Артистическая фотография. Санкт Петербург. 1912

ее голос дрогнул, она заплакала и выбежала из класса. После подобных заседаний, Наташа возвращалась домой с горящими щеками, переполненная впечатлениями и новыми мыслями.

Однако сама Лия Евсеевна, окруженная обожающими ее девчонками, которых Наташа в своем фельетоне об их кружке в шутку назвала «литературными душечками», была весьма самокритична. Ей не было достаточно себя самой и того духовного материала, которым она владела, поэтому она приглашала на заседания кружка молодых поэтов и писателей – Александра Кушнера, Андрея Битова, переводчика Марка Донского, недавно приехавшего в Ленинград режиссёра нового Театра Юного Зрителя, Зиновия Корогодского…

Она была известна в городе. Передачи с ее участием нередко показывали по ленинградскому телевидению. Возможно, поэтому перед ней были открыты все двери интереснейших литературных и культурных учреждений в городе. Она водила своих учеников на встречи с замечательными людьми – с режиссерами Николаем Акимовым и Зиновием Корогодским. Однажды их любимая учительница привела свой литературный кружок – все той же зимой 1961/ 62 годов – в литературный клуб «Дерзание» в Ленинградском Дворце Пионеров на Невском проспекте.

Лия Евсеевна познакомила их с руководителями этого клуба – Натальей Иосифовной Грудининой, Алексеем Михайловичем Адмиральским, Израилем Савельевичем Фридляндом и их талантливыми учениками. Особенно им запомнился поэт Миша Гурвич, худенький, кудрявый юноша, и его удивительно музыкальные стихи: «ах, как банально – ально – ально – ально, /ах, как наивно – ивно – ивно – ивно». Или другое стихотворение этого поэта, про Гамлета, имя которого преобразовывалось в «гам лет». Запомнился еще один поэт, Виктор Топоров, который в возрасте лет пятнадцати – шестнадцати задумчиво читал свои стихи про «пожилую сумасшедшую, в сорок лет поверившую в секс». Лия Евсеевна неоднократно приводила своих кружковцев на заседания клуба «Дерзание» и на лекции Галины Васильевны Рубцовой по зарубежной литературе.

Лия Евсеевна старалась всеми средствами расширить горизонты своих учеников, научить их критически относиться к действительности. Создавалось впечатление, что она торопится использовать все шлюзы, даже самые узкие, которые приоткрывала «оттепель». Она стремилась впустить саму эпоху в рамки своего кружка. Несмотря на то, что многие упрекали ее в излишнем оптимизме и в ношении «розовых очков», она, вероятно, лучше многих чувствовала, что «оттепель» это не навсегда.

Дворец Пионеров вовлек кружковцев Лии Евсеевны в свою деятельность и тем, что в том же году пригласил их участвовать в городской олимпиаде по литературе и прислал им темы на выбор. Наташа долго размышляла, принимать ли ей участие в столь серьезном конкурсе. Ведь сочинение надо было подготовить и написать в течение нескольких месяцев и только после этого представить его на суд членов комиссии. Предстоял настоящий литературоведческий труд, требующий затрат времени и энергии. И была тема, которая долго созревала в ней, и очень долго откладывалась. Но сейчас эта тема, которая, в общем виде, зрела внутри нее, и предложенная Дворцом Пионеров, вполне конкретная, «Антифашистская тема в творчестве Лиона Фейхтвангера на примере романа «Семья Оппенгейм», вдруг встретились. Ради этого стоило отложить все дела и посвятить всю себя чтению документов и другой научной литературы, чтобы как можно лучше понять и раскрыть ее в своем будущем сочинении. Если она, вообще, сможет с ним справиться.

Процесс работы над сочинением был трудоемким. Впервые Наташа читала исторические документы и поражалась ограниченности доступа к ним. Но и доступные документы потрясли ее широтой и систематичностью замысла нацистов. Ну и, конечно, она прочитала много романов, написанных немецкими писателями во время прихода нацистов к власти. Сам роман Лиона Фейхтвангера «Семья Оппенгейм» она уже знала почти наизусть. Пытаясь понять психологию людей, допустивших нацизм, она прочитала и другие романы этого автора. Потом она дотошно искала истоки способности человека повиноваться чужой воле в романах других немецких писателей и нашла возможный ответ в романе Генриха Манна «Учитель Гнус». Лия Евсеевна курировала работу своих питомцев, осторожно направляя их исследования, но не подсказывала и не исправляла их выводы. Прошло несколько месяцев, сочинения были написаны и представлены в конкурсную комиссию.

Прошло еще месяца два, после чего несколько членов литературного кружка были приглашены во Дворец Пионеров для участия во втором туре Олимпиады. Второе сочинение было полной импровизацией и писалось на месте, в огромных залах Дворца. Наташа писала на тему из творчества Твардовского: «Я жил, я был, за все на свете я отвечаю головой». Не было спасительной справочной литературы, на помощь могла прийти только своя, полная цитатной «мешанины» голова. Наташа запомнила, как Алексей Михайлович ходил между рядами с кажущимся бесстрастным лицом. Но когда он приближался к каждому, было видно, как он переживает за них.

В мае участников Олимпиады из литературного кружка вместе с Лией Евсеевной пригласили во Дворец Пионеров. У Наташи было впечатление, что все уже что-то знали, но ей не говорили. Это вызывало у нее ощущение некоторой нервозности. Они сидели в огромном актовом зале, погас свет, какие-то важные партийные и комсомольские представители города сообщили им, что в этом году в литературной Олимпиаде приняли участие пять тысяч старшеклассников, что на столько-то больше, чем в предыдущем году. Они еще долго говорили что-то в этом роде. Ну, а после них на сцену вышли знакомые и уже почти родные руководители клуба «Дерзание» и начали вручать дипломы победителям Олимпиады по литературе.

Перед вручением, Алексей Михайлович объяснил, что олимпиаду проводил Дворец Пионеров, а курировал ее филологический факультет Ленинградского университета. После этого он неожиданно сказал, что решением конкурсной комиссии впервые было принято решение выделить среди победителей Олимпиады одного человека – победителя победителей, а именно Наташу Каплан, и выдать ей особый диплом и ценный подарок в виде книги. Она не поверила своим ушам, но девочки начали ее поднимать с места, толкать на сцену, целовать и обнимать, тут уж они все «раскололись», а Наташа едва не потеряла сознание от застенчивости, но до сцены дошла. Она получила свой диплом и подарок – чудную книгу того времени: роман Галины Николаевой «Битва в пути». Алексей Михайлович очень искренне и тепло ее поздравил, но она, конечно, все еще пребывала в состоянии сомнамбулы даже на сцене.

Многомесячная работа Наташи над олимпиадным сочинением и неожиданный успех расшевелили в ее душе некие силы, дремавшие в ней до той поры. Она начала думать о вещах, о которых запрещала себе думать раньше усилием воли, а теперь – тем же усилием воли – разрешала. Более того, тогда же Наташа впервые начала писать серьезные стихи о внутренней трагедии советского человека, скованного постоянными запретами, о таких людях, как ее папа. Она осмыслила папин ночной рассказ, подслушанный ею ребенком, и поняла его по-новому. Если заключенный после перенесенных репрессий оставался жив, он не имел права разглашать тайну следствия и должен был благодарить режим за то, что его не расстреляли. В течение всех лет его отсутствия дома его жена и дети были обездолены и унижены, но они были обречены на молчание и клеймо позора, потому что боялись усугубить и без того тяжелое положение родного человека, находящегося на каторге.

