Помоги проекту - поделись книгой:
— Она сделала это нарочно, — сказал отец.
— Как можешь ты говорить такую чушь, ребенок играл, — вступилась мать за Миллисент, которая при этих словах громко зарыдала.
Аарон встал, чтобы взглянуть на осколки голубого стекла, усеявшие пол.
— Надо тщательно подобрать все кусочки и выбросить их, — сказал он. — Займитесь этим, дети. А ты, Миллисент, перестань плакать.
Добродушный звук его голоса, в котором не было ни тени злости, успокоил ребенка.
Пока убирали осколки, со двора донеслись мальчишеские голоса, нестройно певшие рождественские стихи, переложенные на банальный мотив уличного романса.
Аарон Сиссон с грустью подумал:
«И это теперь называется пением!..»
Ему вспомнились изящные слова и музыкальные напевы старинных гимнов. Когда новый взрыв голосов ворвался в комнату, он не выдержал, распахнул окно и сердито крикнул на улицу:
— Перестаньте орать, безобразники!
Песнь тотчас же оборвалась. Но группа мальчишек неловко топталась на дворе возле дома. Дверь поспешно отворилась, и Миллисент вынесла им медную монету. Тогда рабочая детвора шумной гурьбой радостно повалила со двора на улицу.
Аарон Сиссон остро ощущал привычный с детства домашний уют сочельника. Но сегодня этот уют не утешал его, а напротив, вызывал в душе чувство горечи. Над землей пронеслась война, но ничто не изменилось. Нет, изменилось, конечно, многое, но за всеми переменами скрывалась та же неподвижность жизни. Неизменный уют собственного дома, который он построил перед самой свадьбой двенадцать лет тому назад, давящей тяжестью ложился на него сейчас, казался чем-то невозможным, немыслимым, отравляя горечью общение с семьей.
Он ушел наверх, в спальные комнаты, под предлогом необходимости побриться и привести в порядок волосы, и когда, несколько справившись со своим настроением, спустился вниз в общую комнату, он застал елку уже убранной блестящими украшениями. Жена раскатывала на столе тесто для пирога, младенец сидел в своей кроватке, обложенный подушками, а старшие девочки заканчивали украшение елки. Эта сцена опять болезненно отозвалась в душе Аарона.
Он молча прошел в маленькую нетопленную залу в нежилой части дома, и, взяв там пачку нот и небольшой продолговатый футляр, вернулся в маленькую комнатку возле кухни. Он все еще был без пиджака, но наверху переменил рубашку и надел поверх нее свои лучшие подтяжки. Он сел под лампой и стал перебирать ноты. Затем достал из футляра разобранную на части флейту и сложил ее. Он жадно вслушивался в звуки угасающего вечера: бульканье кипящей воды в чайнике, шипенье праздничного пирога в плите, веселые восклицания детей, играющих у елки, приглушенные шумы улицы, откуда доносились крики мальчишек, обрывки рождественских песен, говор прохожих. Чувствовалось, что все кругом переполняет предпраздничное возбуждение.
В комнате было жарко. Аарон встал и приоткрыв форточку, впустил струю морозного воздуха, который слегка освежил его. Вернувшись к столу, он пробежал глазами разложенные на нем ноты и испробовал звук флейты. Затем, сделав шеей неожиданное движение пловца, готовящегося нырнуть в воду, он вдруг заиграл. Сильные, сочные, прозрачные звуки заструились из флейты. Аарон играл мастерски. Размеренными движениями, в такт музыке, качал он головой и руками, в которых держал инструмент, и с упоением истинного музыканта выводил четкую, нежную мелодию старинного рождественского гимна XVI столетия.
Миллисент вошла в комнату и стала плескаться в тазу для мытья посуды. Музыка была для нее испытанием, потому что, пока отец играл, запрещено было разговаривать, и нужно было держать про себя сотни вещей, которые просились наружу и щекотали кончик языка. Наконец, отец закончил игру и стал перелистывать нотные тетради. Девочка только и ждала этого и быстро подошла к отцу.
— Ты выйдешь сегодня из дому, папа? — спросила она.
— А что тебе?
— Я спрашиваю, выйдешь ли ты сегодня? — робко повторила девочка.
— Зачем тебе знать то, что тебя не касается, — сурово ответил Аарон и опять углубился в ноты.
Девочка помедлила, не решаясь еще раз повторить свой вопрос:
— Я не хочу мешать тебе, папа, я только хочу знать, собираешься ли ты еще выйти из дому, — уже сквозь слезы проговорила девочка.
— Вероятно, выйду, — ответил Аарон ласковее.
Миллисент благодарно взглянула на отца, но все еще неуверенным робким голосом попросила:
— У нас нет свечей для елки. Купи, пожалуйста, потому что мама не собирается выходить сегодня.
— Свечей? — переспросил отец, откладывая ноты и отвинчивая от флейты мундштук.
— Да. Маленьких елочных свечей. Синих и красных, в коробочках. Хорошо, папа?
— Куплю, если найду…
— Поищи, папа… Пожалуйста, — приставала, осмелев, девочка, стараясь вырвать у него более определенное обещание.
