Хороша ли для вас эта песня без слов

Мы брели по солнышку вдоль бульвара Профсоюзов к Новой Голландии, где-то слева, через несколько сотен метров, плечом я чувствовал мрачный пустой дом, где недавно мы встретились с Регишей. Я снова думал о ней, отключился; Нинуля с Юликом о чем-то весело калякали. Но я еще не сорвался, я был пока весь «под парусами» и просто думал о ее звонке ко мне через несколько часов. Я ее услышу — это было главное. Пока.

Услышу. Как внезапно это стало для меня таким важным. Сто лет знакомы. Ну, полузнакомы. Соседи по дому. Держится сама по себе. Ни с кем не разговаривает. Здоровается — полукивок. Но — необыкновенная. Нинуля, переехав в наш дом, с ходу это просекла. Так и сказала. Я согласился, да, необыкновенная. Правда, добавил я, я это вроде как вижу, но не чувствую. И две полувстречи с ней (за столько-то лет) ничего вроде не меняли. Один раз в дождь вижу из окна: сидит кто-то во дворе на скамейке под дождем, сверху прозрачный запотевший плащ, голые коленки к подбородку. Я скатился вниз — она. Плюхнулся, дурак, рядом. Сидит с книгой под плащом. Молчит. Потом сказала, произнесла одну фразу: «Если очень глубоко закрыть глаза, чтобы получилась непроницаемая ночь, и максимально представить бесконечность, можно потерять сознание. Или вообще прекратить существовать. Навсегда». И ушла. Второй раз — случайное столкновение в диетической. Пили пепси. Жара — градусов за семьдесят, а она в толстенном свитере. Спросил, почему. Больна, оказывается, тридцать восемь и три. «Надо лечь, надо пойти и обязательно лечь», — твердил я. Кивнула. И вдруг: «Некоторые, заслуживающие уважения люди считают, что в диком современном мире помогает выжить только любовь. Ну хорошо, я верю. А вдруг это не так?» «Как бы ее нет, любви?» — Это я. Ответ: «Отчего же, есть. Но и она не помогает». Пошли к дому. Где-то в середине пути вдруг — стоп! «Дальше я пойду одна». И ушла.

Иногда она молча сидит с ними. С братцем и его компанией, во дворе. Стаценко — это СТ, Игорь — И, Васильевич — В. СТИВ. Братец ее. Из десятого. Сама она из девятого вроде. Школа не моя. Как она ходит в школу, как с ней уживается? — неясно. Стив — лохматый, грязный, хам, хихикает, здоровый амбал. Венька Гусь, щупленький, прилипала Стива, за гитариста. Также Корш, Брызжухин, Галя-Ляля, вертлявенькая, глазки чем-то намазаны, Ирина, высокая такая, длинноногая, каблуки — тип кинозвезды. Да, Корш — самбо, Брызжухин — хоккей, сборная района. Шляются, болтаются, на Невском не раз видел. Вразвалочку ходят. Вдруг шасть — свернули к «Европейской» гостинице. Вряд ли из-за жвачки. Региша иногда с ними, но… как-то сама по себе. Стив пару раз ко мне подкатывался, этак пальчиком мне в грудь и вопрос: «Чего это ты, малыш, к нам не подходишь?» «Не дорос», — это я так отвечаю, а меня колотит — какая-то ненависть и почему-то страх.

