Моя сто девяностая школа

Один одногорбый и один двугорбый. Оба они важно ходили по вольеру, хвастая своими горбами, нахально задирая головы и степенно переставляя ноги.

Бобка Рабинович подошел вплотную к сетке вольера и показал верблюду язык. Верблюду это, конечно, не понравилось, и он плюнул в Бобку.

— Точь-в-точь дворник нашего дома, — сказал Бобка. — Он также плюется.

Рядом были размещены яки. Огромные, неуклюжие, волосатые, с большими головами и толстыми рогами. Они стояли в своих вольерах и сонными глазами смотрели на нас, не проявляя к нам никакого интереса.

А рядом бегала маленькая, худенькая антилопа.

Пробежав несколько кругов по вольеру, она останавливалась, потом, изящно изогнувшись, делала прыжок и убегала в открытую дверь своего помещения.

— Совсем как Танька Чиркина, — сказал Селиванов. — Так же скачет без толку.

Таня Чиркина немедленно обиделась.

— Любовь Аркадьевна! Селиванов обозвал меня антилопой.

— Я ее не обзывал, а только сказал, что она похожа на антилопу.

— Это не обидно, — сказала Любовь Аркадьевна, — антилопа — красивое, грациозное животное.

— А он сказал, что я так же скачу без толку…

— А ты не скачи без толку, — сказала Любовь Аркадьевна.

Мы перешли к обезьяньим клеткам.

Здесь было много народу, и все смеялись, глядя, как обезьяны кривляются, чешут головы и играют своими хвостами.

— Вот эта желто-зеленая очень похожа на мою двоюродную тетю, — сказал Боря Смирнов.

— Как тебе не стыдно сравнивать обезьяну со своей тетей! — сказала Любовь Аркадьевна.

— А чем я виноват, если она так же крутится перед зеркалом и строит рожи?

— Все равно нельзя.

Мы не поняли, почему нельзя, и пошли дальше.

Миновав клетку с птицами, в которой стоял на одной ноге марабу, безумно похожий на нашего преподавателя географии, мы подошли к огражденному барьером вольеру, в котором возились медведи. Павлуша Старицкий, чтобы лучше было видно, залез на барьер, но засмотрелся, потерял равновесие и упал в вольер.

Мы все в ужасе закричали, Любовь Аркадьевна заметалась возле барьера, тоже закричала, и служитель Зоосада, бородатый старик, со словами «вот, пожалуйста!» побежал куда-то.

Между тем большой черный медведь пошел к лежащему в страхе Павлуше.

Мы все замерли.

— Лежи и не двигайся! — кричала Любовь Аркадьевна.

— Не поднимайся! — кричали мы.

Медведь подошел к Старицкому, обнюхал его и положил на него свою лапу.

— Мама! — закричал Павел.

Но тут медведь увидел лежащую на земле закуску, оставил Павла и стал жевать булку. В этот момент из дверей помещения, находившегося в задней части вольера, вышел служитель и сказал:

— Ну, укротитель медведей, вставай, пока он тебя не съел вместе с булкой.

Павел поднялся и пытался улыбнуться, но у него из этого ничего не вышло. Он стоял и дрожал. А медведь с удивлением смотрел на него, а потом вдруг как рявкнет, и Павел опять упал на землю. Тут подошли еще два медведя и стали смотреть на Павла. Тогда служитель сказал им:

— А ну, пошли отсюда! — И все медведи разошлись кто куда.

Служитель взял Павла за руку и вывел через внутреннее помещение из вольера.

Павел появился возле нас сияющий, улыбающийся и гордый.

— И ничуть я не испугался, — сказал он. — Медведи как медведи. Очень спокойные и дисциплинированные.

А лежал я нарочно, чтобы они не видели моего лица и думали, что я тоже медведь.

Любовь Аркадьевна была бледная, у нее дрожали руки, и она даже не могла говорить. Но все-таки заговорила:

— Что бы я сказала твоим родителям? Что я повела детей в Зоопарк и там вашего сына загрыз медведь?

— Он бы меня не загрыз, — оказал Павел. — Он сам меня испугался. И вообще, еще минута — и, если бы не пришел сторож, я бы его загнал в клетку.

— А ну, герой, вставай в пару, — сказала Любовь Аркадьевна. — Пошли в школу. Больше смотреть зверей не будем, впечатлений более чем достаточно.