Его здоровье было загублено, но он должен был молчать о причинах своего нездоровья, чтобы его вновь не сочли изменником родины, тем более что со временем его реабилитировали. Папа и представить себе не мог, что он являлся героем некоторых из ее очерков. Она писала и о своем собственном горьком опыте обид от детского и взрослого антисемитизма, обрушенного на нее в раннем детстве, когда они жили в старой квартире. Для себя она перефразировала слова из старого стихотворения Ильи Эренбурга: «Не слышать, не помнить, что с нами в жизни случилось». Для нее это звучало так: «Все слышать, все помнить, что с нами в жизни случилось».

Она писала только «в ящик», тщательно скрывая от всех самый факт своего писательства. Она обожала толстые блокноты в клеточку и аккуратно записывала туда свои наблюдения. Даже Лия Евсеевна и самые близкие подруги знали лишь о ее «стихах к случаю» – ко дню рождения самой «Главной Матери» или кого-нибудь из членов кружка. Тем не менее, она, вероятно, не сознавая этого, хотела, чтобы ее тайное творчество стало достоянием хотя бы избранных читателей. Поэтому она нашла себе шутливый псевдоним «Задумчивый Кенгуру», взятый из одного из романов Ремарка, и стала ежедневно писать короткие очерки. Она так и назвала их «Очерки Задумчивого Кенгуру». Привычка записывать свои повседневные впечатления закрепилась даже летом на отдыхе.

В июне, после окончания девятого класса, Лия Евсеевна повезла свой литературный кружок в Пушкинские Горы. Там Наташины записи прервались: жизнь была такой яркой и насыщенной, что с трудом находилось время на сон. Девчонки ездили по пушкинским местам, читали стихи поэта, сидели на памятных скамеечках, любовались знаменитым прудом и мечтали без конца. В Лии Евсеевне обнаружились новые таланты – руководителя и «интенданта»: она без устали пересчитывала своих шестнадцать шестнадцатилетних подопечных, чтобы никого не потерять, и при этом умудрялась безбедно содержать их на протяжении всего срока их поездки. Она умело распоряжалась выделенными им денежными средствами, раскладывала их по конвертикам и пересчитывала по вечерам, пока девочки читали стихи перед сном.

После возвращения из Пушкинских Гор, родители с Наташей поехали в Литву, в Друскининкай. Красота холодного Немана, быстрой речушки Ратничанки, литовских лесов развивали в девушке созерцательность, побуждали к литературному творчеству. Однако она настолько была полна впечатлениями и воспоминаниями о Пушкинских Горах, что не успокоилась, пока не написала подробный дневник поездки и, вернувшись осенью с родителями из Литвы, не подарила его своей любимой учительнице. Сохранился и Литовский дневник, через год к нему добавился второй, и так продолжалось до самого замужества Наташи, пока не прекратились ее безмятежные путешествия с родителями в чудесный город Друскининкай.

Эти путешествия в Литву были примечательны еще и тем, что все время пребывания в Друскининкае Наташа переписывалась со своей лучшей подругой, Наташей Ковалевой. Девушки подружились внезапно, перед самым окончанием девятого класса, когда Лия Евсеевна пригласила весь литературный кружок к себе домой, на 16-летие своей дочери. До этого события две Наташи встречались на заседаниях кружка, всегда приветливо улыбались друг другу, о чем-то разговаривали, но героине нашего повествования не хотелось выделять дочку учительницы, чтобы ее не заподозрили в подхалимаже. Тем более что та близко дружила с девочкой из своего класса – красавицей и умницей Леной Львович. Однако день рождения Наташи Ковалевой внес изменения в их отношения.

Все сидели за большим круглым столом, что-то ели, пили чай и отвечали на поставленный Главной Матерью вопрос: что каждый ценит в себе больше всего. Обстановка была такой доверительной, а ответы такими искренними, что заставили многих посмотреть друг на друга иными глазами. Вот тогда-то две Наташи и подружились. Одновременно был создан и «пятиугольник»: Дина, Лида, Лена и две Наташи. Этому «созвездию» подруг были присвоены имя и фамилия – Налидин Ковальвович. Имя – по первым слогам имен Наташи, Лиды и Дины, а фамилия – из составных частей двух фамилий: Ковалева и Львович.

Однако внутри этого «пятиугольника» девочки дружили и парами. Две Наташи, по образу и подобию своих мам, готовясь в долгий жизненный путь, словно подрастающие птенцы, учились вставать на крыло: они переписывали любимые стихи в симпатичные блокнотики, разыскивали новые стихи, передавали их друг другу, читали их вслух, радовались их звучанию. Они словно предвидели, что их путь тоже будет трудным, и заготавливали заранее духовный материал, который будет поддерживать их в жизни. Долгие часы девочки проводили вместе, разговаривали, удивлялись редкому взаимопониманию. Вскоре после дня рождения в доме Лии Евсеевны, наступили летние каникулы, освободилось время для прогулок по любимым паркам: Лесотехническому парку и Сосновке. Две Наташи проводили длинные, светлые июньские дни на свежем воздухе и не могли наговориться.

Их радовали одни и те же книги. Так, они долго «обхаживали» в книжном магазине «Историю импрессионизма» Джона Ревалда – как когда-то в детстве маленькая Наташа «обхаживала» книжку Маршака. На этот раз книга, в самом деле, была дорогая, но они наскребли денег на одну книгу на двоих. И потом держали ее у себя дома по очереди, с удовольствием читали ее и рассматривали иллюстрации. Обе они обожали роман Эльзы Триоле «Анна-Мария», но он почему-то мистическим образом пропадал у них из дому. Обе плакали над романом «Убить пересмешника» Харпер Ли, и до сих пор этот роман не оставляет их равнодушными. Обе по много раз перечитывали «Любимую улицу» Фриды Вигдоровой.

Однажды они поехали погулять по Невскому проспекту, потом зашли в кафе «Лакомка», которое располагалось тогда на Садовой улице. Там они заказали крошечные пирожные, птифуры, и попробовали горячий шоколад. Когда они возвращались домой из центра города на свою Выборгскую сторону, их мысли достигли такого созвучия, что, выходя из трамвая, они хором запели: «Умер птифурчик и больше нет его,/ умер птифурчик, не оставив ничего…» – на мелодию «Траурного марша» Шопена. Они ездили на Кировские острова и катались там на лодке. Все было впервые, и они удивлялись, как же так случилось, что прошел целый год прежде, чем они увидели, как духовно близки они и интересны друг другу.

