1933
«Рожь отволновалась…»
Рожь отволновалась. Дым прошел. Налило зерно до половины. Колос мягок, но уже тяжел, И уже в нем запах есть овинный… 1933
Братья
Лет семнадцать тому назад Были малые мы ребятишки. Мы любили свой хутор, Свой сад. Свой колодец, Свой ельник и шишки. Нас отец, за ухватку любя, Называл не детьми, а сынами. Он сажал нас обапол себя И о жизни беседовал с нами. — Ну, сыны? Что, сыны? Как, сыны? — И сидели мы, выпятив груди, — Я с одной стороны, Брат с другой стороны, Как большие, женатые люди. Но в сарае своем по ночам Мы вдвоем засыпали несмело. Одинокий кузнечик сверчал, И горячее сено шумело… Мы, бывало, корзинки грибов, От дождя побелевших, носили. Ели желуди с наших дубов — В детстве вкусные желуди были!.. Лет семнадцать тому назад Мы друг друга любили и знали. Что ж ты, брат? Как ты, брат? Где ж ты, брат? На каком Беломорском канале? 1933
Новое озеро
Сползли подтеки красноватой глины По белым сваям, вбитым навсегда. II вот остановилась у плотины Пугливая весенняя вода. И вот уже гоняет волны ветер На только что затопленном лугу. И хутор со скворечней не заметил, Как очутился вдруг на берегу. Кругом поля ровней и ближе стали. В верховье где-то мостик всплыл худой, И лодка пробирается кустами, Дымя ольховой пылью над водой. А у сторожки, на бугре высоком, Подрублена береза, и давно Долбленое корытце светлым соком — Березовиком — до краев полно… Сидит старик с ведерком у обрыва, Как будто тридцать лет он здесь живет. — Что делаешь? — Взглянул неторопливо: — Пускаю, малец, рыбу на развод… Про паводок, про добрую погоду, Про все дела ведет охотно речь. И вкусно курит, сплевывая в воду, Которую приставлен он стеречь. И попросту собой доволен сторож, И все ему доступны чудеса: Понадобится — сделает озера, Понадобится — выстроит здесь город Иль вырастит зеленые леса. 1934
«Тревожно-грустное ржанье коня…»
Тревожно-грустное ржанье коня, Неясная близость спящего дома… Здесь и собаки не помнят меня И петухи поют незнакомо. Но пахнет, как в детстве, — вишневой корой, Хлевами, задворками и погребами, Болотцем, лягушечьей икрой, Пеньковой кострой И простывшей баней… 1934
Мужичок горбатый
Эту песню Филиппок Распевал когда-то: Жил на свете мужичок, Маленький, горбатый. И согласно песне той, Мужичок горбатый Жил беспечно, как святой Ни коня, ни хаты. В батраки к попу ходил В рваных лапоточках, Попадью с ума сводил И попову дочку. Он не сеял и не жал, Каждый день обедал. Поп грехи ему прощал, Ничего не ведал. Пел на свадьбах Филиппок По дворам богатым: Жил на свете мужичок, Маленький, горбатый. И в колхозе Филиппок Заводил, бывало: Жил, мол, раньше мужичок, Этакой удалый. По привычке жил, как гость, Филиппок в артели. Только мы сказали: — Брось, Брось ты, в самом деле! Ходишь, парень, бос и гол, Разве то годится?.. Чем, подумаешь, нашел — Бедностью гордиться. Ты не то играешь, брат,— Время не такое. Ты гордись-ка, что богат, И ходи героем. Нынче трудно жить с кусков, Пропадать по свету: Ни попов, ни кулаков Для тебя тут нету. Видит парень — нечем крыть, Просится в бригаду. И пошел со дня косить С мужиками рядом. Видит парень — надо жить. Пробуй, сделай милость. И откуда только прыть У него явилась! Видит — надо. Рад не рад — Налегает, косит. Знает, все кругом глядят: Бросит иль не бросит?.. Не бросает Филиппок, Не сдает — куда там! Дескать, вот вам мужичок, Маленький, горбатый… Впереди Филипп идет, Весь блестит от пота. Полюбил его народ За его работу. И пошел Филипп с тех пор По дороге новой. Позабыл поповский двор И харчи поповы. По годам еще не стар, По делам — моложе, Даже ростом выше стал И осанкой строже. И, смеясь, толкует он Молодым ребятам, Что от веку был силен Мужичок горбатый. Но, однако, неспроста Пропадал безгласно. Вековая сила та В сук росла напрасно. 1934
«Я иду и радуюсь. Легко мне…»
Я иду и радуюсь. Легко мне. Дождь прошел. Блестит зеленый луг. Я тебя не знаю и не помню, Мой товарищ, мой безвестный друг. Где ты пал, в каком бою — не знаю, Но погиб за славные дела, Чтоб страна, земля твоя родная, Краше и счастливее была. Над нолями дым стоит весенний, Я иду, живущий, полный сил. Веточку двурогую сирени Подержал и где-то обронил… Друг мой и товарищ, ты не сетуй, Что лежишь, а мог бы жить и петь. Разве я, наследник Жизни этой, Захочу иначе умереть!.. 1934
«С одной красой пришла ты в мужний дом…»
