недовольно ответил Федя. «Жалко. Лучше б ты не бросал», – спокойно ответил мужичок и неторопливо удалился куда-то за детскую площадку.

Через несколько минут Федя упал. Лицо его сперва потемнело, потом побледнело, на губах выступила пена – это Игорь уже видел сам, прибежав на Настин крик.

Кандидат наук Таволгин валялся на холодном асфальте, сучил ногами, из губ его вылетали бессвязные звуки. Пришлось нести его домой, укладывать на тахту, вызывать «Скорую».

Когда Настя, рыдая, накручивала старинный дисковый аппарат, а Тёмка на всякий случай аккомпанировал ей своим плачем, Игорь сел на корточки возле Фёдора, взглянул сперва через Вторую Плоскость, потом через Третью, Четвёртую…

Всё было очень плохо. Физически – ничего с Таволгиным не случилось. Но вот мозг… вернее, то, что его наполняло… Память оказалась стёрта начисто, до первых младенческих дней. Оставались только безусловные рефлексы. Федя и был сейчас младенцем – но, увы, не имеющим более никаких шансов на развитие. Это не медикаментозная амнезия, когда человек забывает личную историю, но сохраняет базовые знания и навыки. Чтобы стереть человека вот так, до чистого листа – нужно по меньше мере быть Искусником восьмого круга. А лучше девятого.

Проникновение заняло у него секунду-другую, никто и не заметил, а потом пришлось включаться в неизбежную кутерьму, успокаивать Настю и Тёмку, объясняться с молоденькой врачихой – Настя была в нечленораздельном состоянии, договариваться насчёт нейрохирургического отделения у Степанянца. На самом деле было без разницы, в какую больницу везти – но лучше уж к знакомым, да и для Насти хоть какое-то облегчение, пусть до поры до времени верует в чудесного доктора Армена Григорьевича.

Приходилось изображать уверенного, знающего в этой жизни все ходы и выходы человека, а внутри бушевал лесной пожар, и мысли метались, сталкивались друг с другом, словно пытающиеся вылететь из огня птицы. Кто? Зачем? Неужели? Или всё-таки здесь такие технологии тоже есть? Ильич? Американцы? Американцы или Ильич?

Очень уж не хотелось додумывать всё до конца.

– Настя, надо ехать, – прибавил он голосу твёрдости. – Вам силы нужны для завтрашнего дня… Да и Тёмик должен нормально поспать. Что ж так-то…

Она покорно встала, передала Тёмку на руки Игорю. Похоже, признала право заботиться.

Он дождался, когда закипит чайник. Как же неудобно, наверное, жить с электрической плитой! Бедная Настя. Впрочем, приспособилась – что ещё оставалось ей делать? Приспособится и к новой ситуации. Будет ездить в больницу к брату, глядеть в пустые глаза, кормить с ложечки, вытирать слюни, брить щетину… И помнить, всё время помнить, каким умным, весёлым и потрясающе наивным было это полуживотное-полурастение. Слишком долго, однако, в больнице не получится. Придётся подыскивать для Фёдора какой-то вменяемый интернат. Можно Филинову напрячь, конечно. Всё устроит в лучшем виде. Благодарна за то дело о бензоколонке…

Игорь обжёгся чаем – и тут же забыл о такой смешной боли. Внутри было куда хуже, чем во рту. Если бы не он… если бы не зацепился он за «петровское дело» как за удобный повод… сейчас Фёдор наверняка был бы жив и здоров, максимум, чего бы лишился – не слишком-то ему и нужной дачи. Не пускал бы сейчас пузыри… и Настя не рыдала бы у Игоря на плече, и не скулил бы в ужасе Тёмка. Всё было бы у них как у людей. У людей этой стороны.

Она сама предложила ему остаться. «Мне страшно, Игорь, – шепнула она не то в ухо, не то в щёку. – Не уезжайте… пожалуйста». Её прерывистое дыхание… такое же тёплое, как, наверное, и губы – замершие в сантиметре от его кожи. А в глазах плескалось отчаяние пополам с надеждой. И нельзя было ей сказать, что надежды нет.

Сейчас она в комнате укладывала Тёмку – тот проснулся в машине и с этой минуты плакал не переставая. «Дядя Федя умер, умер!» – всхлипывал он и отказывался верить, что ничего страшного не случилось, что дядя просто заболел и его скоро вылечат.

Игорь вдруг ясно увидел: после того, как Толик, непутёвый Настин супруг, слинял, место отца в Тёмкиной душе заменил дядя. Примерно так же, как и у него самого. Когда на охоте медведь сломал его отцу спину, Гаррану было четыре года… он почти и не помнил ничего, только как кололись жёсткие отцовские усы и как высоко, к самому солнцу, тот подкидывал его. А потом уже был дядя Миэзерь, отцовский брат. Мама, наверное, понимала это… А после двенадцати, после Первых Экзаменов, место дядя Миэзеря занял совсем другой человек…

Игорь не торопясь отхлебнул обжигающий чай. Что ж, пока Настя там возится с малышом, можно и разобраться в некоторых вещах.

Он откинулся на спинку стула, медленно прикрыл глаза, освободил ум от звуков, красок и запахов.

…Солнце клонилось к изрезанному гребёнкой дальнего леса горизонту. Воздух ещё держал дневное тепло, но что-то всё-таки было в нём, какой-то намёк на ночь. Отсюда, с крепостной стены – десять человеческих ростов, более чем достаточно против степных варваров – он часто любил смотреть. Вот тянутся призамковые поля и огороды, вот непоседливой ящерицей вьётся узкая речка Домильга, вот ближние деревни, слышится мычание коров – после долгого выпаса скот загоняют домой. А вон там, совсем далеко, у самого горизонта – дом. Настоящий его дом. Не замок Аргуань, пожалованный ему после Третьих Экзаменов, не двухэтажный терем в столице, выделенный ему Вратами Надзора. И уж тем более не этот замок, где он сейчас оказался – тут он всего лишь в гостях. Нет, настоящий дом – у горизонта, в деревушке Аскараль, где смеялась мама, где кололся усами здоровяк-отец, где терпеливо наставлял его на ум дядя Миэзерь… Сейчас там живут совсем другие люди… какие-то родственники старой Амуси, тёщи дяди Миэзеря. Когда-нибудь там надо будет побывать, потрогать ладонями доски пола, печку, сунуть руку под крыльцо, где хранил он свои самые первые детские секреты… А всё некогда.

За спиной послышались шаги. Гарран нехотя обернулся.

– Желаю доброго здравия, мой князь, – поклонился он, прижав левую руку к губам, а правую – к сердцу.

– И тебе того же, – буркнул Вадим Александрович. – Давай всё-таки без церемоний, ты же знаешь, где у меня сидит вся эта наша мишура…

Он был в потустороннем – кожаная куртка на меху, кепка, тщательно поглаженные коричневые в тёмную полоску брюки, старомодные штиблеты. Пенсионер вышел за кефиром… И как он не упарился в этом? Середина сухотрава, самое жаркое время.

– Князь, – без церемоний начал Игорь. – Вы в курсе, что случилось с Таволгиным? Вижу, что в курсе. Так вот – чьих это рук дело?

– Сядь, Игорёк, – велел князь. – Это разговор не на одну кружку…

Только тут Игорь обнаружил, что они уже не на стене, а в кабинете. Всё тут было как всегда – висят на левой стене звериные шкуры, сабли и секиры, под высоким потолком горит люстра – семь негаснущих белых факелов, вдоль правой стены, почти до самого верха, тянутся книжные шкафы, на полу – ворсистый меаранский ковёр.

– Так всё же? – Игорь опустился в старинное чёрное кресло. Юноша-подзаботный подал ему на серебряном подносике кружку с медовым взваром, поклонился и исчез за меховым пологом. – Я чувствую, что вы в курсе.

– Да, Игорь, – кивнул Вадим Александрович. – Это я стёр память нашему подопечному. Поверь, это самое лучшее, что можно было для него сделать.

– Самое лучшее? – прищурился Игорь. – Лишиться себя, жить как растение – это лучшее?

– Это всё-таки жизнь… А ведь он мог сейчас лежать не на койке в клинике, а на полке в морге. И не факт, что только он…

Князь вдруг оказался совсем рядом с Игорем, в упор взглянул на него. Такого взгляда кто-нибудь мог и испугаться – но только не Гарран, слишком хорошо знавший князя Ваурами дари Алханая. Не гнев был в водянистых стариковских глазах – а боль. И, совсем уж удивительно – страх.

– Послушай, Гарран, ты многого не знаешь. Я, как мог, оберегал тебя от лишней информации, – чуть быстрее, чем обычно, заговорил Вадим Александрович. – Так и для дела было полезнее, и для тебя самого. Но положение стало слишком серьёзным. Ты готов меня выслушать?

– Да, мой князь, – с заминкой произнёс Игорь.