Однако в июле судьба в образе родителей разлучила двух подруг: Наташу Ковалеву папа с мамой увезли отдыхать в Эстонию, в город Эльва, а нашу Наташу – в Литву, в город Друскининкай. Вот тут-то и началась их переписка, сравнимая с романом в письмах. Девушки отдыхали в своей любимой Прибалтике, но каждый день писали друг дружке длиннейшие письма, подробно описывая в них все детали своей жизни. Стоило одной из них забыться и не послать письмо, как тут же из дружественной республики приходила телеграмма с выразительным текстом: «Беспокоюсь молчанием. Глазастик». Так одна Наташа называла другую, позаимствовав это имя из романа Харпер Ли.

Их обеих тревожили не только умозрительные проблемы. Как раз в то самое первое лето их дружбы им исполнилось по 16 лет – это был возраст получения паспорта. А, значит, им следовало решить, какую национальность записать в паспорте. Для Наташи Каплан подобной дилеммы не существовало, а вот Наташе Ковалевой стоило подумать, чью национальность предпочесть: папину или мамину? Конечно, из благородства она хотела записать в пятой графе «еврейка», но все ее отговаривали, включая, конечно, и вторую Наташу. Они подолгу обсуждали все «отягчающие обстоятельства» подобного выбора. Наконец, Наташа Ковалева сдалась с очень любопытной формулировкой: «Хорошо, я запишусь русской. Но только для того, чтобы было кому носить тебе в тюрьму передачи». Настолько обе они в юности были уверены, что судьба каждого еврея рано или поздно сидеть в тюрьме.

Эта всепоглощающая дружба продолжалась до окончания одиннадцатого класса. Счастлив человек, который познает в юном возрасте, на пороге трудной жизни, подобную юношескую дружбу. Дружба такого накала не может быть вечной, потому что она требует всего времени, всего человека. После окончания школы судьба, уже в собственном образе, несколько развела подруг, но воспоминания об этой юношеской дружбе в течение долгих десятилетий грели их души. На закате лет эта дружба свела их вновь, в Израиле.

Десятый и одиннадцатый классы были продолжением счастливого существования Наташи в литературном кружке. Общение с преподавателями других гуманитарных наук – английского языка и истории было тоже великолепным. Особенно много радостных впечатлений приносила Регина Павловна, которая преподавал историю намного глубже, чем полагалось в школах, а ребята ценили этот факт весьма поверхностно и бесились на ее уроках, как и на всех остальных. Тогда она садилась на стул около учительского стола, бессильно зажимала уши руками и в ужасе говорила: «Ну, что это такое? С вами же совершенно нельзя общаться». После этого всем становилось стыдно, ведь она их, разбойников, уважала, называла на «Вы», и лишь в личных разговорах, в знак доверия, переходила на «ты». На самом деле, они ее очень любили и дальше сидели тихо, не проронив не звука.

Однако они не могли терпеть учителя обществоведения, Михаила Исааковича, который свято верил в сообщаемые им истины и при этом брызгал слюной так, что она долетала до третьей парты. Наташе с ее подругой Таней Фридман приходилось пересаживаться со своей второй парты на Камчатку, а там невозможно было не болтать. Михаил Исаакович требовал у них дневники и на каждом уроке записывал туда дисциплинарные замечания, а в конце полугодий ставил каждой не выше удовлетворительной оценки. Зная об их литературных успехах, он старался уязвить любимую всеми Лию Евсеевну: «А ваши-то, кружковцы, у меня в хулиганках и троечницах ходят!»

Как ни удивительно это покажется, но Наташе удалось достичь довольно гармоничного сосуществования с учителями математики. Ситуация стала особенно приятной после прихода в их школу Ирины Карловны Шур, которая увидела сразу, что Наташа понимает ее объяснения и в классе работает хорошо, но математиком ни при каких обстоятельствах не станет. Поэтому, обходя каждого ученика при проверке домашних заданий, Ирина Карловна была удивительно либеральна к пустотам в ее тетрадках. И оказалась права: впоследствии Наташа вполне благополучно справилась с выпускными экзаменами по алгебре и геометрии.

А вот достичь подобной гармонии с учителями химии, электротехники, астрономии и физкультуры Наташе не удавалось. С учителями этих предметов постоянно возникали какие-либо эксцессы. Особенно серьёзными были конфликты с учителем электротехники, Владимиром Абрамовичем, или, как они с Таней называли его, рыжим физиком. Чисто внешне он был вполне симпатичным мужчиной и не вызывал антипатии, но совершенно не умел объяснять свой предмет. От этого Наташа тупела, тыкала наконечниками цепей куда попало и всегда не туда. Они оставались с Таней после уроков и старательно, но безуспешно, тренировались. Тем не менее, школьные проблемы не омрачали Наташину внутреннюю жизнь. Она продолжала с упоением посещать литературный кружок, готовить для него доклады и сообщения, участвовать в диспутах и олимпиадах. И, конечно, писать ежедневные очерки.

Настал момент, когда ей захотелось узнать мнение знающего человека о своих писаниях. И однажды такая возможность ей представилась. Дело в том, что периодически Лия Евсеевна приглашала ее в гости для знакомства с интересными людьми, посещавшими их дом. В тот раз к ним пришли супруги – Руфь Александровна Зернова, известная писательница, Илья Захарович Серман, литературовед, исследователь русской литературы, и их дочь Ниночка. Лия Евсеевна дружила с Руфью Александровной и называла ее ласково Руней, поэтому Наташа, не ломаясь, протянула ей свой толстый блокнот, а Лия Евсеевна попросила ее оценить Наташины очерки с профессиональной точки зрения. Через некоторое время Лия Евсеевна вернула Наташин блокнот с запиской от Руфи Александровны. В записке было написано: «Милая Наташка, мне кажется, что ты похожа на Анну Франк, хотя ты чуть старше ее. Так раз уж ты осталась жива – работай. Раз уж тебе так повезло, что ты осталась жива. Р.»

Наташу не удивило, что хотя Руфь Александровна знала, что она родилась после войны, она писала о ней так, как будто она, как и Анна Франк, пережила Катастрофу. Сама она тоже всегда жила с тем же ощущением. Вероятно, это ощущение ей удалось передать в своих очерках Задумчивого Кенгуру.

По совету писательницы, Наташа продолжала писать, но всегда «в ящик». Она показывала свой блокнот только самым «проверенным» людям. Однако невозможно вечно прятаться – человеку пишущему нужен читатель. Поэтому со временем она стала писать все меньше и направила свою творческую энергию в иное русло, в литературоведение – исследование английской литературы. Оно не требовало обнажения ее политических взглядов, поэтому было прекрасной заменой собственного творчества – конечно, до поры до времени, особенно пока подрастали дети. Однако в какой-то момент желание писать свое сдавило горло с такой силой, что никакое литературоведение не могло его больше заменить. Это случилось в Израиле, спустя несколько десятилетий, но до этого еще надо было дожить.

А тогда, в шестидесятых, семидесятых и даже восьмидесятых годах Наташа жила во «внутренней эмиграции». Это звучит намного приятнее, чем сказать, что ее семья и друзья были двуличными – просто они скрывали свои истинные взгляды, не были откровенны с окружающими по квартире, по дому, по школе, по работе. Они были откровенны и открыты только с родными в семье и самыми близкими друзьями. Для Наташиной семьи это был образ жизни в течение нескольких поколений.