С одной красой пришла ты в мужний дом, О горестном девичестве не плача. Пришла девчонкой — и всю жизнь потом Была горда своей большой удачей. Он у отца единственный был сын — Делиться не с кем. Не идти в солдаты. Двор. Лавка. Мельница. Хозяин был один. Живи, молчи и знай про свой достаток. Ты хлопотала по двору чуть свет. В грязи, в забвенье подрастали дети, И не гадала ты, была ли, нет Иная радость и любовь на свете И научилась думать обо всем — О счастье, гордости, плохом, хорошем — Лишь так, как тот, чей был и двор и дом, Кто век тебя кормил, бил и берег, как лошадь… И в жизни темной, муторной своей Одно себе ты повторяла часто, Что это все для них, мол, для детей, Для них готовишь ты покой и счастье. А у детей своя была судьба, Они трудом твоим не дорожили, Они росли — и на свои хлеба От батьки с маткой убежать спешили. И с ним одним, угрюмым стариком, Куда везут вас, ты спокойно едешь, Молчащим и бессмысленным врагом Подписывавших приговор соседей. 1935
Встреча
Не тебя ль в твой славный день, На запруженном вокзале, Столько сел и деревень С громкой музыкой встречали?.. Смотришь — все перед тобой, Всем родна и всем знакома. Смотришь — где ж он, старый твой, — Знать, один остался дома?.. Век так жили. Бить — не бил. Соблюдал в семье согласье, Но за двадцать лет забыл, Что зовут тебя Настасьей. Жили, будто старики: Не смеялись и не пели, Приласкаться по-людски, Слова молвить не умели… Столько лиц и столько рук! Одного его не видно. И до боли стало вдруг Горько, стыдно и обидно. Ради радостного дня Не пришел, не встретил даже. Ты б уважил не меня, Орден Ленинский уважил… — Здравствуй! — все кричат вокруг И совсем затормошили. Чемодан берут из рук, Под руки ведут к машине. — Здравствуй… — Слышит — не поймет — Голос жалостный и слабый: — Да наступит ли черед Поздороваться мне с бабой?.. Оглянулась — вот он сам. Говорить ли ей иль слушать? — Здравствуй… — Слезы по усам. — Здравствуй, — говорит, — Настюша… Плачет, — разве ж он не рад? Оробев, подходит ближе. Чем-то словно виноват, Чем-то будто бы обижен. Вот он рядом, старый твой, Оглянулся, губы вытер… — Ну, целуйся, муж, с женой! Люди добрые, смотрите… 1936
«Кто ж тебя знал, друг ты ласковый мой…»
Кто ж тебя знал, друг ты ласковый мой, Что не своей заживешь ты судьбой? Сумку да кнут по наследству носил,— Только всего, что родился красив. Двор без ворот да изба без окон,— Только всего, что удался умен. Рваный пиджак, кочедыг да коныл,— Только всего, что ты дорог мне был. Кто ж тебя знал, невеселый ты мой, Что не своей заживешь ты судьбой? Не было писано мне на роду Замуж пойти из нужды да в нужду. Голос мой девичий в доме утих. Вывел меня на крылечко жених. Пыль завилась, зазвенел бубенец, Бабы запели — и жизни конец… Сказано было — иди да живи,— Только всего, что жила без любви. Жизнь прожила у чужого стола,— Только всего, что забыть не могла. Поздно о том говорить, горевать. Батьке бы с маткой заранее знать. Знать бы, что жизнь повернется не так, Знать бы, чем станет пастух да батрак. Вот посидим, помолчим над рекой, Будто мы — парень Да девка с тобой. Камушки моет вода под мостом, Вслух говорит соловей за кустом. Белые звезды мигают в реке. Вальсы играет гармонь вдалеке… 1936
Подруги
Выходили в поле жать, Любовалась дочкой мать. Руки ловкие у дочки. Серп играет, горсть полна. В красном девичьем платочке Рядом с матерью она. Мать нестарая гордится: — Хорошо, девчонка, жнешь, От мамаши-мастерицы Ни на шаг не отстаешь. Выходила дочь плясать, Любовалась дочкой мать. Ноги легкие проворны, Щеки смуглые горят. Пляшет плавно и задорно,— Вся в мамашу, говорят. Год за годом вместе жили, На работу — в день и в ночь. Песни пели и дружили, Как подруги, мать и дочь. Только мать всегда желала, Чтобы дочка первой шла — Лучше пела, лучше жала, Лучше матери жила. Дочке в город уезжать. Снаряжает дочку мать. Полотенце, да подушка, Да корзиночка белья. — До свиданья, дочь-подружка, Радость светлая моя. Целовала торопливо, Провожала в добрый путь: — Будь ученой и счастливой, Кем ты хочешь — Тем и будь. 1936
Песня
Сам не помню и не знаю Этой старой песни я. Ну-ка, слушай, мать родная, Митрофановна моя. Под иголкой на пластинке Вырастает песня вдруг, Как ходили на зажинки Девки, бабы через луг. Вот и вздрогнула ты, гостья, Вижу, песню узнаешь… Над межой висят колосья, Тихо в поле ходит рожь. В знойном поле сиротливо День ты кланяешься, мать. Нужно всю по горстке ниву По былинке перебрать. Бабья песня. Бабье дело. Тяжелеет серп в руке. И ребенка плач несмелый Еле слышен вдалеке. Ты присела, молодая, Под горячею копной. Ты забылась, напевая Эту песню надо мной. В поле глухо, сонно, жарко. Рожь стоит, — не перестой. …Что ж ты плачешь? Песни ль жалко Или горькой жизни той? Или выросшего сына, Что нельзя к груди прижать?.. На столе поет машина, И молчит старуха мать. 1936
