Дневники. Я могу объяснить многое

Здесь я вынужден нарушить хронологию повествования и перейти к событиям, последовавшим после прекращения финансирования Морганом моего проекта. Морган утверждал, что я ввел его в заблуждение – обещал построить башню, которая может передавать радиосигналы через океан, а на деле построил нечто совершенно иное. Эти слова сразу же подхватили журналисты и мои недруги. Репутация моя сильно пострадала и это сделало невозможным дальнейшее финансирование проекта кем-то еще. С «человеком, который посмел обмануть Моргана» в Соединенных Штатах никто не станет иметь дело.

Пора рассказать о том, как все было на самом деле. Все знали, кто такой Морган, и я тоже знал. Морган был хищником. Он съедал всех, кто стоял у него на пути, он не терпел делиться доходами с кем-либо, он любил повелевать и не любил договариваться. Вестингауз по-крупному обманул меня, но за все время нашего партнерства он ни разу не выкручивал мне руки, не пытался выбросить меня из дела. То, что он сделал, остается на его совести, но он ввел меня в заблуждение, а не выставил за дверь. С Астором мы тоже хорошо ладили. Он вкладывал в дело деньги, я – свой ум, и все были довольны. Но последнее слово в «Тесла арк лайт компани» неизменно оставалось за мной. Астор никогда не претендовал на то, чтобы быть главным. У него было достаточно дел и без этого. Кроме того, он знал, что я принимаю правильные решения и никогда никого не обманываю.

Другое дело – Морган. Я прекрасно понимал, что если он даст деньги, то взамен потребует, чтобы вся власть была бы у него одного. Самое большее, на что я мог рассчитывать, имея дело с Морганом, было бы положение технического консультанта. Я был наслышан о том, как Морган ведет дела. Он разорял не только конкурентов, но и тех, кто не представлял для него угрозы, если они чем-то рассердили его. Оставшись недовольным обслуживанием в ресторане, Морган мог купить этот совершенно ненужный ему ресторан только для того, чтобы вышвырнуть весь персонал на улицу. Отправляясь к Моргану, я прекрасно понимал, что иду совать голову в пасть тигру.

Морган однажды уже пытался прибрать меня к рукам. После того как сгорела моя лаборатория, я получил от него предложение через Эдварда Дина Адамса. Адамс был инициатором строительства электростанции на Ниагарском водопаде. Незадолго до пожара мы с Адамсом и его сыном Эрнестом, Альфредом Брауном и еще с несколькими людьми, учредили компанию, которая должна была бы разрабатывать и продавать электрические машины и пр. Мои отношения с Вестингаузом к тому моменту стали весьма прохладными, и я около года подумывал о том, чтобы создать новую компанию.

После пожара Адамс предложил мне вместо недавно созданной компании создать другую – на этот раз только с ним и его сыном. Для начала Адамс собирался вложить в новую компанию 500 000 долларов, а впоследствии обещал регулярно делать столь же крупные вклады. «О деньгах вы можете не думать! – с пафосом заявил он мне. – Думайте только о вашей работе. Изобретайте больше!»

Сколько раз уже я слышал это «О деньгах вы можете не думать»! Нет, о деньгах приходится думать всегда, как бы ни претило мне это занятие. Я понимал, что Адамс не в состоянии взять и выложить из кармана полмиллиона. Он сам стоил не более полумиллиона, но эти деньги были вложены в различные предприятия, откуда их вряд ли было возможно изъять. Я знал, что Адамс связан с Морганом (это все знали), и потому сразу же догадался о том, кто на самом деле собирается вложиться в новую компанию. Морган частично финансировал и постройку Ниагарской электростанции.

Я отказался от предложения Адамса, поскольку не хотел становиться марионеткой в руках Моргана. В подтверждение того, что его предложение остается в силе и что между нами царит полное взаимопонимание, Адамс дал мне 40 000 долларов на восстановление лаборатории. Впоследствии, когда тяжелый период был позади, он не хотел брать назад эти деньги, но я вернул все до последнего цента, поскольку эти 40 000 тоже были деньгами Моргана.

Когда я готовил проект «Мировой системы», то и в мыслях не держал показывать его Моргану. Я был уверен на 99 %, что проект понравится Астору. На 1 % у меня оставался Вестингауз. Он вряд ли бы потянул финансирование целиком, но мог бы помочь мне создать компанию. Деловое чутье Вестингауза было хорошо всем известно. Если бы он вошел в дело, то за ним бы потянулись все остальные.

Я хотел создать «Мировую систему» для блага человечества, а не для обогащения семьи Морганов. Я хорошо представлял, как пойдет дело с Морганом. Взамен на предоставленное финансирование он потребует гарантий, которыми свяжет меня по рукам и ногам. Контрольные пакеты во всех общих компаниях, залог всех патентов и пр. Причем все это будет так обставлено его юристами, что в любой момент он сможет выставить меня вон. Я думал всю ночь и часть утра, перед тем как отправиться к Моргану. Не работал, а просто сидел и думал, взвешивал «за» и «против». Я понимал, что это мой единственный шанс. И понимал, что Моргану нельзя отдавать полный контроль над «Мировой системой».

«Где волк не пройдет, там змея проползет», – говорил мой отец. Я решил показать Моргану только часть моего проекта, ту, что касалась мировой радиосвязи. Вряд ли Астор посвящал Моргана в детали, подумал я. Во-первых, он сам в них как следует не вник, а во-вторых, Морган не инженер. Он банкир, финансист.

Мои опасения оправдались полностью. Одобрив идею радиосвязи на больших расстояниях, Морган сказал, что готов дать мне 150 000 долларов и ни центом больше, если через 9 месяцев мой проект начнет работать. Он дважды повторил, что сверх 150 000 ни при каких условиях я ничего от него не получу. 150 000 было минимальной суммой, с которой можно было бы приступать к реализации проекта. Я рассчитывал на 250 000 долларов. Но делать было нечего, пришлось согласиться, и Морган сразу же начал выкручивать мне руки. Его манера вести дела, напоминала ловлю рыбы на удочку. Морган бросал крючок с наживкой, ждал, пока партнер заглотит крючок, и «вытаскивал его из воды», т. е. диктовал свои условия. Все знали, что Морган никогда не предлагает дважды и что отказ он воспринимает как личное оскорбление, и потому соглашались. Согласился и я. Отдал в залог Моргану свои патенты, касающиеся радио, и согласился на то, что он получит 51 % акций в нашей компании, которая будет передавать и принимать трансатлантические сообщения. Я думал, что на этом дело закончится, но Морган сказал: «Контрольный пакет в компании, которой еще нет, – этого мало. Я даю вам деньги сейчас и хочу иметь реальные гарантии. Например, контрольный пакет в вашей „Тесла арк лайт компани“.»

В этот миг я мысленно похвалил себя за предусмотрительность, за то, что не ознакомил Моргана с другой, главной частью моего плана. Получив власть над «Мировой системой», он стал бы энергетическим королем земного шара и диктовал бы свою волю правительствам и целым народам.

«Я должен обсудить этот вопрос с моими партнерами», – сказал я, думая в первую очередь об Асторе, который был среди них главным. «Я не спрашиваю вас о партнерах! – грубо сказал Морган. – Я спрашиваю – согласны ли вы или нет отдать мне контрольный пакет!»

В то время благодаря моим изобретениям и стараниям Астора наша компания лидировала в освещении улиц Нью-Йорка и приносила хорошую прибыль. Для Моргана она была лакомым куском. Понимая, что второго шанса у меня не будет, я согласился и на это условие. Я не представлял, что я скажу Астору, но, к огромному моему облегчению, он меня понял и не стал чинить препятствий. «Морган – это Морган», – сказал Астор.

Когда я вышел из кабинета Моргана, меня посетило давно забытое чувство картежника, которого партнер вынуждает играть ва-банк. Я понимал, что иду на огромный риск ради осуществления своего проекта. Но «Мировая система» того стоила. То, что я получил на 100 000 меньше ожидаемого, очень скоро перестало меня волновать, потому что участие в проекте Моргана открывало мне кредит в любом банке. Точнее, это я тогда думал, что открывало. На пороге своего 45-летия, за которым зрелость уже сменяется старостью, я продолжал оставаться наивным во всем, что касалось финансов.

Я подписал контракт с Морганом 1 марта 1901 года и устроил в честь этого банкет в ресторане при гостинице Астора. Цель банкета была сугубо практической. Я хотел прорекламировать свой проект и участие в нем Моргана, надеясь таким образом привлечь дополнительное финансирование. Но репортеры отреагировали вяло и можно сказать, что деньги, выброшенные мною на банкет, пропали впустую. Но я был в таком возбужденно-радостном состоянии, что это меня нисколько не огорчило. Я был счастлив, оттого что приступаю к делу всей своей жизни (а именно таким делом была для меня «Мировая система»). Я надеялся, что, вложив 150 000 в мой проект, Морган даст еще, сколько будет нужно, чтобы не потерять свой первый вклад. Я почти убедил себя в том, что слова «ни центом больше» были произнесены Морганом лишь для того, чтобы сдержать мои запросы. «У него постоянно просят денег, просят как можно больше, поэтому он и вынужден вести себя таким образом», – внушал себе я. В радости своей я дошел до того (сказалось и выпитое вино), что сразу же после банкета написал Моргану восторженное письмо, за которое мне неловко и по сей день. Неловко перед самим собой, потому что человека, выкрутившего мне руки, я называл «благородным», «великодушным» и «щедрым». Щедрость и Морган или благородство и Морган – это столь же несовместимые понятия, как Тесла и распутство!