Когда росла Фирочка, она тоже должна была скрывать свои истинные взгляды. Она никогда не участвовала в молодежных организациях, не была комсомолкой. И тут причина была не только в ее «буржуазном происхождении». Если бы она захотела, то своим активным участием в субботниках и других общественных мероприятиях, она добилась бы «почетного» права вступить в комсомол. Когда Наташа дотошно спрашивала ее о причинах, мама коротко отвечала ей: «Не хотела».

Сане было труднее, чем Фирочке, скрывать свои взгляды от друзей по работе, поскольку он был человеком более эмоциональным, прямым, а временами и импульсивным. Однако с возрастом он изменился, стал более молчаливым. Ему помогало и то, что специфика его работы требовала сосредоточенности исключительно на рабочих темах. Поэтому все они: включая Илюшу и Наташу, жили по лозунгу своей семьи: «Говорить на работе только о работе, говорить в школе только о школе, говорить в институте только об институте». Это выглядело естественно в глазах других людей, возможно, они считали их скучными или карьеристами, но, по крайней мере, ни у кого не возникало подозрений, что они, не приведи господь, антисоветчики.

* * *

Антисоветчиками они, конечно, не были и ни в каких акциях не участвовали. Более того, обоим детям было строго-настрого запрещено рассказывать политические анекдоты и в институте, и в школе. «Детки» были уже взрослые, Илюша, вообще, уже был близок к окончанию института, так что родительские увещания влияли на него не слишком сильно. Однако урезонить разговорчивую Наташу было не менее сложно – она полюбила ежедневные встречи на большой перемене с несколькими подругами из литературного кружка, как раз рядом с «дворянским гнездом» – с учительской. Там девчонки обменивались последними анекдотами про Хрущева и хохотали до упаду. Анекдоты обычно приносила «на кончике хвоста» своей шикарной толстой косы веселая красавица черноокая Лена Львович. Учителя ходили мимо кружковцев и недовольно морщились, когда раскаты хохота превосходили все пределы дозволенного шума. Тогда они жаловались Лии Евсеевне, та выходила из учительской, спрашивала своих любимых болтушек, о чем шла речь, те послушно стихали на какое-то время, а она, незаметно для себя, слушала их анекдоты и разделяла их восторги.

Однако на заседаниях кружка они обсуждали серьезные, а временами и трагические темы, которые подбрасывала им жизнь. На одном из заседаний Лия Евсеевна рассказала им о процессе над поэтом Осипом Мандельштамом. Наташа знала наизусть несколько его стихотворений из маминой тетради и стихи, которые впервые услышала от Лии Евсеевны еще в девятом классе. Но это, написанное поэтом в 1932 году, «Мы живем, под собою не чуя страны», она не слышала никогда. Это стихотворение распространялось устно, заучивалось наизусть, или записывалось от руки и передавалось верным и проверенным людям, как это было принято на Руси испокон веку. Так и Пушкин распространял свои свободолюбивые стихи в эпоху царей Александра I и Николая I. Мандельштам не называл имени Сталина в своем стихотворении, но все понимали, какого именно «кремлевского горца» он высмеивал в нем. Догадался об этом и сам «горец». Расправа с поэтом была быстрой. Мандельштама арестовали и сослали в город Воронеж, а через несколько лет он умер, уже во второй ссылке, под Владивостоком, в возрасте всего 46 лет.

Судьба Мандельштама потрясла Наташу. Единственное, что отчасти смягчало ее гнев и боль, это давность события – «Это было еще при Сталине», – говорила она себе. «Тогда и не такое было возможно». Однако она ошибалась. На одном из последующих заседаний кружка Лия Евсеевна рассказала им о несостоявшемся судебном процессе над поэтом Борисом Пастернаком, совсем недавно, при правлении Хрущева. Поэта собирались судить за получение им Нобелевской премии за написание романа «Доктор Живаго». Процесс не состоялся не из-за сострадательности членов союза писателей, они-то как раз свое черное дело сделали – исключили великого русского писателя из своих рядов. Однако сам писатель не доставил им счастья судить себя их неправедным судом – он умер в 1960 году членом литературного фонда. Сохранилось стихотворение, которое также распространялось в списках, уже после его смерти («Нобелевская премия» Борис Пастернак»).

Тот факт, что роман впервые был опубликован за границей, определил его судьбу на родине поэта в последующие тридцать лет – «Доктор Живаго» был запрещен, но не забыт. Время от времени кто-нибудь отважный привозил экземпляр романа «из-за бугра» и давал друзьям почитать на одну ночь. В России его впервые опубликовали лишь в конце 80-х годов, когда на Западе давным-давно прочитали его. И только тридцать лет спустя после смерти Пастернака, в 1990 году, сын поэта получил разрешение на получение справки о том, что его отец был удостоен Нобелевской Премии.

Процессы над писателями были важной частью уроков, которые Наташа получила в литературном кружке. Однако она и не подозревала, какие уроки ее ожидают в ее собственной семье.

* * *

Однажды Наташа осталась дома одна. Папа с мамой ушли в театр. Обычно Наташа ходила вместе с ними, но в тот вечер она плохо себя чувствовала и Илюша пошел с ними вместо нее. Головная боль мешала ей читать, а телевизора тогда у них все еще не было. Наташа была уже старшеклассницей, и телевизоры в ту пору были почти в каждом доме. Но принципиальная Фирочка продолжала считать их поклонников «рабами двадцатого века» и сопротивлялась приобретению «врага интеллекта» изо всех сил. От нечего делать Наташа решила уже в который раз посмотреть семейные альбомы.

Они лежали в нижней, незастекленной части серванта. Она достала альбомы и увидела под ними старый конверт. Забыв о фотографиях и о родительском запрете не читать чужие письма, она приоткрыла конверт, но письма в нем не нашла. Там лежали документы. Так Наташа впервые увидела документы об аресте папы собственными глазами. До тех пор она знала об их существовании лишь из неясных слухов, из обрывков фраз, из смутных догадок. А сейчас они лежали прямо перед ней. Могла ли она не прочитать их?

Чтение этих документов произвело на Наташу глубокое впечатление. Она вдруг поняла, что папа был совсем юным на том далеком комсомольском собрании, возможно, тогда он был лишь немного старше, чем она сейчас. Она почувствовала гордость за папу, потому что уже и сама видела несправедливость, удушение живой мысли, преследование поэтов, художников и музыкантов, стремящихся к свободе. Теперь Наташе стало недостаточно внутреннего сопротивления, как у мамы, ей захотелось другого – активного протеста, как у папы. Она тоже хотела сказать свое: «Хрущев – диктатор», чтобы быть достойной дочерью своего отца. Но как и где она могла это осуществить?

* * *

Подобная возможность представилась ей. К этому времени Наташа уже намного лучше разбиралась в окружающем. Новые судебные процессы над художниками и поэтами, проходящие на излете «оттепели», способствовали ее быстрому созреванию. Особенно потряс ее судебный процесс над Иосифом Бродским. Бродский был ленинградцем, ровесником Илюши, и жил в центре города. В возрасте шестнадцати лет он начал писать стихи, которые распространялись обычным в России способом – в рукописном виде через доверенных людей. Все детали его питерской судьбы настолько хорошо известны, что нет смысла повторять их здесь. В реакции Наташи на судьбу поэта важно лишь понять, что она почувствовала зависть признанных поэтов, любимцев власти, в Союзе писателей к молодому гению. Они поспешили объявить его «тунеядцем», чтобы унизить и уничтожить его, или, на худой конец – сослать его подальше от Ленинграда.