Размолвка
На кругу, в старинном парке — Каблуков веселый бой. И гудит, как улей жаркий, Ранний полдень над землей. Ранний полдень, летний праздник, В синем небе — самолет. Девки, ленты подбирая, Переходят речку вброд… Я скитаюсь сиротливо. Я один. Куда идти?.. Без охоты кружку пива Выпиваю по пути. Все знакомые навстречу. Не видать тебя одной. Что ж ты думаешь такое? Что ж ты делаешь со мной?.. Праздник в сборе. В самом деле, Полон парк людьми, как дом. Все дороги опустели На пятнадцать верст кругом. В отдаленье пыль клубится, Слышен смех, пугливый крик. Детвору везет на праздник Запоздалый грузовик. Ты не едешь, не прощаешь, Чтоб самой жалеть потом. Книжку скучную читаешь В школьном садике пустом. Вижу я твою головку В беглых тенях от ветвей, И холстинковое платье, И загар твой до локтей. И лежишь ты там, девчонка, С детской хмуростью в бронях. И в траве твоя гребенка,— Та, что я искал впотьмах. Не хотите, как хотите, Оставайтесь там в саду. Убегает в рожь дорога. Я по ней один пойду. Я пойду зеленой кромкой Вдоль дороги. Рожь по грудь. Ничего. Перехвораю. Позабуду как-нибудь. Широко в полях и пусто. Вот по ржи волна прошла… Так мне славно, так мне грустно, И до слез мне жизнь мила. 1936
Невесте
Мы с тобой играли вместе, Пыль топтали у завалин. И тебя моей невестой Все, бывало, называли. Мы росли с тобой, а кто-то Рос совсем в другом краю И в полгода заработал Сразу всю любовь твою. Он летает, он далече, Я сижу с тобою здесь. И о нем, о скорой встрече Говоришь ты вечер весь. И, твои лаская руки, Вижу я со стороны Столько нежности подруги, Столько гордости жены. Вся ты им живешь и дышишь, Вся верна, чиста, как мать. Ничего тут не попишешь, Да и нечего писать. Я за встречу благодарен. У меня обиды нет. Видно, он хороший парень, Передай ему привет. Пусть он смелый, Пусть известный, Пусть еще побьет рекорд, Но и пусть мою невесту Хорошенько любит, Черт!.. 1936
«Ты робко его приподымешь…»
Ты робко его приподымешь: Живи, начинай, ворошись. Ты дашь ему лучшее имя На всю его долгую жизнь. И, может быть, вот погоди-ка, Услышишь когда-нибудь, мать, Как с гордостью будет великой То имя народ называть. Но ты не взгрустнешь ли порою, Увидев, что первенец твой Любим не одною тобою И нужен тебе не одной? И жить ему где-то в столице, Свой подвиг высокий творить. Нет, будешь ты знать и гордиться И будешь тогда говорить: — А я его, мальчика, мыла, А я иной раз не спала, А я его грудью кормила, И я ему имя дала. 1936
«Кружились белые березки…»
Кружились белые березки, Платки, гармонь и огоньки. И пели девочки-подростки На берегу своей реки. И только я здесь был не дома, Я песню узнавал едва. Звучали как-то по-иному Совсем знакомые слова. Гармонь играла с перебором, Ходил по кругу хоровод, А по реке в огнях, как город, Бежал красавец пароход. Веселый и разнообразный, По всей реке, по всей стране Один большой справлялся праздник, И петь о нем хотелось мне. Петь, что от края и до края, Во все концы, во все края, Ты вся моя и вся родная, Большая родина моя. 1936
Ледоход
Лед идет, большой, громоздкий, Ночью движется и днем. Все заметнее полоска Между берегом и льдом. Утром ранним, утром дымным Разглядел я вдалеке, Как куски дороги зимней Уплывали по реке. Поперек реки широкой Был проложен путь прямой. Той дорогой, той дорогой Я ходил к тебе зимой… Выйду, выйду напоследки, Ой, как воды высоки, Лед идет цепочкой редкой Серединою реки. Высоки и вольны воды. Вот пройдет еще два дня — С первым, с первым пароходом Ты уедешь от меня. 1936
Путник
В долинах уснувшие села Осыпаны липовым цветом. Иду по дороге веселой, Шагаю по белому свету. Шагаю по белому свету, О жизни пою человечьей, Встречаемый всюду приветом На всех языках и наречьях. На всех языках и наречьях, В родимой стране, без изъятья, Понятны любовь и сердечность, Как доброе рукопожатье. Везде я и гость и хозяин, Любые откроются двери, И где я умру, я не знаю, Но места искать не намерен. Под кустиком первым, под камнем Копайте, друзья, мне могилу. Где лягу, там будет легка мне Земля моей родины милой. 1936
Станция Починок