Так или иначе, но дело сдвинулось с мертвой точки. Вначале я хотел строить свою первую станцию вблизи Ниагарского водопада. Я мечтал о том, как Ниагарская электростанция будет перестроена по моему проекту и станет давать энергию в количествах, достаточных для всей Америки, а то и для всего континента или даже для всего мира. По моим расчетам на сегодняшний день мощность Ниагары используется всего на 6,5 %. Это на сегодняшний день, в 1942 году, когда потребность в электричестве сильно возросла и одна лишь Новая Англия[140] потребляет столько энергии, сколько в 1900 году потреблял весь мир. Но после всестороннего обдумывания, я решил строить башню вблизи Нью-Йорка. Так было практичнее, поскольку со временем вокруг башни должен был вырасти поселок, в котором бы жили ученые и инженеры. Проще было бы доставлять энергию от водопада, чем организовывать постоянное сообщение между Нью-Йорком и этим поселком.

На Лонг-Айленде возле железнодорожной станции Шорхэм[141] я купил участок в 200 акров[142] и назвал его «Уорденклифом»[143] в честь продавца Джеймса Уордена, владельца «Северной промышленной компании». Я ожесточенно торговался, пытаясь сбить цену, потому что денег у меня было в обрез. Когда уже Уорден не соглашался снижать цену, я сказал ему: «Уступите еще пять тысяч, и я прославлю ваше имя на века». Уорден согласился.

На участке мне удалось сэкономить, а вот на проекте башни я изрядно потратился. Задача была сложной и лучший нью-йоркский (а значит, и американский) архитектор Стэнфорд Уайт и его партнер Уильям Кроу, содрали (другого слова я подобрать не могу) с меня за проект и руководство строительством 14 000 долларов. Но зато они разработали конструкцию, при которой деревянная башня высотой в 60 метров с 55-тонным куполом-излучателем на верхушке, была абсолютно устойчивой. Настолько устойчивой, что в 1917 году ее понадобилось взрывать, чтобы снести.

Темпы, которыми шло строительство башни, были довольно быстрыми для столь сложной конструкции, но в 9 месяцев уложиться не удалось и в январе 1902 года мне пришлось просить у Моргана отсрочку. Он согласился дать мне еще 9 месяцев и увеличил сумму финансирования до 200 000. Я был так рад, что изменил свое мнение о Моргане. Да, он выкручивал мне руки, но он же и пошел на уступки. «Даже в дельцах такого уровня просыпается что-то человеческое, когда они сталкиваются с проектами, подобными моей „Мировой системе“», – думал я. Наивным я родился, наивным и умру.

Морган прекратил финансировать проект в сентябре 1902 года, когда башня была построена (в том числе и подземная часть) и установлен купол. Оставалось только смонтировать оборудование и можно было приступать к работе! Я остановился в шаге от вожделенной цели! Можете представить себе мое отчаяние и мое негодование!

На решение Моргана повлияло сразу несколько факторов. Первым было то, что Маркони в декабре 1901 года провел успешный пробный эксперимент трансатлантической связи. Иногда и ошибки идут на пользу[144]. Маркони работал один день в неделю. Остальные дни он рассказывал о своих успехах. Будучи скорее дельцом, чем изобретателем, он в первую очередь похвалялся низкой стоимостью своего передатчика. Разумеется, Морган принял это к сведению.

Второе – у Моргана были на стройке шпионы, и странно было бы, если бы их не было. Морган привык контролировать, как расходуются его деньги. Когда подземная часть была достроена и стало ясно, что она не имеет особого отношения к передаче радиосигналов (напомню, что она была нужна для передачи энергии), шпионы начали докапываться до истины и довольно скоро до нее докопались. Я не скрывал своих планов от близких помощников, а они в свою очередь не скрывали этого от других сотрудников. Охваченные энтузиазмом, мы делали Большое дело. Удивительно, как Морган не узнал об истинном назначении башни еще в 1901 году. Конспиратор из меня никудышный, я не умею лгать и притворяться. Но шпионы Моргана были из числа технического персонала. Они не обладали способностями и знаниями, достаточными для того, чтобы понять суть моего замысла. Поэтому они сообщили Моргану, будто бы я собираюсь передавать сигналы не только по воздуху, но и через Землю. Маркони утверждал, что радиосигналы способны, практически не ослабевая, пройти от Нью-Йорка до Сиднея.

Третье – задержка строительства была воспринята Морганом как вызов. Он установил срок в девять месяцев, я пообещал уложиться в этот срок, стало быть, через девять месяцев башня должна была передать первые сигналы. Но разве я, ничего не смыслящий в строительстве и архитектуре, мог предположить, что разработка проекта займет так много времени и что по ходу строительства в проекте придется кое-что изменить. (Мой страсбургский опыт в счет не идет, потому что простое здание вокзальной электростанции нельзя сравнивать с башней).

Разговаривать с Морганом всем всегда было трудно, такой уж это был человек, но в тот раз мне удалось сделать невозможное – удалось переубедить Моргана, уговорить выплатить до конца обещанные им 150 000 долларов. Я рассказал ему, что, для того, чтобы работы не прерывались, я вложил в дело все, что имел. Это было правдой. Я продал все, что только мог продать (включая и часть купленного участка), и забрал все деньги из банка. Кроме того, я сократил часть работников и вел только самые необходимые работы. Моргана на могла тронуть моя самоотверженность, потому что его вообще ничего не трогало. Он подумал, что если я вкладываю все, что имею, значит – дело того стоит, значит, я уверен в успехе, и немного смягчился. Морган пообещал выплатить оставшуюся сумму и напомнил мне, что сверх этого я не получу ни цента. В ходе разговора он спросил меня о подземной части башни и возможности передачи сигналов через Землю. Я ответил, что электромагнитные волны способны распространяться через Землю, но в дальнейшие объяснения вдаваться не стал. Морган же удовлетворился моим ответом и не стал задавать дальнейших вопросов.

Морган сдержал свое слово. Сверх обещанного я не получил ни цента. Я взывал к его разуму и одновременно пытался раздобыть деньги где-то еще, но все мои старания были безуспешными. Взывать приходилось в письмах, поскольку встречаться со мной Морган отказывался. В июне 1903 года я был в отчаянии. Самое большое дело моей жизни рушилось у меня на глазах, и я не мог ничего сделать. Башня и лаборатория опустели[145]. Я понял, что у меня есть только один выход: посвятить Моргана полностью в мой замысел и согласиться на все его условия, чтобы иметь возможность довести дело до конца. Пусть моя «Мировая система» окажется под властью Моргана. Морган не вечен (на тот момент ему было 66 лет, а спустя 10 лет он скончался), к тому же вряд ли ему позволят единовластно распределять энергию по всему миру. Так уговаривал я себя. В начале июля я написал Моргану письмо, в котором посвятил его во вторую часть моего плана[146]. Я был вынужден это сделать. Я почувствовал облегчение, признавшись в своем вынужденном обмане, и я надеялся, что «Мировая система» заинтересует Моргана. Но я ошибся. Морган ответил, что не склонен предоставлять мне дальнейших ссуд. Я еще не раз писал ему письма (я писал их в минуты наивысшего отчаяния, а после стыдился этого), но результат был тот же самый.

«Вам повезло, что у вас нечего отбирать, а то Морган непременно бы сделал это», – сказал мне Астор. По мнению Астора, у меня нечего было отбирать, но на деле Морган отобрал у меня самое дорогое – мою «Мировую систему».

Я сконцентрировал свои силы на разработке турбинных двигателей, мощных и небольших по размерам. Двигатели, в случае успеха, могли принести такой доход, которого мне могло хватить на завершение проекта «Мировой системы».

Не стану описывать подробно, какие усилия я предпринимал для того, чтобы довести свой проект до конца, но все было безуспешно, поскольку репутация моя сильно пострадала (Морган приложил к тому руку), и все мои разъяснения не могли перевесить того обстоятельства, что сам Морган счел мой проект бесперспективным. Но в 1912 году у меня появилась надежда. Некоторое время мои разработки турбинных двигателей[147] финансировали Хэммонды, отец и сын. Точнее говоря, сын[148], очень талантливый молодой человек, заинтересовался моими изобретениями, а отец давал деньги. Я не раз рассказывал Хэммонду-младшему о «Мировой системе». Он интересовался ею и соглашался со мной в том, что этот проект имеет большое будущее. Несколько раз он пытался уговорить отца профинансировать проект, но Хэммонд-старший колебался. Можете представить мою радость, когда весной 1912 года Хэммонд-младший сказал мне, что его отец готов профинансировать проект, только прежде он хочет встретиться с Морганом. Это было разумно, потому что Морган формально оставался в деле. Встреча состоялась, но чем она закончилась, я не знаю. Могу предположить, что Морган или отговорил Хэммонда-старшего от участия в моем проекте, или надавил на него, чтобы тот отказался. После встречи оба Хэммонда резко оборвали общение со мной. Согласно договоренности между нами, они должны были дать мне на работы по созданию турбинных двигателей 28 000 долларов, но до того момента, как наше общение прервалось, я получил только 18 000. На звонки отвечали посторонние люди, на письма не отвечали вообще, за исключением одного случая, когда мне написал брат Джона-младшего Харрис. Он упрекнул меня в задержке создания турбины! Хорошее дело! Мне не дают денег на завершение работ и меня же упрекают в том, что работы не завершены! Если бы я не знал от Джона-младшего, что его брат Харрис – трезвенник, то я бы решил, что он писал письмо мне, будучи пьяным. Когда бы я ни явился в контору Хэммонда-старшего, я всегда слышал одно: «Босса нет и сына тоже нет». Унижаться до того, чтобы подстерегать их у входа в контору, мне не хотелось. Я истолковал происходящее как прекращение нашего сотрудничества. Виновником этого я считаю Моргана. Хэммонд-старший колебался несколько лет, прежде чем решиться финансировать мой проект. Решения, принимаемые столь не сразу, обычно бывают твердыми. Кто, кроме Моргана, мог его отговорить? Морган не хотел участвовать в моем проекте, но и не хотел допускать к нему других дельцов.