Стихи Иосифа Наташа и ее подруги читали в еле различимых копиях. Ведь тогда не существовало еще копировальных машин – были обычные, довольно слабые, дающие не больше трех-четырех копий, пишущие машинки, которые работали со страшным шумом. Вот эти, третья или четвертая копия стихотворения Бродского и доставались осчастливленной Наташе на несколько часов для переписывания от руки или заучивания наизусть. Любопытно, знакома какая-либо другая страна в мире с этой системой чтения стихов отечественных поэтов?

Несомненно, система эта была также очень опасной. Особенно опасной она была для распространителя стихов. И все же кто-то очень мужественный – на работе, или у себя дома, печатал эти стихи, а потом, на свой страх и риск, давал почитать их проверенным людям, а они передавали дальше. Плохо пропечатанное стихотворение на измятом листке бумаги было документом советской эпохи в целом. Как глушилки по ночам. Как бульдозеры на выставках художников. Наташе было еще чему учиться…

Она читала его стихи, запоминала их наизусть с первого раза, поражалась их гениальности. При этом она никак не могла понять, почему поэта, человека пишущего, а значит работающего, считают тунеядцем? Как можно обвинять юношу с больным сердцем, которому был противопоказан физический труд, в том, что он «окололитературный трутень» и привлекать его к суду? И все же, несмотря на поддержку таких крупных личностей, как ее любимая Анна Ахматова, или с детства обожаемый Самуил Маршак, или композитор Дмитрий Шостакович, Иосифа Бродского осудили и сослали на пять лет в отдаленную деревушку под Архангельском. Этого Наташа вынести не могла. Как защитить поэта?

Сами собой сложились стихи. Хорошие или плохие – неважно, главное, что смысл их был понятен: она требует освободить поэта. Теперь надо было решить, что с ними делать – послать их в суд? Отправить на радио? Или хотя бы в газету? Она жаждала действия. «Наконец жизнь дает мне возможность сказать свое «нет», – думала девушка. «Пришел момент, когда я смогу на деле доказать, что я достойная дочь своего папы. Мне семнадцать лет, почти столько же, сколько было ему на том судьбоносном собрании, и я тоже комсомолка». И когда она уже написала стихотворение, но еще не послала его, ею вдруг овладело сомнение: «А может, посоветоваться с папой и мамой? Может быть, поговорить с Илюшей?»

Однако именно в этот период Илюша слегка отдалился от своей младшей сестры. Как молодой специалист, он уже работал в научно-исследовательском институте, где-то пропадал по вечерам и, кажется, даже собирался жениться. «Я тоже, как Илюша, должна решать свои проблемы сама», подумала Наташа. «Мне надо быть более самостоятельной. Ведь папа не спрашивал у своих родителей разрешения, можно ли ему выступить на комсомольском собрании». И, несмотря на серьезность ситуации, фыркнула, а потом расхохоталась от абсурдности самого этого предположения.

Она вышла из дому и пошла по улице. В сумочке лежало письмо в редакцию и стихотворение. Наташа думала. Что делать? Как помочь Иосифу? На улице было холодно. Тротуары были покрыты недавно выпавшим снегом, он скрипел под ногами, и это отвлекало Наташу от размышлений. Когда ей становилось слишком холодно, она садилась в первый попавшийся автобус, ехала в неизвестном направлении, согревалась и вновь ходила по улицам. Она шла и шла, а снег скрипел и скрипел. Люди шли мимо, смеялись, говорили о чем-то своем, и это тоже мешало ей думать. Или так ей казалось.

Ей захотелось найти тихое закрытое место, и она решила поехать в свой любимый парк Челюскинцев, он всегда действовал на нее успокаивающе – высокие сосны, старинные ели создавали совершенно другой мир. И самое главное – там был дивный живой уголок, то самое тихое закрытое место, о котором она сейчас мечтала. На каждом дереве висели кормушки для белок, пушистые зверьки прыгали с ветки на ветку и ели орешки или кусочки сухого печенья прямо из рук посетителей. Птицы, в основном воробьи, конкурировали с белками и старались выхватить крошки прямо у них из-под носа.

Решено. В парке Наташа приведет свои мысли в порядок, там она окончательно поймет, что делать со стихами. Любимая музыка родного города отпугивала ее сейчас, казалась ей слишком праздничной для серьезных решений. Спокойные, даже пасторальные виды парка в этот решающий день ее жизни влекли ее больше торжественных городских пейзажей. Наташа с разочарованием поняла, что на этот раз ходьба по улицам не принесла ей успокоения.

Она села в трамвай и поехала по направлению к дому. Вышла из трамвая около парка, купила в киоске около входа немного орешков и семечек для белок и птиц. В парке было пустынно. Время было уже послеобеденное. Детишек из детского сада, которые всегда гуляли в этом парке, давно забрали обедать и спать. Парк как будто ждал только ее. Царила мертвая тишина. Наташа пошла по центральной дорожке по направлению к живому уголку. Там на деревьях висели деревянные гнезда для птиц и кормушки для белок. Она любила стоять там без движения и наблюдать за маленькими зверьками с пушистыми хвостиками.

Она вынула несколько орешков из пакетика и один очистила для себя – она тоже проголодалась. Она приблизилась к кормушкам и уже предвкушала радость от кормления белок. Она подошла вплотную и чуть не подавилась орехом. Под кормушкой она увидела красное пятно. И еще одно. И еще. Весь снег был в кровавых пятнах. А под высоким стволом сосны лежало тельце убитой белки. Неподалеку еще одно. Она огляделась – весь живой уголок был усеян трупиками белок. А вот и гильза, оставшаяся от стрельбы. Кто-то убил всех белок. От безделья. От жестокости. Кто знает, почему. Теперь она поняла, почему в парке стояла такая мертвая тишина. Птицы улетели отсюда. Испугались, наверное, что расстреляют и их. Некоторое время Наташа стояла в ужасе. «Так и меня расстреляют», – подумала она вдруг. «Кто знает, где убийца и что он еще замышляет».

Как безумная, она побежала домой. Взлетела на свой четвертый этаж, открыла дверь и упала в кресло. «Да, и со мной будет то же самое. Может быть, меня ждет не смерть, а психиатрическая больница или тюрьма. Уколы, доводящие до безумия, или побои на допросах. Именно так и будет, если я пошлю свое стихотворение». «А что будет с родителями и Илюшей?» – эта мысль обожгла ее. Ей не хотелось расставаться со свободной жизнью. Не хотелось подвергать опасности родных. «За что им опять страдать после всего, что они уже пережили?» Ей вдруг стало жарко, все тело покрылось потом, она почти потеряла сознание. Перед глазами стояла страшная картина белого пушистого снега, покрытого кровавыми пятнами.

«С моим стихотворением или без него, Бродского все равно уже приговорили к пяти годам ссылки. Чего стоят мои стихи, если люди влиятельнее меня не смогли изменить решение суда?» И Наташа сожгла свое стихотворение, потому что боялась, что передумает. «Хорошо нам сидеть на заседаниях литературного кружка и читать свободолюбивые стихи. Но выбрать смерть, когда я жива? И в особенности для родителей? Нет!» И Наташа сдалась. Это была настоящая капитуляция, она стыдилась своего поступка и ничего не рассказала о нем ни родителям, ни брату.

Конечно, отказ от активного действия не был для нее отказом от инакомыслия. Просто в тот поворотный для своего развития день Наташа поняла, что она уже никогда не сможет участвовать в открытых антиправительственных акциях, ни групповых, ни единоличных. Она всегда будет беречь дар жизни, которым наградили ее папа с мамой после окончания Великой Отечественной Войны. Сохраненный в блокаду Илюша и она, рожденная после войны, были обязаны сохранить свою жизнь и передать ее дальше, своим детям. Поэтому для ее писательства отныне будет лишь один приемлемый путь – в «ящик», во внутреннюю эмиграцию. Так Наташа решила для себя в свои семнадцать лет. Кто хочет, может кинуть в нее камень.

Однако не все были такими слабовольными, и общественное давление на правительство и внутри страны, и из-за границы было столь сильным, что Бродского освободили раньше времени. При этом идеологическое давление на освобожденного поэта внутри страны оставалось невыносимым, и в 1972 году он был вынужден покинуть Россию. К этому времени Наташа была уже замужней женщиной, мамой двухлетней дочки и старалась держаться подальше от политики. По крайней мере, чисто внешне. То, что она писала в толстых тетрадях за своим стареньким, еще университетским секретером, знали только эти тетради. Тем не менее, еще через год она наложила на себя полный запрет на писание стихов, считая, что они неизбежно приведут ее к открытой крамоле. Это произошло после того, как она нашла записку, которую написала себе сама в возрасте семнадцати лет и которую должна была прочитать в свой двадцать пятый день рождения: «Ну что? Ты повзрослела? Стала пошлой, как все? Стихов больше не пиши. Теперь у тебя нет на это права». И осталась только проза.

Зато она продолжала искать и переписывать старым способом, от руки, стихи любимых и запрещенных поэтов. На этот раз она с трудом добыла стихотворение Клячкина, написанное по случаю изгнания Бродского из страны. Оно было написано как бы от имени самого Иосифа и долго приписывалось ему самому: «Я прощаюсь со страной, где / Прожил жизнь, не знаю сам чью…»

Это трагическое стихотворение помогло единомышленникам Наташи выжить в атмосфере лжи и насилия. Они любили Россию и ненавидели ее, и не было у них сил ни покинуть ее, ни продолжать жить в ней. Но жить было нужно, ведь почти у всех у них к тому времени уже были дети.

Судебный процесс над Бродским был личным провалом Наташи. Это был одновременно и провал незрелой советской демократии, задохнувшейся раньше, чем она успела родиться в эпоху короткой «оттепели».

* * *

И все же почему именно поэзия играла такую важную роль в духовной жизни Фирочки и Катюши? Почему Фирочка переписывала стихи в свою тетрадь и читала их в трудные моменты жизни? Почему она считала, что ее тетрадь со стихами станет мостиком, который лучше всего соединит ее с подрастающей дочерью?

В атмосфере официального искусства, прославляющего власть и ее вождей, честный человек мог выжить только, если у него была богатая внутренняя жизнь. Русская поэзия была богатейшим источником, который утолял эту неистребимую внутреннюю жажду. Поэт в России всегда был властителем дум, выразителем самых тайных чаяний народа. Жизнь Фирочки проходила под грохот лозунгов и меняющихся событий, но неизменной и верной себе оставалась лишь русская поэзия. Уходили и погибали поэты, но оставались их стихи. Рождались и преследовались новые поэты, и никогда они не бывали пророками в своем отечестве. Надо было успеть записать их стихи в тетрадь и сохранить их в укромном месте.

Поэтому тетрадь со стихами, которую Фирочка дала дочери в тот трудный для них обеих жизненный период, была для Наташи важнейшим средством для выживания и самым коротким способом знакомства со своей мамой. Девушка смогла увидеть ее повзрослевшими глазами и понять ее чувствами более зрелого человека.

Чтение стихов, которое в любой другой стране считается делом обычным, сродни чтению прозы или слушанию музыки, в России тех лет наполнялось дополнительными, острыми ощущениями запретности, аполитичности и опасности. Они вызывали невыразимое счастье у членов литературного кружка, когда стихи читала их любимая учительница Лия Евсеевна Ковалева. Поэтому так близки стали друг другу две Наташи, что обе получили это достояние от своих мам. А в ту пору было, что читать, и было, за что преследовать, молодую плеяду поэтов «шестидесятников». Поэтому и у Фирочки появилось нечто, чему она могла учиться у Наташи и ее подруг.

Однако, кроме поэзии «шестидесятников», в ту пору появилось еще одно удивительное художественное явление – «бардовское» пение. Оно приобрело особое значение для современников. В оригинале слово «бард» означает странствующий поэт и певец у кельтов, которые жили на территории современных Ирландии, Уэльса и Шотландии. Обычно они пели и декламировали стихи в сопровождении музыкальных инструментов. Это были песни о героях, о свободе, о любви. В Древней Руси этот жанр был также распространен. И вдруг в 60-е годы двадцатого века жанр «бардовской» песни стал неотделимой частью повседневной жизни. Почему?

Действительно, период «оттепели» принес ощущение относительной свободы. Но только относительной. Обычно компании собирались на кухнях, накрывали телефон подушкой, чтобы затруднить прослушивание, и под гитару пели свои любимые бардовские песни, стараясь не повышать голос. Самым распространенным музыкальным инструментом стала гитара. В подъездах, во дворах на скамейках, в парках сидели молодежные компании и под звуки гитары пели песни. Мелодии были простыми, почти примитивными. Важны были слова, их было легче запомнить при помощи непритязательной мелодии, а потом передать другим людям.

Бардовская поэзия стала эпосом нескольких десятилетий. Она была и осталась истинной поэзией. Она дала возможность своим современникам вдохнуть чистый воздух, который был под запретом. И это был способ самовыражения для людей того времени и их поисков сторонников. Кто же еще, как ни Лия Евсеевна принесла в их кружок бардовскую песню. Девочки уже привыкли к тому, что в конце каждого заседания кружка, после диспутов, докладов, чтения стихов и прозы, она пела им романсы и арии. Репертуар ее обычно бывал классическим. Но однажды, после поездки в Москву, она спела им нечто, непохожее ни на что другое: «Песенку о веселом барабанщике», и «Не верьте пехоте». Так в их жизнь вошел Булат Окуджава.

Следующим был Александр Галич. Его песни были записаны в странной форме – на рентгеновском снимке. Слегка хриплый голос поэта пел об облаках, плывущих в «милый» край – в Колыму, где герой провел двадцать лет своей жизни. В других песнях он пел о военных ошибках, о ненужных потерях. Но были у него и озорные песни, и они самозабвенно пели и про «Леночку», и про «Гражданку Парамонову», ведь они были еще подростками, и радость жизни била в них ключом.

* * *

Семья Сани и Фирочки выстояла и в трагических условиях войны, и в трудных условиях мира. Они отдавали должное «бардовской песне». Но на своих традиционных семейных встречах Фирочка и Риточка, уже вдвоем, без их любимой Катюши, продолжали исполнять романсы из своего привычного классического репертуара: «Не искушай меня без нужды», «Нет, не тебя так пылко я люблю» и многие другие. После них солировал Левушка, он всегда начинал с «Журавлей», все затихали и слушали его пение с размягченными, задумчивыми лицами. Но в последнее время сестры полюбили и романс на слова Плещеева: «еще просит сердце света и тепла». Эти удивительные люди смотрели в будущее, как обычно, с оптимизмом. Они верили, что после короткой хрущевской «оттепели» придет настоящая весна.

Восьмая глава. Первый год жизни

Лето 1964 года оказалось для Наташи горячим. Сдача выпускных экзаменов по всем предметам, последний школьный бал, прощание с учителями, ночь с одноклассниками на Неве в автобусе под проливным дождем – не удалось даже разглядеть разведенные мосты сквозь его сплошную сетку. Водитель постоял на Стрелке Васильевского острова, подождал, не прекратится ли дождь, и пришлось ему развезти их всех по домам в том же автобусе. А на следующий день состоялась встреча в доме у Лии Евсеевны – там они прощались со своим любимым кружком. Нет, ненадолго, им предстояла скорая встреча, ведь она обещала консультировать их по литературе при подготовке к экзаменам в вуз. Но постоянные встречи кружка с поздними посиделками, жаркими диспутами, а под конец пением и игрой Лии Евсеевны на пианино закончились навсегда. А впереди их ждали новые экзамены, на этот раз вступительные – в университет.

Ленинградский Государственный университет был тем вожделенным местом, попасть в которое Наташа стремилась всей душой. Он был в те годы единственным университетом в огромном городе и пользовался заслуженной славой лучшего учебного заведения, но одновременно и самого… антисемитского. Умом Наташа знала, что обе характеристики верны, но, по молодости, была и еще долго оставалась максималисткой и оптимисткой – учиться надо только у лучших профессоров, а с антисемитизмом она была знакома с детства, и легкомысленно надеялась, что и сейчас как-нибудь справится.

Ведь всего два года назад она участвовала в городской Олимпиаде по литературе и удостоилась звания Победителя Победителей среди пяти тысяч участников. Не может быть, рассуждала она, что университет, который организовал Олимпиаду с помощью Дворца Пионеров, и так поощрил тогда ее достижения, вдруг поведет себя сейчас, как какой-нибудь заброшенный матерью, голодный и несчастный Валерка с их старого двора. Не может быть, чтобы антисемитизм, явление низменное и далекое от культуры, проникло в государственное учреждение такого масштаба! Конечно, оно с радостью распахнет перед ней свои двери – главное, ей самой не подкачать и показать себя с лучшей стороны. И она полностью погрузилась в подготовку к экзаменам. Саня и Фирочка видели ее решимость и не хотели ей мешать. Но на душе у них было неспокойно.

Наташа окончательно решила выбрать отделение английского языка и английской литературы, чтобы в будущем ей пришлось как можно меньше высказывать свои собственные взгляды на происходящие события. Процесс над Бродским научил ее держаться подальше от проблем современности и продиктовал выбор зарубежного отделения филфака. Ведь выпускники русского отделения, в особенности литературоведы, должны были в дальнейшем писать статьи о советской литературе и неминуемо касаться острых политических вопросов.

Когда она дала понять родителям, что движет ее выбором, и почему, на самом деле, она уходит от любимой ею русской литературы, они рассказали ей, что покойная Катенька в сороковых годах сделала то же самое и по той же причине. Правда, до статуса литературоведа ей «дорасти» так и не удалось, по понятным причинам. Подумав, Фирочка добавила, что и сама она, только еще раньше, в тридцатых годах, хотя и было у нее сильное увлечение литературой и явно выраженный талант к поэзии, сделала свой профессиональный выбор в пользу химии, чтобы держаться подальше от идеологии.

Ну, времена меняются, ты у нас всего добьешься, Наташенька. И родители посмотрели друг на дружку грустным, понимающим взглядом.

Наташе предстояло сдать четыре экзамена: письменное сочинение, устный экзамен по русской литературе и русскому языку, экзамен по истории СССР и английский язык. Конечно, она прекрасно знала весь полагающийся материал и намного больше его, но она была очень требовательна к себе и считала, что если она не приложит все усилия по подготовке к экзаменам, то это обязательно скажется на результатах их сдачи. Да и Фирочка всегда говорила дочери: «Поверь мне: все будет хорошо, но для этого обязательно надо пострадать».

И Наташа была готова «пострадать», то есть сидеть над учебниками дни и ночи, только бы поступить в университет. Больше всего она боялась сочинения, ведь там одна запятая, лишняя или недостающая, могла решить ее судьбу. Наташа была убеждена, что приемная комиссия проявит предельную объективность при проверке сочинений, потому что на общем собрании им сообщили, что сочинения будут безымянными, под номерами и девизами, имена экзаменующихся будут находиться в закрытых конвертах, которые откроют только после проверки сочинений.

Поддержка родителей, их вера в ее способности были важны для Наташи. Как всякий молодой человек, она периодически сомневалась в своих силах, но надежный и любящий «тыл», ее верные папа с мамой, были всегда рядом. Хотя они и очень устали за год и нуждались в отдыхе, в то лето, они не поехали отдыхать в свой любимый Друскининкай. Они вышли в очередной отпуск и остались с нею в городе, чтобы постоянно поддерживать свою дочь. Стыдно сказать, но продолжительные занятия, иногда в течение целого дня, вызывали у Наташи сильнейшее чувство голода. Каждое утро Саня ходил в магазин и возвращался оттуда с большими сумками, полными продуктов. Затем они с Фирочкой служили свою «вахту» на кухне ради прожорливой дочери, которая постоянно что-нибудь жевала, а каждые два-три часа «официально» выходила на кухню, чтобы съесть что-то посущественнее. Несмотря на все это, Наташа похудела за тот август почти вдвое, чему была очень рада.

Накануне сдачи экзаменов Наташа начала писать нечто вроде самиздатовской повести под названием «Первый год жизни». Она делала эти записи по датам. Ниже приводится одна из первых цитат этой повести.

31 июля 1964 года: «Завтра начнется суровый месяц – новые экзамены. Я боюсь. Конечно, я готова, но все-таки – университет! И 30 человек на место!» (на самом деле, их было 38).

Наступил день сочинения. Абитуриентов разместили в огромном актовом зале, раздали чистые листы и объявили темы сочинений. К удивлению Наташи, они оказались вполне приемлемыми: «Мечта о лучшем будущем России в классической литературе XIX века», «Героика и лирика в поэме Маяковского «Хорошо» и «Мой любимый писатель». Наташа выбрала первую тему, быстро составила план и принялась за дело. Она сосредоточенно работала, не отрываясь, и не только справилась со всем в положенный срок, но даже успела проверить свое сочинение.