За недолгий жизни срок, Человек бывалый, По стране своей дорог Сделал я не мало. Под ее шатром большим, Под широким небом Ни один мне край чужим II немилым не был. По случилося весной Мне проехать мимо Маленькой моей, глухой Станции родимой. И успел услышать я В тишине минутной Ровный посвист соловья За оградкой смутной. Он пропел мне свой привет Ради встречи редкой, Будто здесь шестнадцать лет Ждал меня на ветке. Счастлив я. Отрадно мне С мыслью жить любимой, Что в родной моей стране Есть мой край родимый. И еще доволен я,— Пусть смешна причина,— Что на свете есть моя Станция Починок. И глубоко сознаю, Радуюсь открыто, Что ничье в родном краю Имя не забыто. И хочу трудиться так, Жизнью жить такою, Чтоб далекий мой земляк Мог гордиться мною. И встречала бы меня, Как родного сына, Отдаленная моя Станция Починок. 1936
«Не стареет твоя красота…»
Не стареет твоя красота, Разгорается только сильней. Пролетают неслышно над ней, Словно легкие птицы, лета. Не стареет твоя красота. А росла ты на жесткой земле, У людей, не в родимой семье, На хлебах, на тычках, сирота. Не стареет твоя красота, И глаза не померкли от слез. И копна темно-русых волос У тебя тяжела и густа. Все ты горькие муки прошла, Все ты вынесла беды свои. И живешь и поешь, весела От большой, от хорошей любви. На своих ты посмотришь ребят, Радость матери нежной проста: Все в тебя, все красавцы стоят, Как один, как орехи с куста. Честь великая рядом с тобой В поле девушке стать молодой. Всюду славят тебя неспроста, — Не стареет твоя красота. Ты идешь по земле молодой — Зеленеет трава за тобой. По полям, по дорогам идешь — Расступается, кланяясь, рожь. Молодая береза в лесу Поднялась и ровна и бела. На твою она глядя красу, Горделиво и вольно росла. Не стареет твоя красота. Слышно ль, женщины в поле поют, — Голос памятный все узнают — Без него будто песня не та. Окна все пооткроют дома, Стихнет листьев шумливая дрожь. Ты поешь! Потому так поешь, Что ты песня сама. 1937
Матери
И первый шум листвы еще неполной, И след зеленый по росе зернистой, И одинокий стук валька на речке, И грустный запах молодого сена, И отголосок поздней бабьей песни, И просто небо, голубое небо — Мне всякий раз тебя напоминают. 1937
Шофер
Молодой, веселый, важный За рулем шофер сидит, И, кого ни встретит, каждый Обернется, поглядит. Едет парень, припорошен Пылью многих деревень. Путь далекий, день хороший. По садам цветет сирень. В русской вышитой рубашке Проезжает он селом. У него сирень в кармашке, А еще и на фуражке, А еще и за стеклом. И девчонка у колодца Скромный делает кивок. Журавель скрипит и гнется, Вода льется на песок. Парень плавно, осторожно Развернулся у плетня. — Разрешите, если можно, Напоить у вас коня. Та краснеет и смеется, Наклонилась над ведром: — Почему ж? Вода найдется, С вас и денег не возьмем. Где-то виделись, сдается?..— А вода опять же льется, Рассыпаясь серебром. Весь — картина, Молодчина От рубашки до сапог. Он, уже садясь в кабину, Вдруг берет под козырек. На околице воротца Открывает сивый дед, А девчонка у колодца Остается, Смотрит вслед: Обернется или нет?.. 1937
Соперники
Он рядом сидит, он беседует с нею, Свисает гармонь на широком ремне. А я на гармони играть не умею. Завидно, обидно, невесело мне. Он с нею танцует — особенно как-то: Рука на весу и глаза в полусне. А я в этом деле, действительно, трактор, — Тут даже и пробовать нечего мне. Куда мне девать свои руки и ноги, Кому рассказать про обиду свою? Пройдусь, постою, закурю, одинокий, Да снова пройдусь, Да опять постою. Добро бы я был ни на что не умелый. Добро бы какой незадачливый я. Но слава моя до Москвы долетела. И всюду работа известна моя. Пускай на кругу ничего я не стою. А он на кругу — никому не ровня. Но дай-ка мы выедем в поле с тобою,— Ты скоро бы пить запросил у меня. Ты руку ей жмешь. Она смотрит куда-то. Она меня ищет глазами кругом. И вот она здесь. И глядит виновато, И ласково так, и лукаво притом. Ты снова играешь хорошие вальсы, Все хвалят, и я тебя тоже хвалю. Смотрю, как работают хитрые пальцы, И даже тебя я ценю и люблю. За то, что кругом все хорошие люди, За то, что и я не такой уж простак. За то, что всерьез не тебя она любит, А любит меня. А тебя только так… 1937
«Погляжу, какой ты милый…»
Погляжу, какой ты милый. Замечательный какой. Нет, недаром полюбила, Потеряла я покой. Только ты не улыбайся, Не смотри так с высоты, Милый мой, не зазнавайся: Не один на свете ты. Разреши тебе заметить, Мой мальчишка дорогой, Был бы ты один на свете — И вопрос тогда другой. За глаза и губы эти Все простилось бы тебе. Был бы ты один на свете — Равных не было б тебе. Ну, а так-то много равных. Много, милый, есть таких. Хорошо еще, мой славный, Что и ты один из них. Погляжу, какой ты милый, Замечательный какой. Нет, недаром полюбила, Потеряла я покой… 1937
В поселке
Косые тени от столбов Ложатся край дороги. Повеет запахом хлебов — И вечер на пороге. И близок, будто на воде, В полях негромкий говор. И радио, не видно где, Поет в тиши садовой. А под горой течет река, Чуть шевеля осокой, Издалека-издалека В другой конец далекий. По окнам вспыхивает свет. Час мирный. Славный вечер. Но многих нынче дома нет, Они живут далече. Кто вышел в море с кораблем, Кто реет в небе птицей, Кто инженер, кто агроном, Кто воин на границе. По всем путям своей страны, Вдоль городов и пашен, Идут крестьянские сыны, Идут ребята наши. А в их родном поселке — тишь И ровный свет из окон. И ты одна в саду сидишь, Задумалась глубоко. Быть может, не привез письма Грузовичок почтовый. А может, ты уже сама В далекий путь готова. И смотришь ты на дом, на свет, На тени у колодца,— На все, что, может, много лет Видать во сне придется… 1937
Перед дождем
У дороги дуб зеленый Зашумел листвой каляной. Над землею истомленной Дождь собрался долгожданный. Из-за моря поспешая, Грозным движима подпором, Туча темная, большая Поднималась точно в гору. Добрый гром далеко где-то Прокатился краем неба. Потянуло полным летом, Свежим сеном, новым хлебом. Наползая шире, шире, Туча землю затеняла. Капли первые большие Обронились где попало. Стало тише и тревожней На земле похолоделой… Грузовик рванул порожний По дороге опустелой. 1937
Как Данила помирал
Жил на свете дед Данила Сто годов да пять. Видит, сто шестой ударил, — Время помирать. Вволю хлеба, вволю сала, Сыт, обут, одет. Если б совесть позволяла, Жил бы двести лет. Но невесело Даниле, Жизнь сошла на край: Не дают работать деду, Говорят: — Гуляй. А гулять беспеременно — Разве это жизнь? Говорили б откровенно: Помирать ложись. Потихоньку дед Данила Натаскал досок. Достает пилу, рубанок, Гвозди, молоток. Тешет, пилит — любо-мило, Доски те, что звон! Все, что делал дед Данила, — Делал крепко он. Сколотил он гроб надежный, Щитный, что ладья. Отправляется Данила В дальние края. И в своем гробу сосновом Навзничь дед лежит. В пиджаке, рубахе новой, Саваном прикрыт. Что в селе народу было — Все пришли сполна. — Вот и помер дед Данила. — Вот тебе и на… Рассуждают: — Потрудился На своем веку. — И весьма приятно слышать Это старику. — Ох и ветох был, однако, — Кто-то говорит. «Ох, и брешешь ты, собака», — Думает старик. — Сыновей зато оставил — Хлопцам равных нет. «Вот что правда, то и правда», — Чуть не молвил дед. Постоял народ пристойно И решает так: — Выпить надо. Был покойник Выпить не дурак. И такое заключенье Дед услышать рад: Не в упрек, не в осужденье Люди говорят. Говорят: — Прощай, Данила, Не посетуй, брат, Дело ждет, по бревнам наши Топоры торчат. Говорят: — У нас ребята Плотники — орлы. Ты их сам учил когда-то Вырубать углы. Как зачешут топорами Вперебой и в лад, Басовито, громовито Бревна загудят. Эх, Данила, эх, Данила, Был ты молодым! С молодым бы в пору было Потягаться им. Не обижен был ты силой, Мы признать должны… — Ах вы, — крикнул дед Данила, — Сукины сыны! Не желаю ваш постылый Слушать разговор. На леса! — кричит Данила. — Где он, мой топор?! 1937
Про Данилу
Дело в праздник было, Подгулял Данила. Праздник — день свободный, В общем, любо-мило, Чинно, благородно Шел домой Данила. Хоть в нетрезвом виде Совершал он путь, Никого обидеть Не хотел отнюдь. А наоборот — Грусть его берет, Что никто при встрече Ему не перечит. Выпил — спросу нет. На здоровье, дед! Интересней было б, Кабы кто сказал: Вот, мол, пьян Данила, Вот, мол, загулял. Он такому делу Будет очень рад. Он сейчас же целый Сделает доклад. — Верно, верно, — скажет И вздохнет лукаво,— А и выпить даже Не имею права. Не имею права, Рассуждая здраво. Потому-поскольку За сорок годов Вырастил я только Пятерых сынов. И всего имею В книжечке своей Одну тыщу двести Восемь трудодней. — Выпил, ну и что же? Отдыхай на славу. — Нет, постой, а может, Не имею права?.. Но никто — ни слова. Дед работал век. Выпил, что ж такого? — Старый человек. «То-то и постыло»,— Думает Данила. — Чтоб вам пусто было, — Говорит Данила. Дед Данила плотник, Удалой работник, Запевает песню: «В островах охотник… В островах охотник Целый день гуляет, Он свою охоту Горько проклинает…» Дед поет, но нету Песни петь запрету. И тогда с досады Вдруг решает дед: Дай-ка лучше сяду, В ногах правды нет! Прнкажу-ка сыну. Подавай машину, Гони грузовик — Не пойдет старик. Не пойдет, и только, Отвались язык. Потому-поскольку — Мировой старик. — Что ж ты сел, Данила, Стало худо, что ль? Не стесняйся, милый, Проведем, позволь. Сам пойдет Данила, Сам имеет ноги. Никакая сила Не свернет с дороги. У двора Данила. Стоп. Конец пути. Но не тут-то было На крыльцо взойти. И тогда из хаты Сыновья бегут. Пьяного отца-то Под руки ведут. Спать кладут, похоже, А ему не спится. И никак не может Дед угомониться. Грудь свою сжимает, Как гармонь, руками И перебирает По стене ногами. А жена смеется, За бока берется: — Ах ты, леший старый, Ах ты, сивый дед, Подорвал ты даром Свой авторитет… Дело в праздник было, Подгулял Данила. 1937
На свадьбе
Три года парень к ней ходил, Три года был влюблен, Из-за нее гармонь купил, Стал гармонистом он. Он гармонистом славным был, И то всего чудней, Что он три года к ней ходил, Женился ж я на ней. Как долг велит, с округи всей К торжественному дню Созвал я всех своих друзей И всю свою родню. Все пьют за нас за молодых, Гулянью нет конца. Две легковых, три грузовых Машины у крыльца. Но вот прервался шум и звон, Мелькнула тень в окне, Открылась дверь — и входит он. С гармонью на ремне. Гармонь поставил у окна, За стол с гостями сел, И налил я ему вина, И разом налил всем. И, подняв чарку, он сказал, Совсем смутив иных: — Я поднимаю свой бокал За наших молодых… И снова все пошло смелей, Но я за ним смотрю. Он говорит: — Еще налей. — Не стоит, — говорю,— Спешить не надо. Будешь пьян И весь испортишь бал. А лучше взял бы свой баян Да что-нибудь сыграл. Он заиграл. И ноги вдруг Заныли у гостей. И все, чтоб шире сделать круг, Посдвинулись тесней. Забыто все, что есть в дому, Что было на столе, И обернулись все к нему, Невеста в том числе. Кидает пальцы сверху вниз С небрежностью лихой. Смотрите, дескать, гармонист Я все же не плохой… Пустует круг. Стоит народ. Поют, зовут меха. Стоит народ. Чего-то ждет, Глядит на жениха. Стоят, глядят мои друзья, Невеста, теща, мать. И вижу я, что мне нельзя Не выйти, не сплясать. В чем дело, думаю. Иду,— Не гордый человек. Поправил пояс на ходу И дробью взял разбег. И завязался добрый спор, Сразились наравне: Он гармонист, а я танцор,— И свадьба в стороне. — Давай бодрей, бодрей, — кричу, Строчу ногами в такт. А сам как будто я шучу, Как будто только так. А сам, хотя навеселе, Веду свой строгий счет, Звенит посуда на столе, Народ в ладони бьет. Кругом народ. Кругом родня — Стоят, не сводят глаз. Кто за него, кто за меня, А в общем — все за нас. И все один — и те, и те — Выносят приговор, Что гармонист на высоте, На уровне танцор. И, утирая честный пот, Я на кругу стою, И он мне руку подает, А я ему свою. И нет претензий никаких У нас ни у кого. Невеста потчует двоих, А любит одного. 1938
Сельское утро
Звон из кузницы несется, Звон по улице идет. Отдается у колодца, У заборов, у ворот. Дружный, утренний, здоровый Звон по улице идет. Звонко стукнула подкова, Под подковой хрустнул лед; Подо льдом ручей забулькал, Зазвенело все кругом; Тонко дзинькнула сосулька, Разбиваясь под окном; Молоко звонит в посуду, Бьет рогами в стену скот, — Звон несется отовсюду — Наковальня тон дает. 1938
Еще про Данилу
Солнце дымное встает,— Будет день горячий. Дед Данила свой обход По усадьбе начал. Пыль дымит, дрожит земля, Люди в поле едут. Внук-шофер из-за руля Кланяется деду. День по улице идет, Окна раскрывает, Квохчут куры у ворот, Кролики шныряют. Все проснулось, все пошло И заговорило. А на сердце тяжело. Темен дед Данила. Как всегда, при нем кисет, Спички — все чин чином, И невесел белый свет По иным причинам… Он идет. Наискосок Тень шагает в ногу, Протянувшись поперек Через всю дорогу. Вьются весело дымки: Всюду топят печки. Мажет дегтем сапоги Сторож на крылечке. — Здравствуй, сторож! Как дела? Говорит Данила.— Хорошо ли ночь прошла? Все ли тихо было? По ухватке сторож лих, Кроет честь по чести: — Не случилось никаких За ночь происшествий. Никакой такой беды — Ни большой, ни малой. Только с неба три звезды На землю упало. Да под свет невдалеке Пес от скуки лаял, Да плеснулась на реке Щука — вот такая… Дед качает головой, Грустен, строг и важен: — Ничего ты, страж ночной, И не знаешь даже. А прошел бы нынче, брат, Близ моей ты хаты, Услыхал бы, как стучат Ведра и ухваты. Мог бы ухо приложить К двери осторожно И сказал бы сам, что жить С чертом невозможно. Ни покоя нет, ни сна — Все грызет и точит… — Это, стало быть, жена?.. — Называй как хочешь… И, едва махнув рукой, Дед проходит мимо, Оставляя за собой Паутинку дыма… Чуя добрую жару, Свиньи ищут места. Солнце, словно по шнуру, Поднялось отвесно. Воздух, будто недвижим, Золотой, медовый. Пахнет сеном молодым И смолой вишневой. И среди дерев укрыт, Выстроившись чинно, Дружно воет и гудит Городок пчелиный. Луг некошеный душист, Как глухое лядо. Вот где благо, вот где жизнь — Помирать не надо. Между ульев дед прошел, Будто проверяя, С бороды звенящих пчел Бережно сдувая. Ходят дед и пчеловод, Рассуждая тихо: — Скоро липа зацветет… — Тоже и гречиха… И приятна и легка Дельная беседа, Но свое исподтишка Беспокоит деда. — Вот живу я, — говорит,— Столько лет на свете. Спору нету — сыт, прикрыт И табак в кисете. Кликну — встанет целый взвод Сыновей и внуков. Ото всех кругом — почет, А от бабы — мука. Чем бы ни было — корит, Все ей не по нраву. Будто завистью горит На мою на славу. Ноль ты, дескать, без меня, Мол, гордишься даром… Места нет, как от огня, Как от божьей кары. Пчеловод считает пчел, Слушает, зевает: — Э, Данила, нипочем,— В жизни все бывает… — Так-то так… — Встает старик, Вроде легче стало. Долог день, колхоз велик, Путь еще не малый. Над рекою, над водой, Чуть пониже сада Сруб выводит золотой Плотничья бригада. Сам Данила плотник был, Сам всю жизнь работал, Сколько строил и рубил — Просто нету счета. И доныне по своей Деревянной части, Может, в области во всей Он первейший мастер. Каждый выруб, каждый паз. И венец, и угол Проверяет дед на глаз — Хорошо ль приструган. Вся бригада старика Разом окружила. Тормошат его слегка: — Похвали, Данила. А Данила: — Что хвалить? Надобно проверить: Полон сруб воды налить, Затворивши двери. Как нигде не потечет,— Разговор короткий: Всем вам слава и почет И по чарке водки. Шутке этой — тыща лет, Всем она известна, Но и сам доволен дед, И бригаде лестно. Ус погладив, бригадир Молвит горделиво: — Как закончим — будет пир С музыкой и пивом. Только ты не подведи, Чтоб уж верно было: Со старухой приходи, С Марковной, Данила. — Благодарствую, друзья…— И бормочет глухо: — Без старухи, что ль, нельзя? Для чего старуха? — Как бы ни было — жена, Сыновей рожала, Внуков нянчила она, Правнуков качала. Как ни что — не близкий путь, Жизнь прошли вы рядом. Ну смотри же, не забудь, — Просит вся бригада… Двери настежь по пути Кузница открыла. Мимо кузницы пройти Может ли Данила? Хрипло воет горн в углу, Клещи в пекло лезут. А повсюду на полу — Сколько тут железа! Лемеха, обломки шин, Обручи, рессоры, Шестеренки от машин, Тракторные шпоры. Рельс погнутый с полотна, Кузов от пролетки, Из церковного окна Ржавые решетки… И щекочет деду нос Запах самовитый — Краски, мази от колес, Дыма и копыта. И готов он без конца, В строгом восхищенье, Все глядеть на кузнеца, На его уменье. Вот он что-то греет, бьет, Плющит и корежит. «Ножик», — скажет наперед. И выходит ножик. Сам кузнец форсист и горд, — Что ж, нельзя иначе, И прикуривает, черт, От клещей горячих. Подавляя вздох в груди, Дед встает с порога. А кузнец: — Ты погоди, Посиди немного. На минуту на одну Задержись, Данила, Кочергу сейчас загну, Марковна просила… Дед оказии такой Рад невероятно. К дому с теплой кочергой Шествует обратно. Дело в том, что не был дед Злобен по природе, Да и близится обед, Да и скучно вроде. Да и все-таки — жена, Сыновей рожала, Внуков нянчила она, Правнуков качала. Да и правду — как ни прячь Спрятать не во власти: Сам отчасти был горяч. Виноват отчасти. Нерешительны шаги, Сердце трусу служит. Но прийти без кочерги Было б даже хуже. Потому, как ни суди, Все-таки услуга. Дрогнет что-нибудь в груди У тебя, супруга! Только вдруг издалека, И совсем некстати, Окликает старика Власов, председатель. Сели рядом на бревне: — Вот что, дед Данила, Заявление ко мне Нынче поступило… Снял со лба фуражку дед, Вытер пот с изнанки. — От кого же? Аи секрет? — От одной гражданки. Ты старик передовой, Для чего же ради Со старухою женой Миром не поладить? Скажем попросту — подчас Ей, жене, обидно: Всюду ты да ты у нас, А ее не видно. Сам-то ты идешь вперед — Молодому впору,— А старуха не растет — Оттого и ссоры… — Нет, позволь, уже позволь,— Дед перебивает,— Не бывает в жизни, что ль? В жизни все бывает. Про себя ж сказать могу — Разве я сердитый? Вот несу ей кочергу — Значит, все забыто. И жена от слов своих Отреклась, я знаю. Только нация у них Женская такая. Днями дружно все у нас, Неполадки часом… — Ну смотри ж, в последний раз, — Заключает Власов. И встает. — Пока