…Однажды я забрел в пустой, полуразрушенный дом недалеко от нас. Капремонт, но еще не начался. Все раскурочено. Балки. Пол только кусками. На втором этаже ящики какие-то, бутылки пустые. Вдруг вижу на стене крупно: «СТИВ» и — чудом увидел — на ящике мелко выцарапано: Региша. Честно, это меня как-то оглушило. Неужели и она здесь с ними сидела? Или одна? Тут же, в ящике, валялась кассета на полтора часа. Я прихватил ее с собой и сам позабыл о ней сначала. А через неделю — разволновался, что в ней, в этой кассете? А вдруг — ее голос, Регишин? И с чего я так решил? Но я не ошибся. А потом (я прослушал кассету) голова пошла кругом. Вот отрывки (а голос ее, ее): «Хорошие люди. Плохие. Какая разница? Плюс и минус — лишь два равноправных знака, одинаково близко или далеко расположенных относительно нуля. (Вдруг закашлялась, чуть ли не на полминуты.) Так что же он искал, этот парус? А? Если бы еще не человека, тогда ладно. Но ведь он человека искал, людей… Сказано же «в краю далеком». Не сокровище же. Этого Лермонтов никак не мог иметь в виду. Не мог». И еще: «Как-то раз один незнакомый человек, ну, почти незнакомый, когда увидел меня в толстенном свитере в жару, сказал, что я больна, что я должна лечь. Минут двадцать тогда я была счастлива. Но есть ли толк во флюидах? Это быстро прошло. Не знаю. Ничего не знаю!» Потом: «Меня тянет пройти по проволоке. Обязательно под куполом и обязательно без страховки. Иначе — какой смысл?» И вдруг: «Проверяется на запись кассетник «Отдушина — Р-14» Я очень люблю темноту. Темноту и холод. Но как быть с цветами? Я их тоже люблю. Магнитофон хороший. Магнитофончик, мой хорошенький. Пять, четыре, три, два, один, ноль. Все. Баста!»

Мне стало за нее страшно. Что-то после этой кассеты зашевелилось во мне, забулькало, ожило.

Я сказал ей, что нашел ее кассету. Она долго молчала. Потом сказала, что благодарна, что это, как важное потерянное письмо. Но когда мы простились, она о кассете и не вспомнила и ни о чем со мной не договорилась. Так, пустота, неясность…

Как-то я брел по шоссе из Лахты к городу, так получилось. Вдруг — тормоза!.. «Запорожец». Меня любезно втягивают внутрь. Какой-то тип за рулем плюс блондинчик какой-то, Стив и Региша. Если бы не она, я бы не сел. Куда-то поехали, какие-то повороты, улочки, сараи, деньги, джинсы, обмен… Я вернулся поздно из Лахты.

…Мы брели по каналу Круштейна в сторону улицы Писарева.

— Вот здесь, здесь и вот здесь, — Юлик тыкал пальцем в точки противоположного берега, — летом густющие кусты сирени. Пахнут! Совершенно нетронутые.

— Егорушка, — сказала Нинуля. — А твой друг Юлик любит природу, да?

Я кивнул.

— Люблю, — сказал Юлик. — Я всего-то и хотел сорвать — одну веточку. Чуть не погиб. Нырнул — а там глубины по колено. И тина.

— Господи, — сказала Нинуля.

— Не, неудобно было. Да и грязный весь. Прополоскался, отжался, развел костер, пообсушился малость. Потом подумал — и вообще остался на недельку на том берегу. Раскладушку поставил прямо в кусты сирени, спал, как в раю. Ну, рыбу удил. Хотел козу завести, кур. Жениться даже думал. А тут как-то раз смотрю: плывет на лодке наша классная руководительница Алла Георгиевна. «Ах, вот, — говорит, — ты где, Юля! А ну-ка, марш домой — завтра экзамен!»

— Как это экзамен? — сказала Нинуля. — Это когда сирень цветет, экзамен?!

— Переэкзаменовка, — сказал Юлик.

— Двоечник? — спросила Нинуля.

— Да врет он, — сказал я. — Учится, как бог!

Чудесно было брести с Юликом и Нинулей и валять дурака; было тепло, солнышко, уже почти весеннее; я и не думал тогда, что уже через несколько часов и надолго мне будет жить куда трудней, чем сейчас, хотя, когда началась эта трудная жизнь, я какое-то время не догадывался, как она для меня, оказывается, трудна. Что-то тогда на меня нашло, облачко какое-то, кисея, я прыгнул в набегающую волну, мог бы и не прыгать в нее, вовремя одуматься, но я этого не сделал, махнул на все рукой, — прыгнул в эту волну, и она поволокла меня, именно что поволокла, но я это слабо как-то чувствовал, я думал, она меня несет, что я плыву, плыву… а она меня волокла, швыряла о камни, а я отмахивался и не обращал внимания.

Приближались шесть часов, когда я вдруг опять испугался: позвонит ли через час Региша и если да, то как и что именно будет.

3

В три минуты восьмого я почувствовал, что его не будет. Тут же я услышал звук поворачиваемого ключа в двери — мама-Рита, и раньше, чем она вошла в квартиру, раздался телефонный звонок. Я буквально содрал трубку с аппарата.

— Алло! — крикнул я.

После паузы она сказала:

— Здравствуй.

— Здравствуй… — И глупо добавил: — Это я.

— Я узнала.

И опять пауза… Я спросил:

— Ты откуда?

— Я из автомата. Я сажусь в метро, через двадцать минут буду на площади Мира.

— Да.

— Прощаюсь. — Она повесила трубку.

Все. Как обрезало. Но всё было ясно.

— Я вас поздравляю, — сказала мама. Она, незаметно для меня, уже вошла в квартиру, на кухню, и уже разбирала свои хозяйственные кошелки с продуктами.

— С чем, мам? — Это Митька. Он всегда помогает ей разбирать сумки с продуктами. Рыцарь. Ходить за продуктами не ходит, занят мировой наукой, но помогает разбирать продукты — всегда. Еще бы, восьмой класс, а шпарит по вузовским учебникам.

— Похоже, я через две-три недели вас бросаю. — Это мама.

— Как это? — Это, для порядка, я.

— Командировка. Длительная.

— Это как же?! А мы?! Одни?!

— Ну как? В семье еще отец есть.

— Вот это да! — говорю. — Разве ж на твоей работе не знают, что у тебя двое чудесных детишек?

— Отчего — знают! Знают также, что один из них практически несамостоятелен… — Она смотрит на Митяя.

— Это я-то? — Явно возмущен.

— А второй, — говорит мама-Рита, — наоборот, все умеет в состоянии купить необходимый продукт и минимально умеет готовить: яичница, пельмени…

Я шел очень быстро. Почему-то мне казалось, что опаздывать не просто нехорошо, некрасиво или не хочется, но просто невозможно, а ведь после звонка Региши я немного задержался. Последние пятьсот метров я буквально летел: мимо магазинов «Цветы» и «Обувь», мимо парикмахерской и кинотеатра «Смена» на Садовой, мимо ларечка, где мы сто лет назад с Регишей пили пепси, через Московский проспект и по площади Мира — быстро, быстро, к метро. Я был мокрым от дождя и снаружи и изнутри, вернее — под курткой, под свитером, и быстро поднялся по широким ступеням метро под козырек — Региши не было. Я стал вышагивать взад-вперед, поглядывая иногда через прозрачные двери будки телефона-автомата на человека в кожаной куртке и кожаной кепочке, который кричал в трубку: «Цирк?! Это цирк?!.. Я привез в автофургоне удавов из Душанбе!»

Резко я обернулся — на три ступеньки выше меня стояла Региша.

— Здравствуй, — сказал я.

Она наклонила вниз голову, медленно кивнула. Она не сделала ни шагу вниз, и в возникшей пустоте, неясности я достал из кармана кассету и протянул ей. Кассета была чуть влажная.

— Влажная. Мокрая, — сказал я. — Дождь идет.

— Пойдем, — сказала Региша. — Пойдем в сторону дома.

— И все? — вырвалось у меня. Впрочем, очень тихо.

Дождь, похоже, перестал — отдельные маленькие капли.

— Я хотела спросить, сказать… — Ее голос был мягким, но и каким-то звонким одновременно, но вовсе не громким. — Ты придешь сегодня, пойдешь… хм, на мой день рождения? Сегодня. Сейчас.

Я разом как-то почувствовал все. Если разложить по полочкам, «расчленить» (мама-Рита) скопом попавшие в меня ощущения, то получилось бы следующее: прогулка коротка, но мы не расстаемся, день рождения — это как бы только для близких людей, что это? — благодарность за кассету? нет подарка, кто будет на этом дне рождения, кто-то ведь будет? неужели будет, будут?..

— Да. Пойду, — тихо сказал я раньше всех этих «расчленений». Ощутив все, что на меня нахлынуло, я все равно знал, что выбираю пойти на ее день рождения, где бы это ни было и кто бы там ни оказался. Самое главное для меня было — быть вместе с ней. И она сама меня пригласила. Что же еще могло быть важнее? И все же, и все же… Почему я, скажем так: человек средней-нормальной бойкости, — почему я не могу у нее спросить — кто там будет, будет ли Стив (Глупо! Брат же все-таки), будут ли… остальные? И кто ей эти, Стивовы, остальные? Друзья? Или она сама по себе? Почему что-то мешает мне спросить до сих пор: одна она бывала в том пустом доме или со всеми остальными, вместе? Входит она в их компанию или нет? И я чувствовал при этом, что знай я Регишу больше, лучше, дольше, что ли, я бы тоже не мог запросто спросить об этом. У моей подружки Нинули — мог бы, а у нее — нет. Наверное, все упиралось в то, как я к ней, к Регише, относился, а еще больше в то, какой я ее чувствовал, какой, так сказать, у нее был характер.

— А как же… подарок? Я не знал ничего.

— Подарок? — спросила она. — А… что бы ты хотел?.. Я об этом никогда не думаю, не думала. Даже в раннем детстве. Я всегда немного удивлялась, когда мне на день рождения что-то дарили.

Я кивнул.

— Всегда, — услышал я ее голос, — это затевают родители. Но отец сейчас в отпуске, а мама гостит у родственников на Волге. Это… брат захотел. Он любит праздники, веселье.

— Веселье? — тупо переспросил я.

— Да, веселье. Любит.

— Там будут твои друзья… незнакомые…

— Это… имеет значение? Разве?

— Нет. Не имеет.

— Чего бы ты хотел? — через минуту совершенно внезапно спросила она. Мы брели по улице. — Понимаешь, — сказала она, — есть как бы центр ощущения, что-то главное, понимаешь? Я слышала от кого-то, не мне говорили, а так, краем уха, что твой брат прилично понимает в физике и математике, по большому счету. Это уже в восьмом-то! Он этим занимается (она нажала на это слово), сосредоточен именно на этом. Многие просто плывут по течению, не имеют некоей точки, просто живут, — она усмехнулась.

— Не знаю, — сказал я, помолчав. — Мне кажется, что я тоже — просто живу…

— Да, я догадалась. Но при этом, я так чувствую, тебе этого мало. Мало, да? Я про это и спрашиваю.

— Да, мало, — согласился я. — Маловато.

— И… ты знаешь, чего хочешь?

— Не знаю, — сказал я. — Не то чтобы вовсе не знаю. Я скорее чувствую, чего хочу, а объяснить толком не могу.

Да, действительно, чего я хочу? Конечно, это был не пустой вопрос, не общий, как сказала бы моя мама. Здесь дело не упиралось в посещение кружков, в хоккей или, скажем, в «съездить на Курильские острова». Я думаю, построить катамаран, даже ходить на нем — это не совсем то, может быть, только часть этого «того», частица, частичка… Единственное, что я знал твердо: в моей жизни не происходило событий, каких-то особенных событий, когда мне надо было бы действовать, что-то решать, чего-то добиваться. Вроде бы получалось, будто я сижу тихонечко на стуле, пью чай с вареньем, покусываю печенье, слушаю тихую музыку, а в душе у меня, пусть и глубоко, пусть и не явно — все кипит, и, может быть, даже я взорвусь от этого кипения.

— Человек не может точно сказать, чего именно он хочет, но хорошо это чувствует — это уже много. А другой — только хотел бы почувствовать, что он хочет. — Она вздохнула. Дальше мы уже молчали.

4

Региша открыла дверь, кивнула мне, и я оказался в маленькой пустой передней, где никогда не был. Вовсю играла музыка, за матовыми стеклами двери в комнату мелькали тени, кто-то смеялся. Снимая мокрую куртку, я почувствовал, что волнуюсь. Вслед за Регишей вошел в комнату, все закричали, увидев Регишу, я сделал шаг в сторону, скорее ощутил, чем увидел, стул и тупо сел. Странным образом во мне смешались сразу два противоположных желания: ни на кого не глядеть и разглядеть, кто же здесь собрался, и мое зрение совершенно от меня независимо делало то одно, то другое. Никто не обращал на меня никакого внимания; чуть позже какая-то тень скрыла от меня лампу под абажуром, меня потрепали по плечу, я дернулся. «Привет, малыш», — услышал я — это был Стив. Мало-помалу все немного утряслось, я слышал голоса — Регишу поздравляли, какие-то подарки, постепенно напряжение мое стало проходить, и я всех разглядел: Галя-Ляля, Венька Гусь, Ира, очень красивая, Брызжухин, Феликс Корш… Больше никого. Только компания Стива. Ни одного знакомого самой Региши, кроме меня. Значит, все-таки Региша входит в эту, Стивову, компанию? Чушь какая-то! Ну, даже если и входит. Могут ли у нее, кроме этих людей, быть еще разные знакомые из класса, по даче… да мало ли? Нет, никого, кроме этих. То, что у нее не было никаких других знакомых (я — не в счет), было так странно (или так понятно, если подумать о том, какая была она сама), что даже могло показаться, что и Стивова-то компания здесь ни при чем; если это (к сожалению) единственные ее люди, то получалось, вполне могло так выглядеть, что только для меня одного на свете Региша и сделала исключение и позволила мне к себе немножечко приблизиться. Если бы так, если это было верно — можно было бы даже затрепетать от счастья.

На секунду я вдруг поглядел на эту ситуацию со стороны. Будто это в кино. Детектив. Девушка приглашает молодого человека, очень хорошего, чистого, доброго и смелого (это я — смех!)… приглашает его в гости, он приходит, а она вся как есть в окружении своих дружков, и эти дружки, оказывается, вполне известная шайка, с которой молодой человек (ну, я) уже давно на ножах. Напряжение, ссора, потасовка, выстрелы, прыжок в открытое окно (вернее, в закрытое, прыжок через стекло), глубоко внизу штормовое море накатывает с шумом на стену замка…

Я так быстро себе это представил, что, спустившись на землю, даже улыбнулся. Шайка? Да какая это шайка. Так себе, компашка очень молодых людей, на год старше меня. Если быть честным, я их и не знаю вовсе. А если я и не ошибаюсь и люди они — так себе, то опять-таки не мне судить, ничего плохого они мне не сделали, и если вдуматься (да я и читал об этом, приходилось), просто плохих людей нет, не бывает, в каждом человеке есть что-то хорошее. Даже, может быть, что-то неплохое можно, приложив усилия, сказать и о Стиве, несмотря на то, что человек он скользкий, нагловатый, вертлявый.

По кругу стола все расположились таким образом: Региша, потом Брызжухин, Стив, Галя-Ляля, Феликс Корш, Венька Гусь, Ира и я. Я был доволен тем, как все расселись. Хорошо, что я был рядом с Регишей, рядом же была и красавица Ирочка, и — главное — Стив сидел не напротив, не глазки в глазки, напротив меня был Феликс Корш в своих роговых очках.

Все галдели, говорили громко, потому что кассета с диско молотила вовсю: стереоустановка с огромными колонками была у них очень приличной. «Вам положить чего-нибудь?» — это Ирочка мне шепнула. «Положите чего-нибудь», — это я шепнул; кто это толкается в мою ногу, нагибаюсь: кошка толкается, лбом, может, послать с кошкой записку Регише, мол, поздравляю; нет, глупости, Региша же сидит рядом, как хорошо — она сидит совсем рядом со мной, что же это, что же это такое, ведь я уже разглядел внимательно накрытый стол — бутылка с вином, вином, как у взрослых…

— Гусь! Ну-ка выруби эту машину. На время! — Это Стив.

Полная тишина, только голоса, шорох, смех, брякают вилочки… И вдруг (а бутылка уже в руке):

— Наливаем и — поехали! — Это Стив, конечно. — Сестренка? Глоток?

Региша молча качает головой из стороны в сторону.

— Та-ак. Мимо. Нам больше будет. Брызжухин! Сколько?

— Завтра тренировка.

— Волевой мужик. Та-ак. А вам, Стив? — Это он себе — фужерчик? Плиз. Галечка-Лялечка?

— Одну сотую десертной ложечки. В пепси.

— Феля, Корш?

— Ноль.

— A-а. Тебе, Веня, конечно, побольше?

Гусь радостно хихикает.

— Мне пепси. — Это Ирочка.

— Прилипло. А нашему молодому гостю, а? — Это уже мне. — Или мы не пьем?

— Мы не пьем.

— Стив! — Это Региша.

— Понял. Слово именинницы — закон.

— Стивчик. — Это Галя-Ляля.

— Дорогая сестра… — Он становится прямо, строго, по струнке — во всем якобы юмор. — Ты у нас самая лучшая, самая умная, самая красивая. Ты всё понимаешь. Ты никогда не ругаешь никого на свете. Все жутко хотят выпить за твое здоровье. Правильно я говорю, детишки?