Морган умер в апреле 1913 года. После его смерти я предпринял последнюю (и тоже безуспешную) попытку найти финансирование для «Мировой системы». Остается надеяться только на то, что мой замысел будет реализован следующими поколениями.

Турбины. Переговоры с адмиралом фон Тирпицем[149]. Морган-младший[150]

Моя первая силовая установка, которую я подарил самому себе на 50-летие, опробовав ее 10 июля 1906 года, весила 30 фунтов и развивала мощность в 30 лошадиных сил. Три лошадиные силы на фунт веса были очень хорошим показателем для того времени, но я стремился довести это соотношение до 20/1. Мои турбины были безлопастными. Из-за отсутствия лопастей я надеялся свести к минимуму потери энергии. К сожалению, мне так и не удалось довести эти работы до конца, то есть создать образец, который пошел бы в производство. Причин тому было несколько: недостаточное финансирование, отсутствие прочных сплавов, предвзятость наших дельцов, для которых привычное и малоэффективное дороже непривычного и высокоэффективного. Но те, кто умел видеть перспективу, очень скоро заинтересовались моими турбинами[151].

В июле 1913 года ко мне явился посетитель, назвавшийся майором Шейдеманом. Он сказал, что прибыл из Берлина с поручением от военно-морского министра адмирала фон Тирпица. Со дня пожара в моей лаборатории прошло 12 лет, но эти годы не изменили моего отношения к немцам. В Соединенных Штатах я знаю многих достойных людей с немецкими корнями, но, во-первых, они американцы, а во-вторых, моя неприязнь к немцам, как к народу, старающемуся подняться за счет унижения других народов, не распространяется на отдельных людей. Я с удовольствием общался с немецкими учеными, но не желал иметь ничего общего с посланцем военно-морского министра. Так я и заявил Шейдеману.

Должен отметить, что Шейдеман (не уверен, что то была настоящая его фамилия) сильно отличался от тех, кто приходил ко мне раньше. В нем сразу чувствовался аристократ, и держался он безукоризненно. В ответ на мою резкую тираду, он вежливо улыбнулся и спросил, когда мне будет угодно выслушать его предложение. В его поведении не было наглости и нахрапистости. Это мне понравилось. Я высоко ценю вежливость и не выношу, когда на меня пытаются давить. «Вы можете огласить ваше предложение, но знайте, что я его отклоню», – сказал я. Передо мною был исполнитель чужой воли, которому дали определенное поручение. «Чем скорее я выслушаю его, тем скорее от него избавлюсь», – подумал я. «Кайзер и адмирал знали, что вы так скажете, – ответил Шейдеман. – Поэтому кайзер назначил особую плату за ваше сотрудничество. В Берлине знают, как вы к нам относитесь, и понимают, что деньги вас не прельстят. Но что вы скажете о Воеводине?»[152] О Воеводине? Я не понял, о чем идет речь, и это непонимание отразилось на моем лице. «Вы позволите мне продолжить?» – осведомился Шейдеман. Я позволил. Шейдеман сказал, что Германия заинтересована в сотрудничестве со мной и что в первую очередь это сотрудничество касается разработки двигателей для военного флота. В своей короткой речи он произнес слова «мы понимаем, что у вас есть причины для неприязни», что было равносильно признанию вины. Какая причина могла быть у меня, кроме сгоревшей лаборатории? Помимо полагающихся мне выплат за сотрудничество по оснащению моими двигателями военных кораблей империи, мне предлагалась независимость сербской Воеводины от Австро-Венгрии. «У кайзера есть такая возможность, – сказал Шейдеман, когда я переспросил, правильно ли я его понял. – Германия готова повлиять на решение этого вопроса в обмен на ваше сотрудничество. Сейчас на Балканах идет вторая война[153]. Воеводина превратилась в пороховую бочку, которая приносит Францу-Иосифу больше беспокойства, чем выгоды. Момент весьма удобный. Вы согласитесь обменять ваши знания на свободу ваших соотечественников?»

Воеводина! Сербский край, находящийся под австрийским гнетом! Мне ли, сербу из Лики[154], не знать, как страдали сербы в империи? Ради счастья моих соотечественников я был готов сотрудничать не только с немцами, но и с самим Сатаной! (В то время я еще считал себя атеистом). Но меня столько раз обманывали, что я захотел получить гарантии. «Гарантия одна – слово кайзера, которое передал мне адмирал фон Тирпиц», – ответил Шейдеман с таким видом, будто я его оскорбил. Признаюсь, что меня ошеломило подобное предложение. Я не знал – верить или не верить. Имеет ли кайзер столь сильное внимание на императора? Стоит ли мой ум таких дипломатических усилий? (Желающие узнать о технической стороне вопроса больше, могут обратиться к моей статье «Электрический привод для боевых судов», опубликованной в «New York Herald» 25 февраля 1917 года.) Но мне ли, изобретателю, не знать, что самое невероятное очень часто оказывается вероятным! В моем представлении свобода сербской Воеводины стоила того, чтобы сделать исключение из собственного правила. К тому же в то время началась Вторая Балканская война и можно было надеяться на то, что границы будут перекроены.

В 1913 году мне было 57 лет. Солидный возраст. Будь я обычным человеком, то был бы главой большого семейства, у меня были бы дети и внуки. В 57 лет полагается быть мудрым, поэтому я вспомнил о том, сколько раз в жизни был обманут, и ответил Шейдеману следующее: «Мы можем обсудить условия и сроки, но полноценное сотрудничество между нами станет возможным лишь тогда, когда я увижу результат, то есть когда в Вене будет объявлено о дальнейшей судьбе Воеводины. Я практик, и слова, даже слово кайзера, значат для меня меньше, чем дела». Я подумал, что если меня хотят обмануть, то сейчас Шейдеман оскорбится, но он согласился со мной – да, дело важнее слов.

Начавшиеся переговоры, которые я вел через Шейдемана, затянулись надолго. Вторая Балканская война закончилась, карта Балкан была перекроена, а Воеводина как была, так и оставалась в империи. Меня дважды пытались пригласить в Берлин, чтобы ускорить переговоры (или с более худшими намерениями), но я отказывался, потому что не хотел тратить время на плавание, поскольку понимал, что в поездке нет необходимости (в Берлине я не сказал бы больше того, что говорил Шейдеману в Нью-Йорке), и опасался за свою жизнь. Примечательно, что второе приглашение от немцев последовало вскоре после загадочной гибели Рудольфа Дизеля[155].

Говоря о риске для жизни, я нисколько не преувеличиваю. Гибель Дизеля – далеко не единственный пример. Немцы легко идут на крайние меры, если эти меры кажутся им полезными. В 1889 году через своих земляков я заочно познакомился с русским ученым Михаилом Филипповым[156]. Это был одаренный ученый, талант которого проявлял себя в разных областях науки, в том числе и в физике. Кроме того, Филиппов издавал весьма интересный научный журнал. Он иногда присылал мне те номера, в которых были статьи, могущие меня заинтересовать. Именно Филиппов пригласил меня прочесть лекции в Петербурге, до которого я так и не добрался в 1892 году. Он тогда жил в Гейдельберге, но поддерживал тесные связи с русской столицей. Филиппов долгое время занимался электромагнитными волнами и вопросами передачи энергии на расстояние. Он довольно сдержанно делился результатами своих исследований. Не потому, что не доверял мне, нет, а потому, что был очень скромным человеком, привыкшим перепроверять результаты по многу раз, прежде чем их обнародовать. У русских есть хорошая пословица: «Семь раз отмерь – один раз отрежь». По такому принципу жил Филиппов. Он был настоящим ученым, думал не о собственной выгоде, а о благе всего человечества. Наши с ним взгляды совпадали. В ноябре 1902 года он написал мне, что скоро войнам придет конец, потому что он завершает исследования по электрической передаче на расстояние взрывной волны. Это была весьма оригинальная идея, в которой электромагнитный сигнал становился проводником для взрывной волны. Можно было устроить взрыв в Скалистых горах и направить его энергию на статую Свободы. В месте взрыва ни с одного дерева не упало бы ни одного листа, а статуя рассыпалась бы в пыль. Такая технология в самом деле превращала войны в гибельное самоуничтожительное занятие. По словам Филиппова, его способ был прост и дешев. В апреле 1903 года Филиппов написал, что в сентябре опубликует свое открытие. Он собирался отдать его всему миру сразу, а не какой-то одной стране. Я с нетерпением ждал публикации, но в июне того же года Филиппов скончался. Позже я узнал от наших общих знакомых, что он был убит агентами германской разведки, потому что отказался продать им свое изобретение. Вот уже почти сорок лет я периодически возвращаюсь к идее моего русского коллеги и пытаюсь понять, как ему удалось сконцентрировать энергию взрыва, для того чтобы направить ее по электромагнитной волне? Направить по электромагнитному проводнику – не проблема. Но как собрать, причем без потерь, всю энергию? Причем способ этот был простым и дешевым. Вряд ли речь шла об ограничении места взрыва при помощи сильных электромагнитных полей. Если мне не удастся решить эту загадку до своей кончины, я оставляю ее потомкам, для чего вклеиваю в тетрадь письмо Филиппова от 14 апреля 1903 года с рассказом о его изобретении[157].

Но вернемся к Шейдеману. Переговоры затянулись надолго. Шейдеман хотел получить как можно больше документации по турбинам и в несколько завуалированной форме пытался давать мне задания, рассказывая о том, турбины какого размера и какой мощности хотят получить строители германских военных кораблей (главным образом – подводных лодок). Я был готов сотрудничать, раз уж подрядился, но мне нужно было увидеть, что германская сторона выполняет свои обязательства. Моя пресловутая наивность не настолько велика, как иногда пишут в газетах. Но на мои вопросы о том, когда мы услышим новости из Воеводины, Шейдеман отвечал одно и то же: «Это дело долгое». Я понял, что меня обманывают, что от меня хотят получить все, не давая взамен ничего, и, разумеется, отказался сотрудничать. Шейдеман уплыл в Европу. Я ждал каких-то неприятных последствий. После пожара я взял за правило хранить наиболее важную документацию в банковском сейфе и страховать свои лаборатории. Но последствий не было. Спустя полтора месяц после нашего последнего разговора с Шейдеманом началась мировая война. Немцам стало не до меня, и до 1934 года они не напоминали мне о себе.

Впоследствии я не раз упрекал себя за то, что согласился сотрудничать с немцами и даже передал им кое-какие (малозначительные, сугубо общего плана) чертежи, но, с другой стороны, если бы я отказался, то тоже мог бы укорять себя за то, что не воспользовался возможностью принести благо моим соотечественникам. В наши дни Воеводина снова страдает под игом, но я уверен, что это будет длиться недолго[158]. Можно только восхищаться тем, как тонко подбирают немцы ключи к людям. Психологи они превосходные, в этом им не откажешь. Им удалось найти практически единственную причину, которая могла толкнуть меня на сотрудничество с ними. И как своевременно они ее нашли – в разгар Балканских войн, когда все Балканы были похожи на перегревшийся паровой котел. В 1910 году я бы ни за что не поверил бы в возможность отделения Воеводины, а в 1913 это вполне можно было бы допустить.

Про немцев все. Теперь о Моргане-младшем.

Годы безуспешных поисков финансирования для «Мировой системы» сделали меня дипломатом. Я привык рассматривать каждое обстоятельство с точки зрения выгоды. Может, это и не очень хорошо, но в наше время научные и изобретательские работы требуют больших денежных вложений. Мои переговоры с немцами оказали впечатление на Моргана-младшего и он дал мне средства на дальнейшую разработку турбинного двигателя. То был последний акт благодеяния с его стороны. Больше я от него денег не получал. Работы по созданию высокоэффективного и небольшого по размерам безлопастного турбинного двигателя были остановлены примерно на той же стадии, что и создание «Мировой системы» – за шаг до цели. Промышленники были настроены выпускать лопастные двигатели и скептически относились к моим работам. Если же кто-то и давал деньги (как, например, Морган-младший), то требовал скорого результата. На скорый результат был нацелен Эдисон. Я же работал над экспериментальными образцами до тех пор, пока не мог сказать себе: «Больше я ничего не могу улучшить».

В очередной раз я выступал один против всего мира. Парадокс – германский кайзер и его военно-морской министр оценили мои турбины по достоинству, а в Соединенных Штатах их только критиковали, начиная с первого же испытания, которое прошло во владениях Эдисона – на Уотерсайдской станции, принадлежавшей его компании. В Нью-Йорке мне больше негде было испытывать мои турбины. Устраивать демонстрацию где-то еще, то есть в другом городе, не было смысла. Настоящей столицей Соединенных Штатов всегда был Нью-Йорк. Я заплатил Эдисону за возможность произвести демонстрацию и считал, что на время подготовки к ней и самой демонстрации в нашей вражде наступит перемирие. Американцы говорят, что там, где бизнес, там нет места эмоциям. Но зря я надеялся. Во время подготовки к демонстрации я столкнулся с откровенным саботажем, напомнившем мне времена моей работы в Питсбурге. На демонстрацию Эдисон прислал «клакеров», которые начали всячески хаять мои турбины и утверждать, что мне не удалось достичь заявленной мощности в 200 лошадиных сил. В результате то же самое напечатали газеты. В одних газетах меня называли «фантазером», в других – «аферистом», в третьих – и так и так.

Вестингауз в ответ на мое предложение производить безлопастные турбины озвучил мнение всех американских промышленников. «Какой смысл ломать устоявшееся? – сказал мне он. – Лопастные турбины хорошо зарекомендовали себя и заняли свое место на рынке. Возможно, ваши турбины в чем-то лучше, но не настолько, чтобы ради них производить переворот».

Ценой огромных усилий мне удалось продать компании «Эллис Чалмерс» из Висконсина три турбины – две паровые и одну газовую. Огромные усилия понадобились не для того, чтобы уговорить владельцев компании, а для того, чтобы преодолеть сопротивление работавших в компании инженеров. Инженерам, привыкшим к лопастным турбинам, не хотелось заниматься изучением турбин другого типа. Кроме того, они опасались, что я пришлю для обслуживания турбин своих сотрудников и, таким образом, часть инженеров компании лишится работы. Две паровые турбины прошли испытания в «Эллис-Чалмерс», однако их не обслуживали должным образом, в результате чего они работали не в полную мощь и их детали быстро изнашивались. Инженеры составили отчет о недостатках моих турбин, который стал для меня сильным ударом. Испытания газовой турбины были нагло просаботированы по причине отсутствия полной технической документации. На самом же деле я отправил всю документацию в Висконсин, и она была там получена инженером Гансом Дальстрендом. В почтовом журнале я своими глазами видел его подпись. И тот же самый Дальстренд обвинил меня в непредоставлении документации! Когда же я предъявил журнал управляющему компании Чарльзу Эллису, Дальстренд обвинил меня в том, что я подделал его подпись! Эллис принял сторону Дальстренда и на том мое сотрудничество с компанией «Эллис-Чалмерс» было закончено. Мне пришлось даже выплатить им штраф.

Большие надежды я возлагал на сотрудничество с Генри Фордом[159]. Я предпочитаю сотрудничать с изобретателями, людьми с живым и острым умом, способными понимать суть моих идей. Форд собирался устанавливать мои турбины на автомобили[160]. Я несколько раз побывал на его заводе в Хайленд-парке[161], общался с ним самим и его инженерами. Форда привлекали малые размеры и высокая мощность моих двигателей. Я создал экспериментальный образец, который полностью устроил Форда с инженерной точки зрения, но не устроил экономически, поскольку был дорог в производстве. Массовое производство существенно снизило бы себестоимость, но Форд не рискнул перевести разом все свои автомобили на мои турбины. Он хотел оценить их работу в течение одного-двух годов и для начала собирался произвести не более ста турбин. Форд просил меня проработать возможность удешевления моих турбин, но я ответил, что пока металлурги не создадут сплавы повышенной прочности, об этом не может быть и речи. Я уважаю принципы Форда, который смолоду работает над тем, чтобы сделать автомобиль общедоступным средством передвижения. Когда Форд говорит о цене, он прежде всего имеет в виду не прибыль, а доступность своей продукции для покупателей.

У проницательных читателей моих записок неизбежно возникнет вопрос – почему моими разработками не заинтересовалось Военное министерство Соединенных Штатов? Неужели я не предлагал армии свои турбины?

Предлагал и не раз. Но при президенте Тафте[162] в Военном министерстве укоренились порядки, которые Тафт завел еще будучи министром при попустительстве Теодора Рузвельта. В своих действиях сотрудники министерства руководствовались не столько государственной, сколько личной выгодой. Для того чтобы возбудить интерес к своим изобретениям, нужно было дать солидную взятку лицу, от которого зависело принятие решения. Такое же положение сохранялось и при президенте Вильсоне[163]. Мне же, как порядочному человеку, претит подобный способ вести дела. Взяток я никому давать не собирался как по этическим, так и по финансовым соображениям. Лишних денег у меня никогда не было, потому что все «лишнее» я вкладывал в свои эксперименты.

В 1915 году я «законсервировал» работу по созданию и совершенствованию турбинных двигателей. Я надеялся вернуться к ней в будущем, но, наверное, уже не вернусь. Хватило бы времени закончить то, над чем я сейчас работаю.

10 апреля 1942 года. Мой новый манифест

Я забросил свои записи более чем на месяц, поскольку в моей жизни произошли события, о которых я непременно должен рассказать, прежде чем продолжу начатое дело. Я стар, и дни мои близятся к концу. Если отложить рассказ, дабы не нарушать хронологию моего повествования (которую я уже не раз нарушал), то можно не успеть. Очень тяжело жить с сознанием того, что можно чего-то не успеть, но что поделать? Приходится с этим мириться.

В течение шести лет я был научным руководителем проекта по изучению влияния сильных электромагнитных полей на пространство. Целью проекта было решение проблемы безопасного перемещения людей и предметов на большие расстояния при действии электромагнитных полей. Проект основывался на моих собственных разработках. Общее руководство проектом осуществлял мой давний знакомый Вэн. Мы добились больших успехов, в подробности которых я не стану вдаваться, поскольку не имею на то права. Но могу сказать то, что уже говорил – проблема была решена в общих чертах. Мы добились желаемого, смогли перемещать предметы разных размеров (можно сказать, что возможно перемещение любого предмета, вне зависимости от размера). Я с самого начала предупредил Вэна о том, что к экспериментам с участием людей я перейду только тогда, когда буду полностью уверен в их безопасности. Меня торопили. То мне предлагали использовать добровольцев из числа военнослужащих, то приговоренных к смертной казни преступников, но я был непреклонным. Мои нравственные принципы незыблемы. Опасные эксперименты я могу производить только на самом себе.

Одно время Вэн стал чересчур настойчивым. Мы уже провели опыты на мышах, кроликах и собаках. Мыши гибли сразу, кролики жили несколько минут после возвращения, а одна из собак прожила два часа пятнадцать минут. «После собак должны быть люди, – твердил мне Вэн. – Мы не сможем обезопасить людей, пока не узнаем, что с ними происходит». Я объяснял ему, что с людьми будет происходить то же самое, что и со всем прочими живыми существами и, кроме того, обращал его внимание на ряд опасностей чисто технического характера. Например на то, что живое существо может «вплавиться» в конструкцию, в которой оно находится. Мы добились результата, но не вникли до конца в суть происходящих изменений, поэтому не может быть и речи об экспериментах с участием людей! Таким было и остается мое мнение.