прощай. День удался знатный. Клевера-то, брат, как чай,— Сухи, ароматны. Только б тучки, — говорит,— Не собрались за ночь. Как погода — постоит, Данила Иваныч? И, задумавшись слегка, Молвит дед солидно: — Постоять должна пока, Постоит, как видно… Подступает к дому дед Не особо смело. У крыльца велосипед. Гости. Лучше дело. У старухи прибран дом, Пол сосновый вымыт. И Сережка за столом, Внук ее любимый. От порога дед спешит Сразу все заметить: Вот яичница шипит С треском на загнете. У старухи добрый вид, Будто все забыла. — Где ж так долго, — говорит, — Пропадал, Данила? — Обошел я весь колхоз, В кузнице промешкал, Да зато тебе принес, Видишь, кочережку. — Так и знала — принесешь… — Голос полон ласки. Кочергу вручает все ж Дед не без опаски. Но, усевшись за столом, Видит — все в порядке. — Ну, так выпьем, агроном, По одной лампадке? — Всем ты, дед, весьма хорош И всегда мне дорог. Вот одно, что водку пьешь… — Пью, но к разговору. А не пить, — смеется дед,— До чего ты ловкий! Ведь в законе даже нет Этой установки. — Пей-ка! — сдался агроном. Выпили помалу. Закусили огурцом, Закусили салом. Веселее от вина Повелися речи. Только смотрит дед — жена Все стоит у печи. Будто в хате зябко ей. Руки сощепила. Так всю жизнь она гостей За столом кормила. Только б кушали они, Только б сыты вышли. А сама всегда в тени, В стороне, как лишний. Смотрит, думает свое, Как жила когда-то… Дед со внуком для нее Равные ребята. И тепло, тепло в груди, И чему-то рада… — Ну-ка, Марковна, ходи Да садись-ка рядом. Вздрогнув, кланяется им: — Пейте, пейте, что вы… Уж куда с питьем моим,— Кланяется снова. — Подходи, не стой в углу, Не хозяйка вроде. — Пейте, пейте… — И к столу Медленно подходит. Утирает скромно рот. — Пейте, пейте. Что вы…— Рюмку бережно берет: — Будьте все здоровы. Мирно старые сидят Строгой, славной парой. Внук с улыбкой аппарат Тащит из футляра. Дед и бабка за столом Замерли совместно. И сидят они рядком, Как жених с невестой. А над ними на стене, Рядом с образами, Ворошилов на коне В самодельной раме. Как получше норовит Снять их внук форсистый. И, серьезный сделав вид, Щелкнул кнопкой быстро. — Эх, живешь, не знаешь, дед, О своей ты славе! Про тебя один поэт Целый стих; составил. Дед Данила весел, сыт, Курит бестревожно. — Все возможно, — говорит,— Это все возможно… 1938
Ивушка
Умер Ивушка-печник, Крепкий был еще старик… Вечно трубочкой дымил он, Говорун и весельчак. Пить и есть не так любил он, Как любил курить табак. И махоркою добротной Угощал меня охотно. — На-ко, — просит, — удружи, Закури, не откажи. Закури-ка моего, Мой не хуже твоего. И при каждом угощенье Мог любому подарить Столько ласки и почтенья, Что нельзя не закурить. Умер Ива, балагур, Знаменитый табакур. Правда ль, нет — слова такие Перед смертью говорил: Мол, прощайте, дорогие, Дескать, хватит, покурил… Будто тем одним и славен, Будто, прожив столько лет, По себе печник оставил Только трубку да кисет. Нет, недаром прожил Ива И не все курил табак, Только скромно, не хвастливо Жил печник и помер так. Золотые были руки, Мастер честью дорожил. Сколько есть печей в округе — Это Ивушка сложил. И, с ухваткою привычной Затопив на пробу печь, Он к хозяевам обычно Обращал такую речь: — Ну, топите, хлеб пеките, Дружно, весело живите. А за печку мой ответ: Без ремонта двадцать лет. На полях трудитесь честно, За столом садитесь тесно. А за печку мой ответ: Без ремонта двадцать лет. Жизнью полной, доброй славой Славьтесь вы на всю державу. А за печку мой ответ: Без ремонта двадцать лет. И на каждой печке новой, Ровно выложив чело, Выводил старик бедовый Год, и месяц, и число. И никто не ждал, не думал… Взял старик да вдруг и умер, Умер Ива, балагур, Знаменитый табакур. Умер скромно, торопливо, Так и кажется теперь, Что, как был, остался Ива, Только вышел он за дверь. Люди Иву поминают, Люди часто повторяют: Закури-ка моего, Мой не хуже твоего. А морозными утрами Над веселыми дворами Дым за дымом тянет ввысь. Снег блестит все злей и ярче, Печки топятся пожарче, И идет, как надо, жизнь. 1938
«Мы на свете мало жили…»
Мы на свете мало жили, Показалось нам тогда, Что на свете мы чужие, Расстаемся навсегда. Ты вернулась за вещами, Ты спешила уходить И решила на прощанье Только печку затопить. Занялась огнем береста, И защелкали дрова. И сказала ты мне просто Настоящие слова. Знаем мы теперь с тобою, Как любовь свою беречь. Чуть увидим что такое — Так сейчас же топим печь. 1938
«Звезды, звезды, как мне быть…»