Мы шли в глубоком молчании. Я шел в паре со Старицким.

— Знаешь что? — сказал он шепотом мне. — Тебе я могу сказать правду: наверно, я совсем не герой, потому что я вообще думал, что я умер. Представляешь себе, если бы этот медведь меня кусанул! Видел, какие у него зубищи? Меня бы ему на один зуб хватило.

Но ты никому не рассказывай.

Урок на всю жизнь

Наша гимназия больше не называется гимназией, она теперь сто девяностая единая трудовая школа.

Собственно, ничего не изменилось, все осталось, как было, но на здании у дверей повесили доску с числом «190» и в учительской перестал появляться батюшка — преподаватель закона божьего. И еще вскоре отменили буквы ять, и с точкой, фиту и твердый знак.

Особенно нас всех обрадовала отмена ятя и фиты.

И еще у нас вместо директора Владимира Кирилловича появился заведующий школой Александр Августович. Директора мы видели не часто. Он больше сидел у себя в кабинете и вызывал нас к себе, а заведующий все время сновал по школе и появлялся во всех классах. С ним было как-то проще.

Мы учились писать, решали задачи о поезде, шедшем из города А в город Б, узнавали о том, что есть юг, север, восток, запад, что цветок состоит из лепестков, венчика, тычинок и пестика, пели хором на уроке пения «А и на горе мы пиво варили», приседали на уроках физкультуры и учили наизусть стихотворение Лермонтова «Белеет парус».

Рядом с нашим классом помещался первый класс, в котором учился стройный и, как мне казалось, очень красивый мальчик — Женя Россельс. Этот Женя был главнокомандующий первого класса. Он предводительствовал в войнах, которые первый класс вел с соседними.

Как происходили эти войны? Мальчики первого класса с дикими криками врывались на перемене в соседний класс, выбрасывали всех, кто находился в это время в классе, занимали все парты, водружали на шкафу свое знамя, на котором был нарисован череп, и никого не впускали в класс до звонка, из; вещавшего о конце перемены. Бывали жаркие драки. Многие ходили в синяках и царапинах. В боях особенно отличался лихой драчун, умевший точно рассчитать свой удар, мальчик Сережа Соболев. Он первым кидался на «врага», бесстрашно скакал через парты и не боялся испачкать свой костюм мелом и даже чернилами.

Во время одного такого боя, когда воины Россельса ворвались в наш класс, я остался сидеть на своей парте. На меня накинулся Сережа Соболев. Я встал и поднял вверх руки.

— Я сдаюсь! — сказал я. — Я хочу воевать вместе с вами, под командованием Жени Россельса.

Соболев подозвал Женю, и Женя сказал:

— Хорошо, мы берем тебя в свою армию, но ты будешь воевать с нами против своего класса.

— Согласен! — ответил я, счастливый оттого, что со мной говорит сам Россельс.

Прозвучал звонок. Россельсовцы убежали из класса, а я стоял за своей партой и сиял от радости.

— Предатель! — сказал Ермоша Штейдинг. — Продал нас за улыбку Россельса. Наплевал на честь класса, трус и подлюга! После уроков на площадке за школой будем тебя судить. Попробуй не прийти.

В класс вошла Елизавета Петровна. Была письменная работа по арифметике. У меня в глазах мелькали какие-то цифры, плюсы и минусы, но я ничего не соображал. Я не решил ни одной задачи. Я думал — зачем я сдался? Зачем я обещал Россельсу перейти к ним? Неужели меня так пленили прилизанный Женькин пробор и его сладенькая улыбка? Или я это сделал, потому что старший класс сильнее? Или еще почему?

И еще я думал, что скажет мой отец, узнав, что его сын предатель? Мой папа врач, но он был на фронте, и он не перенесет, что его сын предал своих товарищей. А узнает он обязательно. Папа почему-то всегда все узнает.

Кончился последний урок, но все мальчики задержались в классе.

— Пошли? — сказал Штейдинг.

— Я никуда не убегаю, — сказал я.

Штейдинг и Светлов взяли меня под руки, и все пошли на площадку старого разрушенного дома за школой. Там все мальчики встали вокруг меня.

В центр круга вышел Леня Селиванов и сказал:

— Володька — предатель. Это уже все знают, и доказывать тут нечего. Предлагаю объявить ему бойкот.

Ни мы, ни девчонки не должны с ним разговаривать целый месяц. Не отвечать на его вопросы, не заговаривать с ним, не здороваться, не прощаться. Он — не наш. Ясно?

— Ясно! — закричали все.

— А теперь дадим ему последнее слово.

— Говори, предатель! — сказал Юра Чиркин.

Что я мог сказать?

— Я виноват, — сказал я. — Я не знаю, почему я это сделал… Мне хотелось подружиться с Россельсом…

— Подлиза! — крикнул Женя Данюшевокий.

— Я не подлиза, но так уж получилось, — сказал я. — Мне обидно, что я так поступил. Но я не предатель. Я даю честное слово, что я не предатель. Хотите — бейте меня, но не объявляйте мне бойкот. Я не могу потерять своих товарищей даже на месяц.

Встаньте все в очередь, и пусть каждый меня ударит.

Хотите — в нос, хотите — в зубы, хотите — куда хотите. Я заслужил. А я докажу, что я не предатель и никогда ни на секунду не изменю вам!

— Примем его предложение? — спросил Селиванов. — Тогда становитесь в очередь.

Первым встал в очередь Штейдинг. Он. был самым сильным. Подойдя ко мне, он сказал:

— Сам предложил. Твоя идея. — И, размахнувшись, так дал мне по носу, что я до сих пор удивляюсь, как он не свернул мне его набок. Впрочем, если приглядеться внимательней, то можно заметить, что он у меня смотрит немного в сторону.

Третьим был самый маленький в классе Лева Каценеленбоген. Ему трудно было бить меня по лицу, и он стукнул меня ногой в живот. Это было очень больно и унизительно.

И тогда Леня Селиванов сказал:

— Хватит с него, ребята. Он уже получил.

— А как же мы? — спросил Олег Яковлев. — Мы же все еще не ударяли. Изменил он всем, а били только трое…

— Но трое били за всех. Видите же, он еле стоит, — сказал Леня. — Все. Ты получил то, что заслужил. А теперь — дай руку.

И все пожали мне руку.

Как я был счастлив! Как важно и как дорого было для меня это рукопожатие.

Больше я никогда не изменял своим товарищам.

Это был для меня урок на всю жизнь.

Инфлюэнца

Ура! Я заболел. Я очень люблю иногда болеть.

У меня инфлюэнца и температура тридцать семь и восемь. Пришел доктор Бухштаб, стукал меня по груди холодными пальцами, прикладывал ухо к моему сердцу, говорил, чтобы я не дышал, а сам сопел.

— Нужно лежать, — сказал он и прописал мне вкуснейшую микстуру.

Мама принесла ее в граненом флаконе с оранжевой крышечкой, похожей на капор. К флакону был прикреплен резинкой длинный хвост рецепта с нерусскими буквами.

Я не могу сказать, что я не любил ходить в школу.

Там были мои друзья, и почти каждый день я узнавал там от учителей что-нибудь новое и интересное, но каждый день ходить в школу — это все-таки слишком часто. И потому полежать дней пять-шесть в постели — это блаженство. Да еще зимой, когда на улице холодище. А дома топится печка, потрескивают поленья и ласковый огонь убаюкивает своим теплом.

Мама не спрашивает: «Почему ты не занимаешься? Приготовил ли ты уроки?» У нее совсем другой разговор, другие интересы: «Как ты себя чувствуешь, Володичка? Не болит у тебя головка? Может быть, ты что-нибудь хочешь?»

Мама покупает для меня в магазине черную икру, жарит вкуснейшую куриную котлетку и дает мне горячий чай с малиновым вареньем.

А папа тоже совсем другой. Он сидит возле моей постели и рассказывает боевые эпизоды из своей фронтовой жизни, как он чуть было не угодил в расположение пруссаков и как он учился ездить верхом.

А когда мама и папа уходят, я лежу и читаю увлекательную книжку Густава Эмара, и никто меня не тревожит. Хорошо иногда поболеть! Правда, немножко болит голова и чуть познабливает, но это можно терпеть.

Папа ушел на работу, а мама пошла в магазин чтото покупать к ужину. Я играл на кровати оловянными солдатиками. В это время на парадном раздался звонок, я вскочил с постели и босиком побежал открывать дверь.