Домой она ехала с легким сердцем. Родители ждали ее с тревогой. Она коротко рассказала им о содержании своего сочинения, они от души порадовались за нее и, успокоенные, пошли гулять в парк Челюскинцев. После этого Наташа поехала к Лии Евсеевне. Вот другая цитата из ее Самиздата: «Я очень довольна своим сочинением. Редко, когда пишешь «напоказ», успеваешь столько обдумать. Я пересказала его Лии Евсеевне почти дословно, и она сказала, что я умею мыслить. Чего не бывает? Пойду гулять». Вечером пришли Илюша с Эллой. Вся семья сидела за круглым столом, они долго разговаривали и шутили, как прежде. Настроение у всех было замечательное. Уже около полуночи брат с женой ушли к себе домой, а родители и Наташа легли спать. В ту ночь Наташа спала спокойно.

На следующий день никто из членов литературного кружка еще не ждал результатов экзамена. Все абитуриентки вели обычный образ жизни и даже начали потихоньку готовиться к следующему устному экзамену по русскому языку и литературе. Однако, через день, утром, Наташа позвонила по телефону своим подругам, которые экзаменовались вместе с нею, но в параллельных потоках. Выяснилось, что результаты уже есть, и что всем им поставили одинаковую оценку – «двойку». Наташа торопливо позвонила в университет в приемную комиссию, чтобы узнать свою оценку за сочинение. Там она получила невнятный ответ: «Ваше сочинение пока не проверено. Возможно, результат будет вечером».

Из повести Наташи:

7.08.64: «Ближе к вечеру папа, как обычно в критических ситуациях, взял на себя неприятную миссию и сам поехал в университет, чтобы узнать, какую оценку поставили мне. Я не решилась это сделать сама – мне было страшно: ведь многие наши девочки получили «двойки». Я и так совсем размагнитилась: два дня ничего делать не могла. Мы с мамой ждали его дома. Часа через два с половиной он вернулся мрачнее тучи. На факультете ему сказали, что мне поставили «три». Вот тебе и «победитель»! Родители оба были в шоке. И все же пришлось мне бросить их в этом состоянии и отправиться к Лии Евсеевне: она решила собрать у себя немногих «уцелевших воинов», чтобы позаниматься с нами перед экзаменом по устной литературе. Пока я была у нее, удержалась от слез. Дома сходила с ума. Всю ночь не спала».

Той ночью Наташа приняла решение продолжить участие в экзаменационных испытаниях до конца. В конце концов, «тройка» не «двойка», а значит и не полный провал, и впереди ее ждали еще три экзамена. Как можно сходить с дистанции по собственной воле? Надо продолжать бороться за свое место изо всех сил, а не проявлять слабость после первой же неудачи. Приняв такое решение, она уснула под утро, и оставшиеся до экзамена дни посвятила серьезной подготовке.

Утром в день устного экзамена родители пожелали ей успеха, обняли и крепко поцеловали. Фирочка протянула ей плитку шоколада «Миньон» со словами: «Моя мамочка, светлая ей память, всегда давала мне шоколад перед экзаменом. Съешь его перед входом в экзаменационный зал, и голова будет работать хорошо. Ни пуха, ни пера, доченька». В университете она сделала все, как они сказали, съела шоколадку, действительно почувствовала прилив сил и вошла в зал. Около длинного стола сидели три экзаменатора, она подошла к ним, поздоровалась, взяла билет и села готовиться. На этот раз у нее не было надежды «прикрыться» под девизом или номером, как это было на сочинении. Ее еврейская физиономия, хотя и не такая уж ярко выраженная, была открыта взорам экзаменаторов, ее зачетная книжка не скрывала от них ее фамилию, а уж надеяться на их снисходительность и вообще не приходилось.

Тревога не покидала ее. И все же она на что-то надеялась. Ощущение было как перед боем, проиграть который было нельзя. Да и вопросы были простыми. Стыдно было «завалить» устный экзамен с такими вопросами, как «Лирические отступления и описание природы в романе Гоголя «Мертвые души» или «Образ Давыдова в романе Шолохова «Поднятая целина». Поэтому, даже добросовестно повторяя материал для ответа, Наташа замечала все, происходящее вокруг. А вокруг творились странные вещи. Вот что она написала потом в своей книге об этом экзамене.

9.08.64: «Сдавала сегодня экзамен по устной литературе и русскому языку. Вот картинка «с натуры»: перед экзаменаторами садится девочка. Она говорит: «Я – дочь Н.» (имя известного журналиста). Ее почти не слушают. Ей ставят «пять». За ней идет другая девочка: «Я – дочь М.» (имя известного писателя). Ей ставят «пять». Они не произносят вслух своих имен, их кричат их зачетные книжки. Следом за ними садится парень в солдатской форме. Он отвечает блестяще, с юмором, глубоко. Русский и литература переглядываются и ставят ему «четыре». Странно, что в такой обстановке я успеваю все это заметить. Возможно, я и не замечаю, просто бессознательно регистрирую все, что происходит здесь.

Наступает моя очередь. Я отвечаю хорошо. «Что же вы сочинение написали на „удовлетворительно“?» – сочувственно спрашивают меня экзаменаторы. Я не поддаюсь на их провокацию и не отвечаю. Я понимаю, что без двух потерянных баллов мне все равно не пройти, а инструкции выпить из меня кровь еще на один балл у них, очевидно, не было и получаю заслуженную «пятерку».

Они не посмели поставить Наташе более низкую оценку. Раньше, читая ее сочинение, члены приемной комиссии долго не размышляли прежде, чем поставить ей «удовлетворительно». Но вот так, в ее присутствии, прямо глядя ей в глаза после ее отличного ответа, они не смогли занизить ей отметку, хотя жестокости им было не занимать. Следует отметить, что, даже ставя ей «отлично», они почти не рисковали своей репутацией, потому что с «тройкой» за сочинение ее шансы быть принятой на филологический факультет Государственного университета были практически равны нулю. Понимала это и сама Наташа, но упрямо продолжала сражаться. «Что я глупее дочери писателя?», – спрашивала она себя. «Или дочери журналиста?» «Ты упряма, как ослица», – смеялись родители. И скромно добавляли: «Совсем, как мы сами». И тут уж хохотала вся троица.

«Я не отступлюсь. Я продолжу эту гонку. Университет будет моим. И мне неважно, как он относится ко мне. Важно только то, насколько я хочу в нем учиться».

Экзамены тем временем продолжались. На экзамене по истории СССР она снова блестяще знала материал и была в состоянии анализировать окружающее. В аудитории все было похоже по своему стилю на предыдущий экзамен: «блатные» получали отличные оценки, а остальные – как повезет. Существенная разница ощущалась в атмосфере в коридорах, поскольку конкурсная гонка приближалась к своему логическому концу. Число влиятельных мамаш, носящихся перед аудиториями, стало значительно выше. Они уже не стеснялись и громко сообщали, кому и сколько они дали в конверте. Сцены проходили одна омерзительнее другой. Наташа очень старалась сосредоточиться на материале и отвечать, как можно лучше, и получила заслуженную оценку «отлично». Однако из-за атмосферы всеобщего цинизма ей снова захотелось все бросить и не поступать в столь продажное учебное заведение.

Из Наташиных записей: