Серое зеркальце

Макс Далин

Серое зеркальце

Шатунов пел у них в магнитоле. Вот что.

Про «звёздную ночь, как добрая фе-ея…» — и это было нестерпимо противно: их пыхтение, их матюки — и его сладенький голосок. Ляська уже не уговаривала: «Ну ребята, ладно, пошутили — и всё, хватит», — поняла, что бесполезно и что нет смысла расходовать силы на уговоры. Ей хотелось кричать, но кричать было страшно и тоже бесполезно: её заткнут раньше, чем кто-то придёт на помощь, если вообще придёт. Ляська только ещё цеплялась за что-то, хваталась — чтобы они не сумели запихнуть её в салон вишнёвой «девятки» — в запах перегара и сигарет — в пение Шатунова — в стыд — в грязь — может, и в смерть. Но они были намного сильнее, уходили последние секунды, бритый, которому она наступила на ногу, рыкнул: «Ты, сука!» — и ударил под рёбра, и в глазах потемнело, и пальцы разжались. И его приятель толкнул её вперёд.

Ляська ударилась лбом о крышу машины. Багровая вспышка боли на миг её ослепила, но, не видя, Ляська услышала чудовищный звук.

Хруст.

Будто сломалась толстая сухая ветка.

Но Ляська поняла, что это — кость.

И что потные руки бритого её отпустили.

В голове Ляськи стремительно мелькнула мысль о том, что сломали — ей, что боль сию секунду навалится, как лавина с горы — но ей стало свободнее, и она вдохнула, выпрямилась и обернулась.

Бритый медленно оседал перед ней на асфальт. И что-то с ним было не то. Чтобы понять, что именно — не то, понадобилась целая секунда.

Бритый был одновременно повёрнут к ней и животом, и затылком.

Зрелище не уместилось у Ляськи в сознании — и она подняла взгляд на второго, на приятеля бритого, который только что махал у неё перед лицом пистолетом и хихикал: «Не ломайся, тёлочка! А то — пиф-паф-ой-ой-ой!»

Она посмотрела на второго — а рядом со вторым оказался третий. Этот третий показался Ляське размытой тенью — и целый миг она концентрировала взгляд. И начала видеть ясно как раз в тот момент, когда грудная клетка братка с пистолетом разошлась от прикосновения серой ладони, как кусок масла — от горячего ножа. Кровь хлынула фонтаном.

И за спиной Ляськи взревел двигатель «девятки», взвизгнули покрышки — и автомобиль, мигнув красным на заду, вылетел со двора. Ляська смотрела, как серые пальцы выдирают, ломая рёбра, кусок трепещущего красного мяса — и слушала, как шум уезжающей машины растворяется в тёмном ночном гуле.

Ляське было жарко. Она стояла в горячем вязком воздухе, пахнущем сгоревшим бензином, и смотрела перед собой, не в силах двинуться с места. Тень обрела чёткие очертания. Ляська открыла рот, но вместо крика выдохнула слабо и беззвучно.

А серый посмотрел на неё, облизывая окровавленные пальцы. Кровь впитывалась в его ладони, как в песок. Его громадные чёрные крылья, покрытые глянцевыми перьями, с шелестом сложились у него за спиной полами плаща. На нём была какая-то тёмная хламида. Длинные седые пряди волос спускались ниже плеч, а начинались они от крутых рогов — от бараньих рогов, серых и зеркально мерцающих, как ртуть.

И лицо было серым. Серым, как камень, лицо, как у статуи, только подвижное — и глаза горели холодным голубым светом, будто этот свет, грозовой, неживой, неоновый, горел внутри головы.

Упыри-братки были мерзкими. Но они были живо, по-человечески, нормально мерзкими. Их существование на свете не ломало Ляське картину бытия. Они вписывались в привычный ночной пейзаж, как все остальные его элементы: фонари, урны, машины у обочин, светящиеся окна…

Серый, рогатый, с крыльями, слизывающий кровь с губ — никуда не вписывался. Он был из фильма ужасов. Он удрал из видеосалона, а перед тем ухитрился каким-то образом материализоваться из видеокассеты.

Ляська сделала шаг назад на ватных ногах. Она понимала, что не убежит. Что к растерзанным трупам на мокром от крови асфальте сейчас добавится ещё один. Её. Стремительный монстр догонит её без труда.

Но она не могла стоять и ждать, когда тварь начнёт жрать её.

И тут тварь моргнула, мигнув голубым светом, и спросила человеческим голосом:

— Проводить?

— Не, не надо, — сказала Ляська беспечным тоном прогуливающейся девушки раньше, чем осознала дикий факт беседы с нелюдью. — Я тут недалеко, — понесло её. — Я пойду, да?

Серый перешагнул через растерзанного мертвеца. Ляська отчётливо, как иногда во сне, увидела вместо человеческих ног раздвоенные копыта цвета ртути. Седая шерсть свисала на них, будто бахрома на джинсах.

— Мне кажется, я тебя знаю, — сказал монстр. Его голос был не так ужасен, как серое каменное лицо. Голос принадлежал парню лет двадцати или около того — хотя возраст его владельца был неопределим.

— Нет! — возразила Ляська, ужасаясь и поражаясь легкомысленной искренности собственной интонации. — Мы же не встречались!

— Встречались, — сказал монстр дружелюбно. — Я чую… Только… не узнаю только. Вернее… Ты ведь живёшь вон в том доме, да? Через двор, за сквером? Где фонарь?

Ляську из жара бросило в холод.

— Ну… — протянула она, чувствуя, что больше не может говорить беспечно и самоуверенно. — В общем… типа… А что?

— Первое парадное от угла? — спросил монстр. — На третьем этаже, квартира напротив лифта?

Холод стал нестерпим. Смертелен.

— Да какое тебе дело! — возмутилась Ляська, заставляя себя думать, что беседует с надоедливым ухажёром, откуда-то раздобывшим её адрес, убрав ногу от растекающейся кровавой лужи. — Какая разница?!

— Я тоже там жил, — тихо сказал серый. — В этой квартире.

Ляська остановилась.

— Сто лет назад? — спросила она, пытаясь пошутить, но вышло неуклюже.

— Четырнадцать, — сказал монстр.

— Что — «четырнадцать»?

— Лет. Четырнадцать лет назад я… Ты — Ляська, — вдруг выдал серый утвердительно, взглянув ей в глаза своими голубыми фарами.

— Я-то — Ляська, — пробормотала Ляська, снизив тон. — Олеся Яровая, вообще-то. А какое тебе…

— А я — Стасик, — сказал монстр. — Пойдём отсюда, а то увидит кто-нибудь.

Ляська пошла. Она машинально переставляла ноги, думая о фотографии удивлённого малыша в комнате матери, в «горке» за стеклом. Стасик. Стасик. А у монстра был такой… детский тон…

— Детки попадают в рай, — само соскочило с языка. — А не туда, откуда ты.

Ляська тут же ужаснулась, так что жаркая волна прошла от макушки до пят — но серый монстр вдруг рассмеялся живым человеческим смехом. Белые клыки блеснули в тусклом жёлтом свете далёкого фонаря.

— Это мёртвые дети попадают в рай, наверное, — сказал он. — А я тут при чём? Я же не умирал.

Серое каменное лицо выражало непринуждённую весёлость, граничащую с разгильдяйством. Ляська остановилась. Серый присел на корточки, заглянул ей в лицо снизу вверх:

— Сестрёнка, ты что, боишься меня?

Ляська смотрела в его голубые огни — и потихоньку понимала чудовищные вещи. Во-первых, она поверила.

«Во-вторых» в этом раскладе было уже неважно.

Серый был — её давным-давно украденный, убитый и где-то там закопанный маленький братик. И он как-то там вырос. Растут ли убитые дети? Но он искренне не понимал, как всё это ужасно. Тот демон, в которого превратился Стасик, не понимал, какой он безумный кошмар. Зато он понимал, что она, Ляська — его сестра.

И он её спас.

— Ты что, — прошептала Ляська, — до дома меня провожать собрался?

Стасик-демон кивнул. Широко улыбаясь, лихо, наотмашь — взлетела длинная седая чёлка.

— Сейчас сюда милиция приедет, — сказала Ляська. — А ты соображаешь, как выглядишь, вообще-то?

Он смутился! Ляська не сомневалась! Она видела достаточно смущённых парней, чтобы опознать это выражение даже на каменном демонском лике.

— Прости, — сказал он. — Я щас.

И растворился в сумраке в несколько шагов.

— Тьфу на тебя! — выдохнула Ляська, чуть не плача, и побежала.

Ноги слушались плохо, но она бежала очень быстро, каждый миг боясь, что запнётся о какую-нибудь колдобину в асфальте и растянется, обдирая колени. Но надо было как можно быстрее удрать от той подворотни, где асфальт залит кровью, а в крови валяются растерзанные тела.

Меня там не было! Меня там не было! Меня там не было!

— Ляська, — весело сказали откуда-то сбоку незнакомым голосом, — смотри, так — лучше?

Ляська задохнулась. Остановилась.

Рядом стоял плотный щекастый парень, упругий, как мяч. В тренировочном костюме с лампасами, в белых кроссовках. Грубая и красная его физиономия сияла такой светлой, умной, открытой улыбкой, что в Ляськиной голове мелькнула мысль о принципиальной ненужности красоты для мужика.

Не в красоте дело. Душа.

— Я чего, знаю тебя? — спросила Ляська, и в тот же миг до неё дошло. — Стасик?! Ты?!

— Ага, — сказал бывший монстр. Никакой не монстр.

Ляська улыбнулась ему в ответ. Он был настоящий. Он был страшно мил.

— Ты бы всегда так, — сказала Ляська. — А то… то ли баран, то ли чёрт с рогами…

— Нет, — Стасик мотнул головой, как мотают, когда хотят сбросить волосы с лица. А волос не было, вернее, они были подстрижены мелким ёжиком. — Всегда я так не могу. Ему тоже жить надо.

— Кому? — удивилась Ляська. Они вдвоём пошли через тёмный двор, мимо тёмного здания школы, освещённого единственной мертвенной лампой, к её дому. Подворотня осталась далеко. Совсем далеко. Во сне. В другой жизни. Её вообще не было.

— А вот этому, — Стасик похлопал себя по пузу. — Александр Петрович Дёмин. Для друзей — Санёк. Я его взял поносить, чтобы ты меня не боялась.

Говорилось это тоном весёлым и фатоватым. Тоном холёного, балованного мажорного мальчика, которому всегда было можно всё — и всю жизнь он считает весёлой игрой. А до Ляськи начало потихоньку доходить.

— Санёк, значит… — Ляська сморщила нос и нахмурила брови. — Так ты что, ты его выбросил из собственной шкуры, что ли? Как из машины? Чтобы покататься?!

Стасик снова смутился. Красное лицо Санька от смущения Стасика покраснело ещё больше, это было даже в сумерках заметно.

— Ну что ты, Лясь, — сказал он виновато. — Я не выкидывал, я только подвинул чуток… Он потом и не вспомнит ничего. Ты же сама сказала: куда в таком виде… и я подумал: куда, действительно?

И чем больше он говорил, чем больше оправдывался, сконфуженно улыбаясь, косясь на неё — тем сильнее Ляська чувствовала: у неё — брат. Старший брат.

Серый, страшный, с копытами, рогами, крыльями, неоновым взглядом. Ворующий чужие тела «поносить». Пришедший к ней, очевидно, из ада. И способный разорвать ради неё на части. Буквально. Даже двоих бандюков с пистолетом. И неземной божественный покой сходил на Ляськину душу.

— Ты домой-то зайдёшь? — спросила она смягчившимся тоном. — Слушай, давай хоть шоколадку купим, чайку попить — дома жрать же нечего вообще…

— Ты голодная? — на физиономии Санька отразилось настоящее страдание Стасика. — А у меня ваших денег нет…

— Баксы только? — хихикнула Ляська.

— Да мне-то и баксы, и рубли — всё равно, все они ваши, а не наши…

— Я сама куплю. Надо же тебя угостить чем-нибудь.

— Я ужинал, не заморачивайся…

Перед внутренним взором Ляськи мелькнул монстр, слизывающий с пальцев человеческую кровь.

— Да уж, — сказала она ворчливо. — Человечины у меня точно нет.

— Лясь, да что… да брось… я любое мясо ем… да мне вообще ничего не надо! Ну правда!

И Ляська, осознав, наконец, всем телом, до мозга костей, всхлипнула и порывисто обняла его — сквозь чужую оболочку, сквозь Александра Петровича Дёмина с его «Рексоной» и «Адидасом» — его, серого монстра, ночную рогатую тварь, убийцу — прижалась:

— Где ж ты был всё это время, чёрт паршивый…

Он притормозил на пороге, вглядываясь в темноту квартиры, внюхиваясь в запах какой-то трудноописуемой затхлости, нафталина, сигарет и перегара:

— Над дверью всё ещё висит подкова, да?

Ляська удивилась.

— Ну да. А что? Кому она мешает-то?

— Мне, — сказал Стасик. — Это — от меня. Против фей. Сними, пожалуйста… и отнеси… хоть в кухню. Мне неприятно.

Ляська дотянулась до ржавой подковы, невесть когда и зачем прибитой над дверью отцом, сняла, отнесла на кухонный стол. Когда вернулась, Стасик уже стоял в коридоре и входную дверь прикрыл.

— А эти — дома?

Ляська дёрнула плечом.

— Родители, что ли? Мать — дома. Она теперь часто дома — завод то работает, то не работает. Выпила вечером, спит. А папашку нашего посадили. Он по пьяни подрался с одним и ткнул его ножом случайно…

Стасик хихикнул.

— Ага! Как я сегодня — только не по пьяни. Но случайно!