Но он уже перестал слушать ее, погрузившись опять в ноты. Вдруг флейта опять зазвучала сильной, полнозвучной, блестящей мелодией. Сиссон играл Моцарта. При первых же нотах лицо ребенка затуманилось от огорчения. Девочка повернулась и вышла из комнаты, притворив за собой дверь, чтобы не слышать враждебной ей музыки.
Аарон играл долго, пока часы не пробили семь. Ему не хотелось выходить из дому, несмотря на то, что кабачки сегодня закрывались ранее обычного. Он не любил двигаться в общем людском потоке и старался ходить собственными путями. Жена говорила, что в нем сидит дух противоречия. Когда он вошел в общую комнату, чтобы надеть крахмальный воротник и галстук, обе девочки чинно сидели за столом с красиво причесанными волосами, мать укладывала спать младенца, а из печи доносился приятный запах сладкого праздничного пирога.
— Ты не забудешь про свечи, папа? — на этот раз более уверенным тоном сказала Миллисент.
— Хорошо, — ответил он.
Жена покосилась на него, когда он надевал пальто и шляпу. Он любил хорошую одежду и выглядел франтом. Она подумала, что женщины на улице будут обращать на него внимание, кокетничать с ним и чувство горечи, смешанное с раздражением поднялось в ней. Какая несправедливость, что он может уходить, когда ему вздумается, а она постоянно привязана к дому и детям.
— Нельзя ли узнать, когда ты вернешься? — сдерживая себя, спросила она.
— Я приду не поздно.
— Ты всегда говоришь так, — ответила она уже с раздражением.
Аарон ничего не ответил, взял трость и пошел к дверям.
— Купи детям свечей на елку и умерь немножко свой эгоизм, — крикнула жена ему вслед.
Аарон остановился и повернулся в темноте к дому.
— Сколько свечей вам надо?
— Дюжину. И столько же елочных подсвечников, если найдешь, конечно.
Голос ее звучал уже спокойнее.
— Хорошо, — сказал Аарон, уходя в темноту.
Он шел через поля по направлению к соседнему городку, сиявшему ночью праздничными огнями. Поля находились справа от дороги, по которой шел Аарон. Он быстро достиг окраинных улиц и с удовольствием вышел из темноты. На первый взгляд все кругом напоминало довоенное время: залитые электричеством улицы, оживленная праздничная толпа горожан.
На каждом шагу Аарон Сиссон встречал знакомых и должен был отвечать на приветствия.
Аарон повернул на главную улицу — единственную, где находились магазины. Тут стояла толкотня, как на базаре, и шла суетливая борьба между людьми, которые стремились опередить друг друга у прилавка и кассы. Деньги текли, как вода. Взрослые, как дети, увлеклись покупками и тратой денег. Все забыли, как трудно жилось после войны и сколько у каждого в семье неудовлетворенных потребностей. Цены на все были высокие, но даже люди скупые и расчетливые в ежедневных расходах, казалось, были охвачены жаждой мотовства и роскоши. У каждого прилавка шла борьба, как у подножки переполненного трамвая.
Когда Аарон подошел ближе к торговой площади, он вспомнил про заказанные ему подсвечники и свечи. Ему не хотелось смешиваться с толпой. И он медленно шел вдоль ряда магазинов, битком набитых людьми, и заглядывал в окна, выбирая, где посвободнее. С трудом преодолевая желание совсем отказаться от покупки, он вошел в лавку.
— Есть у вас свечи для елки? — спросил он продавца.
— А сколько вам потребуется?
— Дайте дюжину.
— Могу отпустить полдюжины. Требуют нарасхват. Предложу вам в виде исключения две коробки, по четыре свечи в каждой. Всего восемь штук. По шесть пенсов за коробку.
— Хорошо. А нет ли у вас елочных подсвечников?
— Подсвечников? И не спрашивайте! Совсем не поступали в продажу в этом году. Нигде не найдете. Такая досада.
— Дайте еще конфет.
— Карамели? Два пенса за унцию. Сколько прикажете?
— Четыре унции.
Сиссон с любопытством следил, как продавщица ловко взвешивала товар на весах.
— Выбор рождественского товара у вас невелик, — сказал он.
— И не говорите! Особенно кондитерские изделия… Правительство разрешило для праздника увеличить обычно отпускаемое количество только в шесть раз. И это в то время, как казенные склады ломятся от сахара! Пришлось довольствоваться тем, что есть, огорчить покупателей и испортить себе торговлю.
Аарон молчал в ответ на эти жалобы лавочницы.
— Да, можно было надеяться, что первое Рождество после войны мы встретим веселее. Но что поделаешь с таким правительством!..
— Ничего. Прощайте, — с досадой буркнул Аарон, складывая в карман свои покупки.
II
Война уничтожила мелкую базарную торговлю городка. Когда Аарон проходил через торговую площадь, он заметил на ней всего только две жалкие палатки. Но толпа кишела на площади, точно посреди оживленного рынка. В воздухе стоял гул голосов, почти исключительно мужских. Это кучки мужчин теснились у дверей кабаков.