Я знал о том, что кроме той группы, которую возглавляю я, существуют и другие, но не возражал против этого, поскольку понимал, что две или три группы ученых, работая над одной и той же проблемой, решат ее скорее. Обмен информацией при свободе (относительной свободе) действий дает хороший результат. Но вдруг я узнал о том, что одна из групп, научным руководителем которой является сам Вэн, тайно от меня начала эксперименты с участием людей. Я живу в Соединенных Штатах почти 58 лет и знаком с большинством американских ученых, которые занимаются электротехникой. Поэтому для меня не составило труда узнать подробности. Четверо из семи человек, участвовавших в экспериментах, погибли. Трое получили расстройства психики, причем у одного из этих троих появились частые эпилептические припадки. Когда я потребовал объяснений от Вэна, он сказал, что ничего особенного не произошло – на войне ежедневно гибнут тысячи, а участники экспериментов были добровольцами, которых предупредили об опасности. Но они все же решились участвовать в экспериментах, потому что были патриотами и хотели помочь своей стране. «Что вам дали эти эксперименты? – спросил я. – Четыре трупа и троих инвалидов? Чего вы добились?» – «Пока ничего, – ответил Вэн. – Но добьемся». То есть он дал понять, что не собирается отказываться от экспериментов с участием людей.

Меня крайне возмутил сам факт обмана со стороны человека, которому я доверял. Я сказал Вэну, что при таком положении дел я не считаю возможным свое дальнейшее участие в проекте. Я не люблю бросать начатое, не доделав, но еще больше не люблю, когда меня обманывают те, кому я доверял. Я не хочу испытывать чувство вины пред теми, кто пострадает от необдуманных экспериментов и перед их близкими. Пройдет время и люди скажут: «Мой брат (или сын) погиб при эксперименте, которым руководил Никола Тесла». Нужна ли мне такая слава, особенно с учетом того, что я ее не заслужил? Не нужна!

Я сложил с себя полномочия, передал все свои записи, касающиеся проекта, Вэну и сказал, что больше не хочу его видеть. Несколько дней я жил с мыслью о том, что мне пора уйти на покой и неторопливо дописывать свои воспоминания. Я написал обращение к братьям-славянам[164] и хотел приняться за записи, но понял, что мой ум, привыкший к постоянной работе, нуждается в ней, как организм пьяницы нуждается в вине. Я выбрал одну из проблем, сильно занимавших меня в прошлом, и буду работать над ней в надежде принести пользу своей родине и всему человечеству до того, как мне придется покинуть этот мир[165]. А в минуты отдыха буду продолжать свои записи. Мне хочется покинуть этот мир закончив все, что я планирую закончить. Надеюсь, что так оно и будет.

Прошу потомков помнить о том, что Никола Тесла не имеет отношения ни к одной человеческой жертве и, вообще, ни к одному пострадавшему во время каких-либо экспериментов. Это мой новый манифест[166].

Я хорошо понимаю, что Вэн и все остальные не восприняли мой отказ всерьез. Они знают, насколько я одержим работой и как я не люблю бросать начатое дело. Да, так оно и есть – если я бросаю дело, не доведя его до конца (как это было, например, с «Мировой системой»), то заболеваю в прямом смысле слова. Мне и сейчас нехорошо, но я не изменю своего решения. Насколько бы я ни был одержим и насколько бы мне ни хотелось увидеть результат своей многолетней работы, у меня есть принципы, которым я никогда не изменю.

Dixi[167].

23 мая 1942 года

Вчера мое затворничество нарушил коллега Джон[168]. Редкий гость, чье появление не раздражает меня. Я подумал, что ему снова понадобилась моя консультация по поводу очередного генератора рентгеновских лучей, но оказалось, что Джона интересуют озоновые генераторы. Я уже и думать забыл о том, что когда-то эти мои аппараты продавались по всем Соединенным Штатам[169]. Думаю, что они и сейчас продаются, только я к ним отношения не имею. Озон в последнее время интересует меня, но это не связано с генераторами.

Джон намерен создать очень мощный озоновый генератор для медицинских целей. Мне было приятно видеть, что сейчас, когда все (и я в том числе) думают только о войне и новых видах оружия, кто-то собирается сделать что-то полезное для человечества[170]. Джон ничего не рассказывал о покинутом мною проекте (что неудивительно – ему запретили делать это), а я ничего об этом не спрашивал (вот это удивительно, потому что меня разбирало любопытство). Ничего страшного. Я потерплю. Я хорошо знаю Вэна и не сомневаюсь в том, что при достижении успешного результата он непременно похвастается мне. Если Вэн молчит, значит, пока ему нечем хвастаться. У меня было время обдумать свой уход из проекта в спокойном состоянии, но решения своего я не изменил. Много думаю о том, как сделать участие людей в экспериментах с перемещением безопасным. Возможно, у меня получится решить эту задачу логическим путем. Я много задач решил при помощи своего ума. Или вдруг на меня найдет озарение. У меня есть одна идея, подсказанная мне великим Фарадеем, но она нуждается во всестороннем обдумывании. Не сочтите меня сумасшедшим стариком, который разговаривает с призраками. Я имел в виду то, что идея пришла ко мне в голову в тот момент, когда я кормил голубей и думал о изящной простоте опытов Фарадея[171]. Призраки ко мне не приходят, а жаль. Так хотелось бы поговорить с Фарадеем или же с Максвеллом. Максвелл умер в 45 лет[172]. Можно только представить, сколько гениальных идей его остались нереализованными! Мне 86, но я не уверен, что успею хотя бы обдумать до конца все, что меня интересует. Что же сказать о Максвелле, умершем в расцвете лет! Немного завидую Фарадею, хотя зависть мне совершенно не свойственна. Умереть за письменным столом во время работы – вот наиболее достойная смерть для ученого! Но хотелось бы знать о том, чего он не успел сделать.

Пользуясь тем, что сейчас у меня есть время, и понимая, что в целом у меня его осталось мало, я начал наводить порядок в своем архиве. Он и без того содержался в порядке, но кое-что нужно дополнить комментариями и отделить важное от второстепенного, чтобы тем, кто станет изучать мои бумаги, было бы легче работать. Пусть главной трудностью их станет разбор моего почерка. Почерк, к сожалению, становится все хуже и хуже, но я стараюсь писать разборчиво. Сейчас бы мне была бы кстати помощь толкового ассистента, но такого невозможно найти. Это должен быть человек, хорошо разбирающийся в физике, а у таких людей найдутся более важные дела, чем помогать мне разбирать бумаги. Кроме того, это должен быть человек, которому я могу полностью доверять. Это очень важно, поскольку к моему архиву уже не раз проявлялся нежелательный интерес. Меня спасла привычка копировать самое важное и хранить архив в разных местах частями. Ко мне приставлены охранники, которых я стараюсь не замечать, но я не могу поручиться, что в мое отсутствие кто-то из них не роется в моих бумагах. Наивные люди! Если бы мне дали помощников и отнеслись бы к моему архиву с должным уважением, я был бы счастлив передать его еще при жизни тем, к кому он попадет после моей смерти. Но странное дело – когда я завожу разговор о чем-то важном, от меня отмахиваются словно от назойливой мухи. «В наше время это не представляет интереса, мистер Тесла!» «Это неверная теория, мистер Тесла!». «Это неосуществимо, мистер Тесла!» От меня отмахиваются, но в то же время проявляют тайный интерес к моим записям. Как можно объяснить такой парадокс? Или меня подозревают в обмане? Но какой смысл мне, тем более стоящему на пороге смерти, скрывать свои идеи? Это же означает унести их с собой в могилу, а я этого совсем не хочу. Вся жизнь моя была подтверждением того, что я работаю не для себя, а для людей, на благо всего человечества. Будь оно иначе, я и поступал бы иначе, и жил бы сейчас в огромном собственном особняке, окруженный толпой слуг, а не в отеле, где за меня временами приходится платить моему племяннику. Недоверие угнетает меня, потому что я по своей натуре человек искренний и прямодушный. Получается так, будто меня одновременно считают и ученым, который способен сделать нечто стоящее, и прожектером-утопистом. Во время вчерашней беседы с Джоном это двойственное отношение тоже проявилось.

С озона разговор перешел к эфиру. Я повторил то, что говорю обычно – эксперимент Майкельсона и Морли[173] был ошибочным, так же как и все «доказательства» Эйнштейна. У Джона это вызвало улыбку. Я начал горячиться и сказал ему, что если бы физики не пошли бы на поводу у Эйнштейна и если бы мне в свое время дали бы денег на проект, о котором Джон знает, то нынешняя война закончилась бы в сентябре 1939 года, на следующий день после того, как немцы вторглись в Польшу. Ультиматум, 24 часа на размышление и в случае неприятия немецкая армия была бы обезглавлена несколькими направленными ударами. Я уверен, что хватило бы и одного-единственного удара – по центру Берлина, где сосредоточены все административные учреждения Гитлера. Война, которая длится уже третий год (и, по мнению сведущих людей, будет длиться еще столько же, если Соединенные Штаты и Британия не начнут в этом году теснить немцев с запада), закончилась бы за сутки! Скольких жертв можно было бы избежать! В ответ на мой упрек Джон сказал, что в мечтах все войны заканчиваются быстро, а на деле все совсем не так. Я вспылил и (уже не в первый раз) дал ему свои расчеты по отраженным волнам[174] и попросил найти в них хотя бы одну ошибку. «Вас не впечатляют данные по экспериментам, которые я проводил на модели, так давайте же построим полноценную установку», – предложил я. Такая установка обойдется правительству в цену одного «Дракона»[175]. Один самолет против возможности покончить с Гитлером и микадо за один час – двумя ударами! Во время недавних экспериментов Вэн превратил в груду металла два «Дракона» и четыре «Балтимора»[176]. Неужели эксперименты по перемещениям в пространстве важнее военным, чем эксперименты по поражению врага в любой точке земного шара при помощи волн? Причем – с весьма незначительными затратами энергии. Это же невероятно выгодно! Как говорят американцы: «Сотня прибыли на вложенный цент». Вдобавок, без людских жертв и потерь в технике! Но один проект получил одобрение и неограниченное финансирование, а от другого постоянно отмахиваются. Парадокс? С точки зрения логики – да, парадокс. Но вот с точки зрения бизнеса никакого парадокса нет. Объясню почему.

Первое. Еще во время работы у Эдисона я обратил внимание на его стремление доводить до конца любые проекты и делать это как можно быстрее. Даже если в ходе работы над созданием какого-либо устройства выяснялось, что в таком виде оно никуда не годится и лучше пойти другим путем (с большей затратой времени), Эдисон требовал дать ему результат как можно скорее. А затем полученное устройство многократно усовершенствовалось. То есть, вместо того чтобы сделать работу один раз как следует, ее делали как придется, лишь бы скорее, а потом переделывали несколько раз. При этом тратилось больше времени, усилий и денег. Казалось бы, Эдисон поступал нелогично. Я так и думал, до тех пор, пока мне не объяснили, в чем дело. 90 % работ Эдисона финансировалось со стороны. Заказчики большей частью ничего не понимали в электротехнике. Они знали, что это выгодное вложение и больше ничего знать не желали. Они не могли понять тонкостей, им нужен был только результат. Чем скорее будет результат, тем прочнее деловая репутация Эдисона и всей его компании. Деловая, подчеркиваю, а не личностная. Здесь, в Соединенных Штатах, деловая репутация важнее всего. Если сам Морган-старший отказался от финансирования моей «Мировой системы», то, стало быть, все мои теории и эксперименты, касающиеся передачи энергии без проводов и т. п., не стоят и выеденного яйца! Морган в тысячи раз богаче Теслы, значит, он во всем разбирается лучше Теслы, в том числе и в физике. Чушь! Но этой чушью руководствуются люди в правительстве, которые принимают важнейшие решения. Отказ Моргана сформировал отношение к моему проекту на многие годы вперед. И как я не старался, изменить этого отношения я не смог. Джон из вежливости полистал бумаги, которые я ему дал, но по лицу его было видно, что он сейчас думает о Моргане и неудаче с «Мировой системой». Тот же принцип, стало быть – все это глупости, не заслуживающие доверия. Я вспомнил фокус, который однажды показал мне профессор Холл. Он загипнотизировал меня, внушив, что вода в стакане горячая, хотя на самом деле она была холодной. Я взялся за стакан и тут же отдернул руку – так было горячо. Вот таким же образом Морган загипнотизировал американцев, внушил им, что идеи Теслы не заслуживают внимания. Кроме непонимания сути моего изобретения, у Моргана был еще один веский мотив для того, чтобы действовать против меня. Он (как и все остальные магнаты тоже) испугался, что обеспечение человечества легкодоступной и недорогой энергией снизит его доходы. Напрасно я пытался объяснить ему и другим, что мое изобретение откроет перед ними новые перспективы. Мой любимый пример – железная дорога. Да, появление железных дорог разорило дилижансные конторы, но ведь железнодорожные акции приносят гораздо большую прибыль! Странно, что финансисты не понимают очевидного – чем цепляться за отмирающее дело, нужно поскорее вложиться в новое. Смотреть надо вперед, а не назад. Я очень много думаю о «Мировой системе», вспоминаю башню, вспоминаю, с каким энтузиазмом я принялся за это дело и т. д. Понимаю, что эти воспоминания только травят мне душу и отвлекают от дела, но ничего не могу с собой поделать.

Второе. Я прекрасно понимаю, что многие чины из военного руководства получают отчисления от военной промышленности. Им выгоднее, чтобы производилось как можно больше оружия, обмундирования и т. д. Им выгоднее, чтобы война длилась как можно дольше. Моя установка лишит их прибылей. К сожалению, для большинства людей личная выгода важнее патриотизма.

Есть и третье обстоятельство. Непонятное не есть невозможное. Многое из того, что я предлагал, поначалу казалось невозможным. Эдисон утверждал, что переменный ток не имеет перспектив, а Вестингауз поставил сто долларов против одного на то, что я не смогу создать силовую установку, которая свободно уместится в обычной шляпе. Видимо, и в Советском Союзе к моим идеям относятся недоверчиво. Вот уже двадцать лет, как я время от времени делюсь с советскими учеными своими идеями. Началось все еще с Общества технической помощи Советской России, которого давно уже нет. Меня благодарили за мои предложения, заверяли, что они будут детально изучены и в свое время я получу ответ, но пока что ничего конкретного мне не ответили. Возможно, дело и не в недоверии, а в том, что Советскому Союзу приходится постоянно преодолевать различные трудности, главной из которых стала нынешняя война, и до моих проектов просто не доходят руки. Возможно, я сильно задел высшее руководство страны тем, что в свое время выразил сомнение по поводу ленинского плана электрификации[177]. Тогда действительно казалось невозможным, что в разрушенной войнами стране за 10 лет будут построены 30 мощных гидроэлектростанций. Позже я признал, что ошибался и просил Сквирского[178] передать лично Сталину мое письмо с извинениями. Он взял письмо и уверил меня, что все в порядке. «План был настолько фантастическим, что даже Герберт Уэллс[179] в него не поверил», – пошутил Сквирский. Мне до сих пор стыдно за это свое недоверие. Всякий раз, когда кто-то проявляет недоверие по поводу моих идей, я вспоминаю о ленинском плане электрификации.

Оружие, о котором я сейчас пишу, – это высший итог (высший итог) моих разработок, начатых более четверти века назад. Идея у меня была простая и по сути дела она была не моей лично – войны на земном шаре можно прекратить лишь в том случае, если у всех государств будет надежное оружие невероятной мощи, превращающее войну из состязания в заведомое самоубийство. Промежуточным итогом была пушка, которая могла стрелять сверхмощным электрическим зарядом. Сложнее всего было добиться скорости частиц, практически равной скорости света. Мне удалось это сделать. Не на деле, а на бумаге, но я всесторонне проверил правильность моей идеи и точность расчетов. Однако старая пушка была не столь эффективной. Радиус ее действия был относительно небольшим, а энергии она требовала очень много[180]. В нынешнем же виде энергии нужно гораздо меньше, а радиусом действия стал весь земной шар. Не хочу повторять здесь то, что я пишу в рабочих тетрадях, потому что эти записи веду для фиксации событий, помыслов и чувств, а не в научных целях. Но я оставлю будущим поколениям то, что не было понято моими современниками – мои идеи, которые пока еще имеют ярлык «фантастических». Жаль, что их осуществят много позже, но лучше уж поздно, чем никогда.

Насмешка судьбы видится мне в том, что два самых важных дела моей жизни помимо пользы могут нанести человечеству вред. Переменный ток используют для электрического стула, а беспроводную передачу энергии можно использовать как мощное оружие.

«Все же подумайте о моем предложении, – сказал я Джону на прощание. – Один самолет против возможности закончить войну через два-три месяца». Вообще-то, при поддержке Военного министерства, установку можно создать за полтора месяца, но горький опыт строительства башни побуждает меня называть сроки с запасом, ибо всегда что-то случается и задержки неизбежны. Но даже три месяца – это очень хорошая возможность.

«Возможно, война закончится раньше, – ответил Джон. – Англичане с нашей помощью готовят грандиозные бомбардировки Германии, после которых Гитлер будет вынужден капитулировать»[181]. По этой фразе я понял, что Джон чувствует себя неловко. В глубине души он мог разделять мои мысли или хотя бы не противиться моему предложению, но в то же время он понимает, что его боссы не захотят реализовывать мою идею. Я принял решение передать копию расчетов по отраженным волнам в советское консульство. Меня там знают и к документам отнесутся как подобает. Состояние моего здоровья таково, что я могу позволить себе лишь недолгие прогулки по городу, но, возможно, кто-то из советских физиков смог бы приехать в Нью-Йорк для встречи со мной? Личное общение очень важно в тех случаях, когда идеи кажутся «невероятными» или «фантастическими». В 1935 году ко мне приезжал генерал Синявский[182], но при всем моем уважении к этому человеку, он был больше боссом в области связи, а не инженером-электротехником. Синявский мог оценить мои идеи лишь в общих чертах и не мог «заразиться» ими, поскольку для этого ему недоставало знаний. А в таких случаях очень важно «заразиться», поверить в осуществимость и перспективу. Так, например, как когда-то поверил в переменный ток Вестингауз.

Мой племянник Сава имеет идею устроить мою встречу с нашим королем Петром[183]. Наивный Сава надеется на то, что это привлечет ко мне внимание высоких чинов из правительства. Я получу лабораторию, возможность делать то, что считаю нужным, и т. п. Ничего этого не будет, я знаю. Разве придаст мне веса встреча с восемнадцатилетним изгнанником? Другое дело, что я должен встретиться с ним для того, чтобы выразить свое восхищение его мужеством. Всякий, кто осмелился бросить вызов Гитлеру, достоин восхищения[184].

Быть старым не страшно. Ждать близкого конца не страшно. Страшно уходить непонятым. Такое впечатление, будто прожил жизнь зря. Я прошу тех, кто будет читать это, отнестись к моему научному архиву внимательно и непредвзято. Прошу не считать меня старым выжившим из ума чудаком. Чудакам не доверяют руководство такими проектами, как «Радуга». Я очень надеюсь (и почти верю в то), что в будущем я буду оценен по достоинству. Дело не столько в оценке (зачем покойнику слава?), сколько в том, чтобы мои изобретения не пропали бы зря, чтобы они принесли людям пользу. Это единственное, чего я хочу.

28 июня 1942 года

Приведение архива в порядок заняло много времени. Я понимал, что каждый новый день в моем возрасте – дар Божий и потому отложил на месяц все остальные дела. Только во время прогулок думал о том, как можно улучшить систему двусторонней полицейской радиосвязи[185]. Помимо удовольствия от этого дела может быть и практическая польза. За усовершенствование существующей системы обещана премия в 15 000 долларов. Кроме того, в случае успеха я мог бы зарегистрировать несколько патентов. Жизнь вынуждает быть меркантильным. Не хочется зависеть от племянника, хочется иметь денег немного больше, чем нужно (почему немного? – много!), чтобы помогать соотечественникам. Всем нужна помощь – и тем, кто сражается, и тем, кто терпит лишения на чужбине. Что за несчастный «век прогресса», принесший человечеству уже две великие войны!

Как обычно, я стремлюсь сделать больше того, чем требуется. Устойчивая связь с хорошей слышимостью – это мелочь. Сначала я подумал о том, как удобно было бы объединить полицейскую радиосвязь с городской телефонной системой. А теперь уже думаю о том, чтобы сделать телефон беспроводным. «Провод» – это слово, которое я не выношу. Я готов мириться только с теми проводами, которые находятся внутри устройств. Все остальные мне хочется уничтожить. Идеальный мир в моем понимании – это мир без голода, войн и проводов!

Сегодня Видовдан[186] и я не могу думать ни о чем другом, кроме моей родины. Мой покойный брат мечтал о том, чтобы похитить у турок голову царя Лазаря и вернуть ее в Раваницу[187]. Я млел от восторга, когда он делился со мной своими планами. Мой бедный брат! Он умер юношей и теперь я на 71 год старше его. Я часто вспоминаю моих родных. Очень радуюсь, когда вижу моего дорогого племянника. Он – надежда и продолжатель нашего рода, пускай и под другой фамилией. Внезапно подумал о том, что если бы смог прожить жизнь заново, то непременно бы женился и наплодил бы много детей. С возрастом изменяется вкус одиночества, оно из сладкого становится горьким и с каждым годом горчит все сильнее и сильнее. Наверное, мне надо было учиться делить время между работой и семьей, а не отдаваться целиком работе. Надо было брать пример с отца. Он никогда не сидел без дела, если не служил в церкви, то ходил по домам прихожан – утешал, советовал, собирал деньги для кого-то из нуждающихся. Кто хочет помогать людям, тот никогда не останется без дела. Но мой вечно занятый отец находил время и для нас, детей. Каждый вечер, перед сном, он разговаривал с нами, спрашивал, как прошел день, рассказывал что-нибудь. Рассказы его всегда были поучительными, но не скучными. Если бы у меня были дети, то, возможно, один из них захотел бы пойти по моим стопам. Нет, «захотел» это не то слово. Изобретательство – это не профессия, которую выбирают. Это огонь, который жжет изнутри и побуждает думать, творить. Так вот, если бы Бог наградил бы меня сыном или дочерью, одержимыми жаждой изобретать, то я бы покинул этот мир со спокойным сердцем, зная, что у меня есть наследник, продолжатель дела моей жизни. Сава – хороший парень, но он политик, а не изобретатель. Я оставлю ему основную часть моего архива, но сам он, к сожалению, не сможет в нем разобраться. Но хотя бы проследит за тем, чтобы мой архив сохранился в целости, и после войны передаст его в Белградский университет. Я чувствую, что сам до конца войны вряд ли доживу. Если вдруг не произойдет какого-нибудь чуда, то война продлится еще как минимум два года. Это подсказывает мне разум, а не интуиция. Глупо бы было полагаться на интуицию в таких делах. Я не стратег и никогда им не был, но я здравомыслящий человек, который получает достаточно информации, для того чтобы составить правильное мнение. Два года как минимум, если не все три.

Итак, основную часть моего архива я оставлю моему племяннику Саве.

Все копии, которые должны быть переданы по назначению, переданы.

Кроме того, я скопировал вкратце самое важное (в том числе и из незавершенного) и оставил эти записи в сейфе отеля «Клинтон»[188] для одной особы, с родителями которой меня связывала искренняя дружба[189]. Кроме копий, там лежит оригинал статьи, которую я написал позавчера, но решил не отдавать для публикации. Никто ее не опубликует, а попытка только послужит поводом для новых слухов о моем безумии. В статье я подробно анализирую свою ошибку 40-летней давности. Тогда мне казалось, что я принимаю сигналы с Марса, но на самом деле это были сигналы с очень далеких планет, находящихся за пределами нашей Солнечной системы. Сигналы отражались[190] от Марса, а не были посланы с него! Мне надо было сделать другое открытие спустя несколько лет, чтобы понять, что я ошибался насчет Марса. При определенных условиях при отражении сигнал многократно усиливается. Я использую этот принцип в своих изобретениях. Это выгодно и удобно. Именно из-за этой ошибки у меня не получилось установить контакт с теми, кто посылает нам сигналы. Расчеты следовало вести иначе – направить волны так, чтобы они отразились от Марса под тем же углом! Без точного знания координат планеты, посылающей сигналы, вполне можно обойтись, немного изменяя угол отражения. Я описал все подробно. Также я вложил в коробку письмо с просьбой хранить все, что в ней находится, вечно, до той поры, пока мои идеи не будут востребованы. Я представляю, как будет изучаться мой архив после моей смерти. «Важное» отделят от «неважного», которое положат куда-нибудь в архив. И дай Бог, чтобы через сколько-то лет это «неважное» не сожгли бы, чтобы освободить место для новых документов. Лучше будет подстраховаться. Для особы, которой я решил довериться, моя воля священна. Коробка с моими записями будет передаваться в ее семье из поколения в поколение до тех пор, пока все мои идеи не будут поняты и оценены.

Я бы не смог управиться с архивом так скоро, если бы не помощь моего дорогого друга Джона О'Нила[191], который благодаря тройной удаче сильно мне помог. Тройная удача состоит в том, что Джону хорошо знаком мой почерк, а также в том, что он оказался в нужный момент в Нью-Йорке и был свободен от других дел (так, во всяком случае, он сказал). Я благодарил Джона на словах, но считаю нужным написать о нем здесь, чтобы потомки знали, благодаря чьим стараниям мой архив дошел до них в полном виде[192].

Теперь на моем столе две тетради. В одну я пишу сейчас, а другая предназначена для научных мыслей, которые, как я надеюсь, посетят меня в будущем. Пока жизнь не закончилась, она продолжается. Я надеюсь, что оставшихся дней мне хватит на то, чтобы сделать еще что-то ценное для человечества. Хотя бы успеть обдумать до конца идею беспроводного телефона и сделать общие расчеты. Пусть это станет моим прощальным подарком человечеству.

7 июля 1942 года

Обо мне вдруг вспомнили журналисты. Подозреваю, что причиной тому стал мой грядущий день рождения. На это раз все было довольно пристойно. Пришла скромная застенчивая, совершенно не похожая на журналистку, девушка из «The New York Times» в сопровождении фотографа. Когда я попросил ее снять и убрать в сумочку серьги с жемчугом, он удивилась. Я в свою очередь тоже удивился тому, что она явилась ко мне, совершенно не ознакомившись с моими привычками. Пришлось рассказать, почему я не выношу жемчуга. Когда тебе вот-вот исполнится 86 можно поведать миру о прегрешениях молодости.

У сербов принято собирать дочерям приданое, начиная с их рождения. Гости приходят поздравлять родителей с рождением дочери, и каждый дарит что-то новорожденной «на счастье». В то время, когда я вел беспутную жизнь игрока, я опустился до того, что украл жемчужные серьги и брошь из приданого моей дорогой сестры Марицы и проиграл их в карты. «Украл», возможно, чересчур сильно сказано, поскольку в тот момент, когда я брал серьги из шкатулки, я был уверен в том, что вечером верну их обратно в целости и сохранности. То была обычная (и глупая) уверенность игрока, которому давно не везло. Тебе не везет день, другой, неделю, и ты говоришь себе: «Это не может длиться бесконечно, уж сегодня-то мне точно повезет!» Ты играешь на последнее и проигрываешь, потому что деньги идут к деньгам и в игре везет только тем, кто играет ради развлечения, тем, для кого проигрыш не представляет проблемы. Уверен, что если бы кто-то из Морганов играл бы в рулетку или карты, то ему бы неизменно сопутствовала удача. Удача у богача понятие не случайное, а закономерное. Играй, удваивая ставку при каждом проигрыше, и рано или поздно ты останешься в выигрыше. Все дело в том, чтобы тебе хватило денег на постоянное удвоение ставок. Но я играл на последнее, и мне не везло. Если бы сейчас я смог бы вернуться в прошлое и встретиться с самим собой, молодым и глупым, то надавал бы ему (то есть себе) оплеух и каждую сопровождал бы словом «Опомнись!». Но это только мечты, а реальность такова, что я украл самые дорогие из украшений моей покойной сестры и проиграл их. Да, это были самые дорогие украшения у дочери небогатого священника, и родной брат оставил ее без них! Хуже всего, что я не чувствовал тогда всей низости своего поступка. Я оправдывался тем, что надеялся на удачу, а она, негодница, отвернулась от меня. Позже я раскаялся и несколько раз просил у сестры прощения. Она сразу же сказала, что не держит на меня зла, но я все повторял: «Прости меня, прости». И всякий раз, когда сестра благодарила меня за посланные ей деньги, я отвечал, что это я должен быть ей благодарен за то, что она дает мне возможность искупить мою вину перед ней. Дело не в том, сколько стоили серьги с брошью, а в том, что я злоупотребил доверием моих родных. Мать и сестра простили меня, все свидетели моего прегрешения умерли, но стыд гложет меня и по сей день.

Журналистке явно не понравился мой рассказ. Она хотела услышать что-то другое. Ушла она недовольная, по лицу ее можно было догадаться, что никакой статьи обо мне она не напишет[193]. Я ее понимаю. Ей хотелось, чтобы я наговорил какой-нибудь чуши, которая «была бы интересна нашим читателям». Но разве чушь может быть интересной? Впрочем, может. Иногда я удивляюсь так называемым «сенсационным» новостям. Чушь! Глупость! Но люди пережевывают их по многу дней, и чем глупее новость, тем дольше ее обсуждают. Я прожил 86 лет, но часто я чувствую себя гостем с другой планеты. Совершенно не понимаю людей. Не понимаю, как так можно жить.

Сейчас мне уже стыдно за свою откровенность. Не в том смысле, что я хотел бы скрыть свой проступок, а в том, что я напрасно надеялся быть понятым. Глупое чувство – открываешь людям душу и натыкаешься на непонимание. Впрочем, чего еще можно ожидать сербу в Соединенных Штатах? Всю свою жизнь здесь я только и делаю, что натыкаюсь на непонимание. Трудно жить в мире, где слова «честь» и «достоинство» заменены словом «доллар». Я прожил в Соединенных Штатах большую часть жизни, но так и не смог стать своим в этой стране. Я не отрицаю и не принижаю ее величия, я всего лишь констатирую, что эта совсем не та страна, в которой мне хотелось бы жить. Поздно что-то менять в жизни, которая подходит к концу, но я всего лишь констатирую факт и вспоминаю недобрым словом Бэтчелора, вынудившего меня предпочесть России Соединенные Штаты. В своей жизни я совершил две непоправимые ошибки – избрал одиночество и приехал в Соединенные Штаты. Изменить ничего нельзя, но признать ошибки никогда не поздно.

Вскоре мне исполнится 86 лет. Мой образ жизни, вызывавший так много насмешек, дает свои плоды – я пережил большинство своих современников. Человеческое тело (без души) есть ни что иное, как механизм, который требует к себе бережного отношения и благодарит за него долгой службой. Вегетарианство (но с допущением молока, которое я считаю самым полезным продуктом), отказ от чая, кофе и табака, умеренность в еде, ежедневные прогулки на свежем воздухе – вот мой «секрет», который позволил мне одолеть время. Когда я говорю «одолеть время», то нисколько не иронизирую. Я не из рода долгожителей. Отец мой дожил до 60 лет, мать – до 70, сестра Марица до 80, а я пережил их всех только благодаря правильному отношению к своему организму. Грустно оставаться одному, пережив всех своих близких.

23 июля 1942 года

В книге моей жизни перевернута очередная страница. Я стал на год старше. Поздравляя меня, мой племянник сказал, что на 90-летие надеется преподнести мне особый подарок. Он всячески пытался меня заинтриговать, говоря, что не откроет мне эту тайну, но я все же заставил его ее открыть. Мой племянник решил подарить мне дом в Белграде и даже предпринял кое-какие шаги для того, чтобы собрать на это дело деньги. Я отругал его за то, что он торопит события, а от этого, как известно, добра ждать не приходится. Югославия[194] еще оккупирована Гитлером. О каком доме в Белграде можно вести речь и тем более пытаться собирать на него деньги. Чего доброго, люди сочтут меня аферистом. Только этого мне не хватало. Да и будь у меня дом в Белграде, я бы не сумел до него добраться. Состояние моего здоровья таково, что я не могу отойти более чем на 200 шагов от отеля. 200 шагов туда, 200 обратно – вот и вся моя нынешняя прогулка. Кормлю уже не своих голубей, там, где привык это делать, а первых встречных[195]. Удовольствия получаю столько же. Что может быть лучше, чем накормить бедных славных птичек. Главное в том, чтобы делать добро – делать его бескорыстно. Впрочем, здесь я кривлю душой. У меня есть корысть – когда голуби благодарят меня своим воркованием, я испытываю невероятное наслаждение. Так что неизвестно, кто кому делает большее благо – я птицам или они мне.

«Если ты и впрямь хочешь сделать мне приятное, то сделай в Белграде после войны мой музей, – сказал я племяннику. – Перевези туда мой архив и сделай так, чтобы любой желающий мог бы с ним ознакомиться и почерпнуть что-то интересное для себя. Музей Теслы должен быть хранилищем его идей, а не его ботинок и шляп!» Впрочем, с ботинками и шляпами ничего не выйдет – у меня очень мало личных вещей. На музей их точно не хватит. Помню, как после краха «Мировой системы» журналисты удивлялись тому, что у меня нет и гроша за душой. Они, наивные, считали меня миллионером, который строит «воздушные замки» (так они называли мою башню). А я оказался «нищим» и этим очень всех удивил. В Соединенных Штатах привыкли к изобретателям-миллионерам вроде Эдисона и Вестингауза. То, что среди их патентов 50 % купленных и 40 % украденных, никого не интересует. Да, с точки зрения американцев, я нищий, и нищим умру. Вряд ли уже успею разбогатеть. Но это меня совершенно не волнует. Меня никогда не интересовало, что думают обо мне окружающие. Важно, что думаю я сам.

1 сентября 1942 года

Наши воины снова показали, кто хозяин на родной земле[196]. Отрадно было узнать об этом. Мне больно от того, что мои соотечественники не могут объединиться для борьбы с общим врагом. Нельзя придавать значения каким-то небольшим противоречиям[197], когда родина оккупирована врагом.

На конференции в Москве Черчилль отложил открытие западного фронта[198] в Европе на следующий год. Типично британская позиция – выждать время, а потом захватить лучший кусок. Только на этот раз у Черчилля ничего не выйдет. Советский Союз давно доказал миру, чего он стоит, и докажет это еще раз. Гарриман[199] на конференции держался в тени, что явилось отражением политики Соединенных Штатов. Порой мне приходит в голову мысль о том, в чем больше заинтересовано американское правительство – в том, чтобы победить проклятую Ось[200], или же в том, чтобы максимально ослабить Советский Союз. Проклятая лицемерная дипломатия! Неужели не ясно, что чем скорее весь мир навалится на Гитлера с его союзниками, тем скорее они будут уничтожены. Мои соотечественники в невероятно тяжелых условиях воюют с врагом, а Черчилль откладывает помощь русским на следующий год. Политикам легко оперировать месяцами и даже годами. Они не задумываются о том, сколько людей гибнет на войне каждую минуту.

Теперь я радуюсь тому, что правительство Соединенных Штатов проигнорировало мои предложения, касающиеся нового оружия. Чего доброго, оно было бы обращено не против Гитлера, а против Советского Союза. Гитлер всего лишь конкурент в борьбе за мировое господство, а Советский Союз – нечто гораздо большее. Это другой мир, страна, которая своим существованием доказывает, что человеческое бытие может быть устроено совершенно иным образом. Уже по тому, как здесь относятся к коммунистам, можно судить о том, насколько опасными их считают. Не хотел писать об этом, но все же напишу. По причине моих контактов с советскими гражданами со мной трижды беседовали представители Бюро[201]. Ничего особенного они сделать мне не могли, но все равно это общение оставляло неприятный осадок. Мне, свободному гражданину страны, которая считает себя оплотом свободы, приходилось объяснять посторонним людям вещи, совершенно не нуждавшиеся в объяснении. Со мной разговаривали как со шпионом. В третий раз я не выдержал, послал их к чертям и прямо в их присутствии позвонил Вэну с просьбой оградить мою нервную систему от ненужных испытаний. Тогда я еще руководил проектом, и потому Вэн был заинтересован в том, чтобы я жил в покое. Всем, кто хорошо меня знает, известно, что любое сильное волнение может вызвать у меня приступ болезни.

Продолжаю работать над улучшением радиосвязи. Очень хочется сделать нашим воинам подарок к Рождеству. Надеюсь, что смогу передать им не менее 10 000[202].

10 октября 1942 года

Возраст выкинул со мной неожиданную шутку – вдруг появилась дрожь в руках. На постоянно ухудшающееся в последнее время зрение я старался не обращать внимания, поскольку при ярком освещении мог без особых проблем писать и читать. Но дрожь в руках невероятно мне досаждает. Писать теперь тяжело, приходится долго выводить каждую букву, а это невероятно раздражает. Такое впечатление, будто я ребенок, который учится писать. Я долго не брался за записи, надеясь, что дрожь пройдет, но она не проходит, а усиливается. Доктор сказал, что от нее нет средств. Удивительно, насколько беспомощна медицина в ХХ веке. Самолеты летают через океаны, а старческую дрожь нечем лечить.

1 января 1943 года. Нью-Йорк. Отель «Нью-Йоркер»[203]

Перечитав написанное, я понял, что не сделал и пятой части того, что собирался сделать. Я хотел рассказать о себе и свой жизни так, чтобы у читателей моих записок создалось бы обо мне полное и правдивое представление. Правдивости мне во многом удалось достичь, а вот полноты – нет. Я о многом не успел рассказать. Теперь я понимаю, что с самого начала сделал одну ошибку. Мне следовало писать воспоминания точно так же, как я привык работать – разбить мою жизнь на периоды, создать четкий график и строго придерживаться хронологии. Я же вместо этого писал когда захочется и о чем захочется. Болезнь надолго выбила меня из равновесия, а после, вместо того чтобы наверстывать упущенное, я попал под влияние своей мнительности. В сущности, я очень мнительный человек. Большинство моих привычек, это ритуалы, которым я должен неукоснительно следовать, чтобы чувствовать себя комфортно.