Вечность во временное пользование

– У меня были две сестры от первого маминого мужа.

– Расскажи о них.

– Нет уж, я всю неделю только и рассказывал, теперь твоя очередь. Откуда такие навыки – ночная рыбалка?

– Тоже из детства!

– Ну давай, давай, выкладывай!

– У меня прабабка по маме из Тринидада. Бабуля до сих пор живёт там, старенькая уже совсем.

– О, так ты испанка? Венесуэлка?

– Креолка, – рассмеялась Беке. – Всего понамешано вообще-то: и испанцы, и англичане, и французы. И колонизаторы, и колонизируемые.

– Ну, вроде Тринидад никогда колонией Франции не был?

– Да, не был, и при этом пару веков говорил только по-французски.

С решётки обморочно пахнуло рыбой, десять минут назад плескавшейся в лунной морской воде, и какой-то зеленью, тоже только что сорванной с куста, и Беке, привстав, ловко сунула в брюшки, вдобавок к травам, ещё по несколько оливок. Виски предвкушал: он уже заметил, что всё время что-то предвкушает с ней – то постель, то заплыв, то ужин в деревне, то вино изо рта в рот, то медленные поглаживания длинного шёлкового тела, то…

Ладно, надо поесть.

– Ну и?

– Ну и – что? Что именно тебе хочется узнать?

– Ну, после прабабушки в Тринидаде как ветвилось семейное древо?

– Замысловато, – рассмеялась она. – Маму отправили учиться в Англию, там они встретились с отцом, уехали в Индию…

– Ты ещё и индуска?

– Нет-нет, папа не индиец – француз! Там они поняли, чем могли бы заняться, – и занялись.

– А, да? У твоих родителей бизнес?

– Ну да. Я думала, ты знаешь.

– Я знаю?

– Да?

– Нет. А почему я должен знать о бизнесе твоих родителей?

Беке внимательно смотрела на него, как будто пыталась понять, не шутит ли он.

– Ты меня подкалываешь?

– Нет! Правда! А в чём дело-то? – развеселился Виски.

– Давай тарелки.

Она отвернулась, присев к решётке над углями, и разложила еду. Вернувшись на место, вручила ему его рыбу, наклонилась к самому лицу и, не отпуская свой край тарелки, произнесла:

– То есть ты, Бернар Висковски, будучи в здравом уме и доброй памяти, сейчас хочешь мне сказать, что когда ты тогда, в галерее, подошёл ко мне с вином, ты просто подошёл к тёлочке, которую решил снять на ночь?

– Ну вроде того, да… А что не так-то? А ты разве не снялась, тёлочка? – Он потянул тарелку на себя.

– Да-да, как мы видим, снялась. Но была уверена, что ты знаешь, кто я, – как я знаю, кто ты.

Беке отпустила тарелку, и Виски едва удержал на ней скользнувшую поджаристую рыбку.

– Да чёрт, объясни в чём дело!

– Да нет, наверное, это тоже вариант нормы. Нас не представили, ты мелькаешь в светской хронике, поэтому я знала, кто ко мне подошёл.

– И?

– И была уверена, что тебе сказали, кто я.

– А кто ты? Блин, заинтриговала!

– Сказали, что я спонсор – один из – мероприятия.

– Попробую угадать! Шампанское? Нет? Пиво? Тоже нет?! Канапе? Вкусные, кстати, были! – веселился и блаженствовал Виски, наслаждаясь прекрасным ужином и пикировкой с прекрасной женщиной в гневе: такого блюда из неё ему ещё не подавали.

– Нет, мы предоставляем проекту, где бы он ни проходил, нашу бумагу.

– Бумагу?

– Да, хлопковую бумагу. Между прочим, одну из лучших в мире.

– Боже… – Виски выпрямился в кресле и отставил тарелку. – «РБККА», 114 на 195?

– Ага.

– Ты шутишь.

– Почему это?

– А в рулонах?

– Да-да, делали в самом начале, сто лет назад, оказалось выгоднее листами, рулоны только под заказ теперь.

Виски вскочил, схватил кожаный веер и обеими руками, как аккордеон, развернул и сразу свернул его:

– Правильно ли я понимаю, что «РБККА» это…

– …Ребекка, – закончила она за него. – Да. Ты очень догадлив, как я погляжу. Только, прошу, перестань бить крыльями, оставь веер в покое!

Он швырнул веер в угол за очагом, и сел.

– Это просто фантастика. – Заключил Виски. – Беке, практически всю жизнь я рисую на тебе! Ты моя любимая – бумага!

Она понаблюдала за его волнением, восторгом, возбуждением, дала выговориться, пока он в самых превосходных степенях оценивал её самую лучшую для его графики хлопковую бумагу на свете – «я же говорил, что у тебя всё как специально для меня устроено, говорил?!», – её шелковистость и пористость одновременно, как она принимает и сохраняет тушь, самой фактурой углубляя и усложняя разные оттенки и вариации чёрного цвета, как идеально годами сохраняет первоначальное качество графики, не выцветает и не выгорает…

Когда он, мотая головой, остановился перевести дух, она сказала:

– Всё это совершенно прекрасно: надеюсь, ты мне разрешишь использовать этот отзыв Висковски в следующей рекламной кампании. А сейчас я поеду домой.

– В смысле? – Бросился он за ней.

– Послушай, – она отвела плечо от его руки. – Послушай. Ты полуслепой, толстый, шестидесятилетний капризный пьяница. Ты ни за что и никогда не сможешь догнать меня на проклятой лестнице, ещё и ночью. Относясь к тебе неплохо, просто советую не делать глупостей – я ухожу всё равно.

– Вот дерьмо, – резюмировал Виски, – и что мне, стоять и молча смотреть, как ты лезешь вверх посреди ночи?

– Ну хочешь – можешь спеть, – она забрала сигареты, свою сумку через грудь, наклонилась к столу за зажигалкой. – Но советую просто доесть ужин.

– Да что хоть случилось-то? Что за бред?!

Ребекка обернулась на этот вопль и прикрыла за собой дверь.

На следующий день Виски тоже вернулся в Париж.

Глава 16

Киношники, прикатившие по Лефакову душеньку из Лондона, заценили клуб и пригласили посредством местного бессменного неприветливого пиарщика и промоутера всех завсегдатаев, желавших поучаствовать в съёмках фильма о Лефаке, выпить и обсудить тему днём, то есть часов в семь вечера, а не в полночь.

Но сам виновник торжества, как обычно, восседал за вертушками, у микрофона, и, как всегда, две бутылки красного вина и две синие пачки сигарет с вместительной пепельницей расположились здесь же.

– Шершни вы мои, гудите чуток потише, башка раскалывается, – жалобно прохрипел он в микрофон и сделал аккуратный глоточек вина. – Ни у кого аспирина нету? Мой тюбик кончился…

Несколько капсюлей с растворимым аспирином, как микрофоны для интервью, потянулись к нему. Покопавшись в своём бывалом, сплошь покрытом наклейками с музыкальных баталий кофре с пластинками, Лефак нашарил пустую тару для лекарства.

– Мерсибо, мерсибо, не дадите дедушке помереть с похмелья! – растроганно поблагодарил он, открывая крышки и по одной вытряхивая шайбы таблеток: довольно быстро его собственный тюбик наполнился.

– Итак. Представляю вам продюсера нашего фильма, ле босс – Адаб!

– Как-как?

– По буквам скажи!

– А-Д-А-Б.

– Это типа как «Another Day – Another Business»?

– Точняк.

Чернокожий Адаб, подкачанный и высокий, с выбритым черепом, весь в узком и чёрном, как и положено в киноиндустрии, трущейся вокруг музыки и моды, харизматично улыбнулся и поднял к залу обе руки:

– Люди! – сказал он. – Приветствую вас! Тема такая: все знают, а кто не знает – мы расскажем, что Лефак – старейший европейский собиратель рок-н-ролла, блюза, фанка и прочей битломании и пинкфлойдо-паранойи всех ледзепеленутых, а на самом деле – чудом выживший кусок живой истории музыки 60-х – и далее везде – годов двадцатого века!

– Йооо! – одобрительно помычала публика, молодые музыканты и актёры.

– А как это ты из Лондона, а так зачётно по-французски говоришь? – выкрикнул из зала женский голос.

– Работаю просто в Лондоне, а так-то сам я с Монпелье! – показывая диапазон своих артистических способностей, нарочито простонародно ответил шикарный продюсер, и зал одобрил это признание.

– Лефака в президенты! – завопил какой-то круглолицый юноша в толстовке с надписью на спине «NOT GOOD ENOUGH» и сам смутился.

Довольный Лефак, прихлебывая винцо и покуривая сигаретку, покивал и ладонью показал ему: харэ, паря.

– Я, кстати, не против: вам с этим президентом жить, – согласился Адаб, и все заржали. Он продолжил: – При всём том, что Лефак – музейный экспонат, он у нас пассажир современный: все гаджеты юзает, если спьяну пальцем попадает, во всех трендах соображает, модные фишки сечёт. Какой у тебя парфюм, кстати, бро?

Лефак засмеялся, отмахиваясь.

– Да-да, самый что ни есть актуальный в сезоне: просто за перегаром не слышно. К чему я всё это говорю? К тому, что мы хотим сделать кино про музыку и её законного представителя, и музыка эта – живая, доэлектронный век, понимаете? А штырит всех так, как будто синтетику всю уже придумали, произвели и бросили вместо конфетти бесплатно на танцпол…

Тихонечко вступила и музыка, Лефак покрутил регулировки, и Адаб тут же стал притопывать стройной ногой в дорогущем ботинке в ритм «Sixteen tons» Фрэнка Заппы, публика, всегда готовая поскакать, тоже закивала и задвигалась в такт расслабленной гитаре.

– Короче, peeps, смысл в том, что, снимая наше кино, мы используем – не будем использовать, а уже используем! – все возможные сегодняшние приблуды и ништяки. Окэ?

– Как, например, что?

– Ну, как например, экшен-камеры для съёмки в движении, – отозвался ещё один киношник, подходя к Лефаку и быстро цепляя к его вязаной шапке чёрный невесомый кубик. Этот парень говорил неуверенно, с жутким акцентом и вперемешку с английскими словами. – Благодаря этой штуке зрители смогут увидеть происходящее как бы его глазами, это же ясно, да?

– Это чтобы сразу транслировать в сеть? – догадалась девушка в шортах короче выглядывавших из-под них карманов и с повязанной вокруг талии клетчатой мужской рубахой. Длинные обесцвеченные волосы, свалянные в толстые колючие дреды, делали её похожей на подростка, светлоглазое лицо было подвижным и любопытным.

– Нет, хотя мысль интересная! – Англичанин рассмеялся. – Это для практически постоянной записи материала в папочку «глазами Лефака». Потом мы сможем монтировать всё со всем, и будет весело!

Она покивала: ну понятно, да, ну отлично.

Адаб продолжил:

– Теперь о вас.

Преимущественно страшно творческая и хронически безработная толпа загудела и заинтересованно придвинулась на шаг к сцене.

– Для начала надо выяснить две позиции, а: кто из вас хорошо двигается и будет изображать круто танцующую публику на вечеринках…

Волна прошла по артистам и танцовщикам, и – кто всерьёз, кто прикалываясь, – практически каждый изобразил телом некий ответ на заданный вопрос.

– И второе: кто подпишется на такие же штуки для записи, как у Лефака? Для фильма нам нужна жизнь – среда! творчество! тусовки! секс! ссоры, еда, курево…

– …трава?!

– …если не в затяжку!