Но Аарон не пошел туда. Он собирался зайти в загородный трактир, где был завсегдатаем, и потому, выйдя снова на окраину города, стал в темноте спускаться по крутой дороге, сползавшей с холма. Редкие уличные фонари тускло освещали путь. Под окаймлявшими дорогу густыми деревьями было совсем темно. Только у входа в трактир с вывеской «Под Королевским Дубом» ярко горела электрическая лампа и призывно бросала сноп света в темноту ночи. Это был низкий белый дом, стоявший тремя ступенями ниже уровня улицы. Внутри трактир был слабо освещен, но оттуда доносились голоса многочисленных посетителей.
Открыв входную дверь, Сиссон очутился в узком каменном коридоре. Старый Боб, хозяин, с тремя пивными кружками в одной руке, выглянул узнать, кто вошел, и скрылся сейчас же в дверь налево, где был общий зал. Трактирная стойка занимала небольшой выступ с окном, по правую сторону коридора, так как помещение трактира было очень невелико. За стойкой бара виднелась хозяйка, которая вела кассу и помогала мужу. Тут же за ее спиной находилась крошечная дверца, через которую можно было пройти в тесную комнатушку. Здесь хозяйка принимала особо почетных посетителей, — своих личных друзей.
— А, вот вы наконец! — воскликнула она, разглядев вошедшего Аарона.
И так как никто не входил в заднюю каморку без особого приглашения, она прибавила:
— Войдите.
В ее, казалось бы, приветливом голосе звучала какая-то напряженная нотка, по которой можно было догадаться, что она ждала его и сердилась, что он пришел так поздно.
Аарон Сиссон с молчаливым приветствием прошел мимо нее в почетный салон. Это была очень тесная комнатка, где не могло бы поместиться более десяти человек. Ровно столько мест и было на скамьях, поставленных вдоль стен и по обеим сторонам пылающего камина. Два небольших круглых стола завершали более чем скромное убранство.
— Я стала уже думать, что вы совсем не придете сегодня, — начала разговор хозяйка, ставя перед ним на поднос виски.
Это была крупная, хорошо сложенная, румяная женщина с тонким профилем, обличавшим еврейскую кровь. Быстрые умные глаза отливали золотисто-ореховым тоном. Ее плавные, медленные движения странным образом противоречили резким, порывистым интонациям голоса.
— Разве я опоздал? — спросил Аарон.
— Да, вы очень опоздали, смею вас уверить. Мы закрываемся сегодня в девять. — И она взглянула на золотые часики, висевшие у нее на груди.
— Я таскался по лавкам, — сказал Аарон с улыбкой иронии над самим собой.
— Вот как! Это неожиданная новость. Можно ли узнать, что вы покупали?
Вопрос не особенно понравился Аарону. Все же он ответил:
— Свечи для елки и карамели.
— Для детишек? Прекрасно. Наконец-то, вы начинаете примерно вести себя. Теперь я буду о вас лучшего мнения. Я и не знала за вами таких добродетелей.
Она села на обычное место, на краю скамьи, и взяла со стола свое вязанье. Аарон сел рядом с ней. Он разбавил виски водой и выпил.
В комнате было еще несколько шахтеров, которые тихо разговаривали между собой. Все они принадлежали к интеллигентному слою рабочих, — хозяйка любила умную беседу. На противоположном конце комнаты, у камина, сидел маленький смуглый человечек, очевидно, из восточных стран.
— Что же вы совсем притихли, доктор? — обратилась к нему хозяйка своим громким резким голосом.
— Будьте добры дать мне еще виски, — отозвался тот.
Торопливым движением она встала с места.
— Простите, вы, кажется, давно уже ждете! — и пошла к стойке.
— Ничего, не беспокойтесь, — вежливо сказал индус и обратился к Аарону:
— Скажите, какое настроение теперь среди шахтеров?
— Все то же, — ответил тот.
— Да, — послышался от стойки мощный голос хозяйки. — Я боюсь, что оно вечно будет таким же. Когда же эти люди, наконец, поумнеют?
— Что вы называете умом? — спросил ее Шарарди, доктор-индус.
Он произносил английские слова с детским пришепётыванием.
— Что я называю умом? — повторила трактирщица. — Умными я считаю людей, которые содействуют общему благу. Это, по-моему, высшая форма ума.
— Положим, — сказал доктор. — Но в чем же состоит, по-вашему, благополучие шахтера?
— Благополучие шахтера заключается в том, — уверенно отвечала женщина, — чтобы он получал приличный заработок, позволяющий в достатке содержать себя и семью, давать образование детям и самому получать образование. Потому что нужнее всего шахтеру — образование.
— Хорошо бы так, — вмешался в разговор Брюит, большой красивый шахтер с веселым лицом. — Хорошо бы так, миссис Хоузелей! Но что делать, если ты не получил в свое время достаточного образования, — коли уж на то пошло?
— Всегда можно пополнить его, — покровительственно сказала трактирщица.
— Да лучше ли тем, кто имеет образование? — вступил в беседу еще один шахтер. — Намного ли лучше живется, скажем, нашему управляющему или его помощнику? Посмотрите хотя бы на Пандера; какой он желтый лицом!
Поделиться книгой: