Вот следы этого. Как известно, Талмуд разделяется на Мишну и Гемару. Мишна — толкование Закона, т.е. избранных мест «Исхода», «Второзакония» и «Левит», и составляет фундаментальную, первую половину Талмуда. В одном ее месте говорится: «Запрещается объяснять двоим книгу творения, а Меркава или небесную колесницу (= Зехер) не следует объяснять даже и одному, хотя бы это был даже мудрец, сам собою способный понять ее». Не правда ли, удивительно?! «Мы оба знаем; но это, нам известное, таково, что мы оба воздерживаемся о нем говорить». Это — не ужас, не страх; это... деликатность. «Все об этом знают, но никто не говорит вслух», «всем это нужно — но все об этом молчат», «у всех это есть, но никто этого не называет». Вот аналогии странному запрещению Мишны.
Еще замечательнее, что, по Мишне, не все и соглашались, хотели изучать Кабалу. Там есть рассказ: «Равви Иоханан сказал однажды равви Елиезару: приходи ко мне, я посвящу тебя в Меркава (=«3ехер», «Колесница»), Но Елиезар ответил ему: «для этого я еще недостаточно стар» (NB!!). Когда Елиезар состарился, то равви Иоханан уже умер. Через некоторое время пришел равви Асси к равви Елиезару и сказал: «теперь я посвящу тебя в Меркава». Однако Елиезар ответил: «если б я считал себя достойным этого, я был бы уже обучен твоим наставником Иохананом».
Это — уклончивость. Елиезар, очевидно, знает, в краевых очертаниях, что это такое; но не желает вовсе войти in medias res28 . «Не нужно», «не хочу»; «обойдитесь между собой — а я вам не товарищ».
В Талмуде еще рассказывается, что из мудрых людей, занимавшихся кабалистикой, многие сходили с ума или лишались веры. Поэтому кружок кабалистов всегда составлял как бы тайное братство в самом еврействе. Они собирались на собрание, абсолютно для непосвященных недоступное. В Зехере они именуются Идра Ра́бба Кадиша, т.е. Великое святое собрание и Идра Зута Кадиша, т.е. Малое святое собрание. Здесь изображены беседы равви Симеона бен-Йохаи со своими учениками: на большом собрании присутствовало 10, на малом 7 лиц. То и другое собрание открывалось целым рядом церемоний, причем равви Симеон заставлял своих учеников поклясться, что они будут следить за тем, чтобы эти мистерии не профанировались и чтобы ими не злоупотребляли. Здесь опять мы имеем аналогию «садам» Платона, и, может быть, «мистериям, к которым готовились, о которых нельзя было разглашать и нельзя было их профанировать» в Элевзисе греческом. Мы имеем, во всех этих вещах, какие-то мировые выкройки, сходящиеся углами в одну точку. Во всяком случае, о нашей литургии или всенощной невозможно сказать или предупредить: «об этом не разглашайте, этого не профанируйте». Как в алтарь наш можно войти и все там осмотреть, так и о литургии нашей можно все рассказать. Наша религия — явное (дневное), их — тайное. Вот маленький отрывок из Идра Рабба Кадиша об этих собраниях: «Равви Симеон сказал однажды своим последователям: соберитесь сопутствующие мне на открытом месте, будьте вполне готовы; подготовьте ваше суждение, вашу мудрость, понимание, знание, усердие; будьте готовы с руками и ногами; крепко держитесь за Господа, Который над вами, во власти Которого находятся жизнь и смерть, дабы вы могли восприять слово правды Его. И сказав это, равви Симеон сел на землю и плакал. После этого он сказал: горе мне! Должен ли я открыть это? Горе мне! Должен ли я не открывать об этом? И когда он это говорил, все окружавшие его хранили глубокое молчание. Тогда поднялся равви Абба и заговорил, обращаясь к нему: Божиим милосердием написано так (Псалом XXIV, 14): «Тайна Господня — боящимся Его, и завет Свой Он открывает им» (т.е. «завет» ветхий, обрезание). И верь, эти спутники твои боятся Святого и прославленного Единого, и собрались они теперь на собрание подобно тому, как бы в дом Его». Когда он эту речь окончил, окружающие, сколько их ни было, подали равви Симеону руку и подняли пальцы, и вышли в поле, и сели под деревья. Равви Симеон поднялся и прочел молитву; затем сел среди них и произнес: «Кто этого хочет, да положит свою руку на мою грудь». И все положили на нее свои руки. Они долго молчали и слышали голос; от страха их колена стучали одно о другое. Что же это был за голос? Это был голос небесного воинства, которое собралось, чтобы слушать их. Тогда равви Симеон исполнился радости и сказал такие слова: «Господи, я не скажу, как один из Твоих пророков, что я услышал глас Твой и убоялся (NB: это — слова Адама, когда после вкушения запретного плода Бог искал его, и он спрятался и затем оправдывался, что «убоялся Его»)29 . Теперь уже не время для страха, а время для любви, как написано: «Возлюби предвечного Бога твоего». И когда равви Симеон отверз уста, чтобы говорить, заколебалось все поле, и все слушатели его содрогнулись».
Таков рассказ, в котором чуткое ухо отметит молча для себя некоторые важные черты. Как это многознаменательно, напр.: «положите руки мне на грудь». Пастер или Гегель, или Спенсер просто не могли бы придумать такого слова! Или слушатели — в ответ расхохотались бы! Но где все начинается (и издревле все началось) с обрезания, ученик уже чутко присматривается не только к дышащей груди учителя, но и ко всякому волоску на этой груди. И еще: «нет страха, мы возвращаемся в любовь». И намек на Адама, без упоминания его имени: «мы — уже не в древе познания добра и зла, вкусив которого Адам затрепетал приближения Божия, а в древе жизни». Отсюда исчезновение страха и открытие любви. Можно подумать, что Кабала заставляет херувима «с огненным вращающимся мечом, чтобы охранять древо жизни» — опускать этот меч; и посвященным вновь открывает деревья «между реками Эфратом, Тигром, Геоном и Фесоном».
Речи этого-то равви Симеона, множество мнений которого вошло и в Мишну, т.е. составляют открытое, всеми читаемое св. Писание евреев, составляют в то же время два самые большие отдела Зехера. Теперь мы перейдем к самому учению Кабалы.
XVI
«Сефер Ецира», «Книга о происхождении» — приписывается патриарху Аврааму и составляет как бы запись его наблюдений над миром и течением в нем всех вещей. Патриарх, путем наблюдения над порядком и гармонией явлений природы, а также над родством их, приходит к ощущению всемогущества Божия, по воле Которого стало все. Затем он переходит к разрозненным явлениям, дабы через них приблизиться к божественной премудрости. Отсюда начинается путь, может быть детски-смешной, а может быть поразительно углубленный (если вспомнить Платона и Гегеля, по которым «идея вещи» гораздо глубже и первоначальнее самой вещи; «идея» же ее, т.е. вещи, есть часто просто имя ее): Сефер Ецира слова нашего языка или имена вещей принимает не за орудия нашего обмена мысли (пожалуй — в древнейшие времена личной только, «патриаршей», а не народной жизни, это так и было: имя вещи есть упорный звук, в упор сказанное человеком слово, при первом воззрении на пластику и в то же время, может быть, на художество, и след., душу вещи), но за самые вещи, и первые заступают место последних. «В слове лежит все, из слова исходит все», — говорит в одном месте Сефер Ецира; и еще в другом: «слово есть Бог». Во всяком случае, это не шутка, и не детский лепет для веков до нашей эры. Затем, обращается внимание, что вся сумма слов человеческого языка состоит из 22 (еврейских) букв и первых десяти чисел, из коих можно составить все другие. Эти 22 + 10 = 32 знака называются «тридцатью двумя чудесными путями мудрости». Мы входим в характернейшие умозрения Востока.
Сефер Ецира входит в рассмотрение каждого из этих «путей мудрости». Не входя в это рассмотрение, остановимся несколько, как на образце кабалистического мудрования, на разборе первых десяти чисел, «десяти сфиро». Тот факт, что десять сфиро (через сложение и умножение) производят всевозможные числа, и что ряд чисел бесконечен, производило на древних евреев (очевидно — на первых, кто об этом стал размышлять) чрезвычайное удивление. «Для десяти сфиро не существует предела ни в будущем, ни в прошедшем», — говорится в одном месте. Но затем, так как все вещи мира измеримы и, след., выразимы через число, «нарекаемы в числе», то у кабалистов сущность числа стала смешиваться с сущностью вещей. «Вещь я узнаю, если узнаю число ее». Это как в антропометрических бюро: вместо имени, отчества и фамилии преступника снимают сотню мерок с его головы, и записав их, уверены: «Где бы ты ни гулял по свету, если попадешься вторично — мы узнаем тебя по особенному числу твоему». Так (по кабалистам, по Пифагору) и Бог: Он — великий счетчик мира, держащий в уме своем «число их» и через эти же числа на них действующий, как через их душу (математические законы природы).
Так как Бог — един, что вытекает из Его бесконечности и всемогущества (еще Бог ограничивал бы первого и ограничивался бы сам им), то первая «сфиро», число «один» — сливается с субстанциею Божиею. «Первая сфиро, един, это есть дух Бога живого, да будет благословенно имя Его». Вторая сфиро (2) есть слово. Ибо в физической своей стороне слово есть дыхание; а в психологической это есть мысль, и их синтез, т.е. (2) образует слово. Слово (2) в свою очередь состоит из 22 букв: «Два есть дыхание, исходящее от духа; в нем 22 буквы, но они составляют одно дыхание, только получившее образ и форму». Эти 22 буквы разделяются на три группы, именуемые «тремя матерями», «семью двучленными» и «двенадцатью простыми». Через это, мало мотивированное (может быть, преднамеренно и искусственно придуманное) деление выдвигаются, как особенно многозначительные, числа: 3,7 и 12. «Мир устроен из трех стихий: огня, воды и воздуха, это — три матери» (мира). Огонь есть существо неба, из воды произошла земля, и их разделяет и примиряет воздух. Год также имеет трех матерей: сухое время, дождливое и умеренное (местные, сирийско-египетские, времена года). В человеческом теле также господствуют три матери, ибо тело состоит из груди, головы и живота. «Семь двучленных» соответствуют противоположностям, т.е. таким вещам, которые равно имеют готовность (наклонность) к добру или злу: так, «существуют семь планет, имеющие хорошее или дурное влияние на землю; в неделе — семь дней и семь ночей; в человеческой голове семь входов, открытых как хорошему, так и худому». Наконец, «двенадцать одночленных» содержатся в 12 месяцах года, в 12 созвездиях зодиака и в 12 родах деятельности человека: зрении, слухе, обонянии, осязании, слове, питании, размножении, движении, гневе, смехе, мысли и сне.
Тут есть немного и Фалеса и Пифагора. Во всяком случае, наше представление (напр., Ренана), что евреи не имеют самой идеи знания, самого инстинкта мудрования, а только «молятся Богу» — не верно. Они также любят копаться, по-своему, странно — но очень прилежно: «что», «как» и «почему». Нельзя же преждевременную и афористическую усталость знания у Екклезиаста («все — томление духа») принимать за что-то исчерпывающее Израиля.
Зехер — та самая книга, которую с таким самоуслаждением читал старый талмудист, сын которого перешел в православие и оставил столь любопытные записки. Она — трактует о Боге. Один отдел ее, в отрывке, вошел в пророчество Иезекииля. Это — знаменитая «Меркаба» (=«Колесница»), которую «нельзя объяснять другому даже и тогда, если бы ты видел, что он уже сам понимает ее». Мы приведем это место из Иезекииля: оно вводит в Недра Небесные, оно — не от Бога к человеку (как все пророчества), а человека (око его, разум его) вводит в Бога. К тому же, видение Престола Божия и Славы Божией у новозаветного тайнозрителя Иоанна (Апокалипсис), в сущности, есть второе разверзание этих же Недр:
«И было, — начинает Иезекииль книгу пророчества, — в тридцатый год, в четвертый месяц, в пятый день месяца, когда я находился среди переселенцев при реке Ховаре (в Вавилонии), отверзлись небеса, и я видел видения Божии. В пятый день месяца, в пятый год от пленения царя Иоакима, было слово Господне к Иезекиилю, сыну Вузия, священнику, в земле Халдейской, при реке Ховаре; и была на нем там рука Господня.
И я видел, вот буйный ветер шел от севера, великое облако и клубящийся огонь30 , и сияние вокруг его, а из середины его как бы свет пламени из средины огня; и из средины его видно было подобие четырех животных, — и таков был вид их: облик их был как у человека; и у каждого четыре лица, и у каждого из них четыре крыла; а ноги их — ноги прямые, и ступни ног их, как ступни ноги у тельца, и сверкали, как блестящая медь; и крылья их были легкие.
И руки человеческие были под крыльями их, на четырех сторонах их; и лица у них, и крылья у них — у всех четырех; крылья их соприкасались одно к другому; во время шествия своего они не оборачивались, а шли каждое по направлению лица своего».
«Крылья их соприкасались»... Это есть выражение Моисея о херувимах, чеканной золотой работы, изваянных на крышке Ковчега завета, стоявшего во Святое Святых. Очевидно, тайны Божии, виденные на Синае Моисеем, имели родственное с тайнами, открывшимися Иезекиилю. И вообще здесь мы вводимся в существо Божие. Отметим, что так как «человек бе по образу и подобию Божию», то и в нем (человеке) мы наблюдаем «разные» же лица, «идущие каждое по своему направлению», откуда и проистекает в нем смятение страстей, противоборствование стихий, сокрушения сердца. И вот этот момент мы находим и «там». Человек — много-личен, много-талантен, много-устремляем!\ А если так31 , то и «там» — то же!
«Подобие лиц их, — продолжает Иезекииль, — лицо человека и лицо льва с правой стороны у всех их четырех; а с левой стороны лицо тельца у всех четырех и лицо орла у всех четырех».
Эти самые лица — и в Апокалипсисе Иоанна. Апокалипсис и Иезекииль — одно; «того же духа, той же цели». Апокалипсис — совершенно особая новозаветная книга, уже не от слова, но от плоти; посему она вся и есть в видениях, фигурах, картинах.
«И лица их, и крылья их сверху были разделены, но у каждого два крыла соприкасались одно к другому, а два покрывали тела их.
И шли они, каждое в ту сторону, которая перед лицом его; куда дух хотел идти, туда и шли; во время шествия своего не оборачивались».
Непреклонность, неуклонность — суть небес и сильного на земле!
«И вид этих животных был как вид горящих углей, как вид лампад»...
Поразительно: пылание и святость — суть небес! В самом деле, и лампада ведь что такое, как не сочетание огня и кроткой оливы!
...«Огонь ходил между животными, и сияние от огня и молнии исходило из огня. И животные быстро двигались туда и сюда, как сверкает молния».
Теперь будет наименее понятная и самая поразительная часть видения, по имени которой оно и названо «Меркаба», «Колесница»:
«И смотрел я на животных, и вот на земле подле этих животных по одному колесу перед четырьмя лицами их. Вид колес и устроение их, как вид топаза, и подобие у всех четырех одно; и по виду их, и по устроению их казалось, будто колесо находится в колесе.
Когда они (колеса? по-видимому — конечно!) шли, то шли на четыре свои стороны; во время шествия не оборачивались.
А ободья их — высоки и страшны были они; ободья их у всех четырех вокруг полны были глаз».
Вводится разум, смысл, видение в странное сочетание «лиц» и «колес».
«И когда шли животные, шли и колеса подле (них); а когда животные поднимались от земли, тогда поднимались и колеса.
Куда дух хотел идти, туда шли и они; куда бы ни пошел дух, и колеса поднимались наравне с ним: ибо дух животных — в колесах!
Когда шли те, шли и они; и когда те стояли, стояли и они; и когда те поднимались от земли, тогда наравне с ними поднимались и колеса: ибо дух животных был в колесах.
Над головами животных было подобие свода, как вид изумительного кристалла32 , простертого сверху над головами их.
А под сводом простирались крылья их прямо одно к другому, и у каждого были два крыла, которые покрывали их, у каждого два крыла покрывали тела их.
И когда они шли, я слышал шум крыльев их, как бы шум многих вод, как бы глас Всемогущего, сильный шум, как бы шум в воинском стане, (а) когда они останавливались, опускали крылья свои. И голос был со свода, который над головами их; когда они останавливались, тогда опускали крылья свои!
А над сводом, который над головами их, — подобие престола по виду как бы из камня сапфира; а над подобием престола было как бы подобие человека вверху на нем.
И видел я как бы пылающий металл, как бы вид огня внутри его вокруг; от вида чресл его и выше и от вида чресл его и ниже я видел как бы некий огонь, и сияние было вокруг его.
В каком виде бывает радуга на облаках во время дождя, такой вид имело это сияние кругом.
Таково было видение подобия Славы Господней33 . Увидев это, я пал налицо свое, и слышал глас Глаголющего, и Он сказал мне: сын человеческий! стань на ноги твои и Я буду говорить с тобою» (гл. I и из главы II, ст. 1).
Лица сидящего на престоле — не упомянуто; только — «вид огня — внутри Его; и от вида чресл его и выше и от вида чресл его и ниже я видел как бы огонь, и сияние вокруг его».
Видение повторяется с небольшим оттенком и добавлением в главе X (т.е. у Иезекииля же). Так как Апокалипсис и Иезекииль одни только говорят прямо о Боге, Недрах Небесных, т.е. это редчайший, исключительнейший глагол св. Писания, то мы приведем и второй краткий отрывок:
«И видел я, и вот на своде, который над главами херувимов, как бы камень сапфир, как бы нечто похожее на престол видимо было над ними.
И говорил Он человеку, одетому в льняную одежду, и сказал: войди между колесами под херувимов, и возьми полные пригоршни горящих угольев между херувимами, и брось на город; и он вошел, и я это видел.
Херувимы же стояли по правую сторону Дома (Господня), когда вошел тот человек, и облако наполнило внутренний двор (NB: храма Господня).
И поднялась Слава Господня с херувима к порогу Дома, и Дом наполнился облаком, — двор наполнился сиянием Славы Господа. И шум от крыльев херувимов слышен был даже на внешнем дворе, как бы глас Бога всемогущего, когда Он говорит.
И тогда Он дал повеление человеку, одетому в льняную одежду, сказав: возьми огня между колесами, между херувимами; и когда он вошел, и стал у колеса, тогда из среды херувимов один херувим простер руку свою к огню, который между херувимами, и взял, и дал в пригоршни одетому в льняную одежду. Он взял и вышел.
И видно было у херувимов подобие рук человеческих под крыльями их. И видел я, и вот четыре колеса подле херувимов, по одному колесу подле каждого херувима, и колеса по виду как бы из камня топаза. И по виду все четыре сходны, как будто бы колесо находилось в колесе.
Когда шли они, то шли на четыре свои стороны; во время шествия своего не оборачивались, но к тому месту, куда обращена была голова, и они туда шли: во время шествия своего не оборачивались. И все тело их, и спина их, и руки их, и крылья их, и колеса кругом были полны очей, все четыре колеса их.
К колесам сим, как я услышал, было сказано: галгал (NB: «вихрь»).
И у каждого из животных четыре лица: первое лицо — лицо херувимово34 , второе лицо — лицо человеческое, третье лицо — львиное и четвертое лицо — орлиное.
Херувимы поднялись. Это были те же животные, которые видел я при реке Ховаре.
И когда шли херувимы, тогда шли подле них и колеса; и когда херувимы поднимали крылья свои, чтобы подняться от земли, и колеса не отделялись, но были при них. Когда те стояли, стояли и они; когда те поднимались, поднимались и они; ибо в них — дух животных.
И отошла Слава Господня от порога Дома, и стала над херувимами. И подняли херувимы крылья свои, и поднялись, в глазах моих, от земли; когда они уходили, то и колеса подле них; и стали у входа в восточные врата Дома Господня, и Слава Бога Израилева вверху над ними. Это были те же животные, которые видел я в подножии Бога Израилева при реке Ховаре. И я узнал, что это херувимы».
Во всяком случае, это до такой степени не похоже на обычные у нас изображения «царства Небесного» (старец в облаках, или — старец на престоле среди сияния), что не может быть сомнения о том, что собственно мы, европейцы, всегда рисуем не как Израилю открылся Бог-Недро, но как приблизительно греки рисовали Бога-Внешность («помавающий бровями»). У нас — эллинские представления; перед семитическими же мы просто затрепетали бы! Между тем истина, конечно, у них, — истина, которая бросила бы нас в холод и жар. «Так мы представляем скорее — демонов, в огне, пылающими; а они находят там своего Бога». «Огонь и очи, и угли, и колеса, и звери, и лампады в молниеносном движении, в страшном разбегании, то поднятия, то опускания, и затеняемые крыла- ми — чудовищно! непредставимо! невозможно! реально! свято!»35
Вот невольные восклицания арийца, которые мы попытались выразить. Отсюда восклицания ученых: «Нет никакой логики в Меркаба («Колеснице») и всей вообще Кабале». Но что Кабала не есть инородная и внешняя для Библии книга, видно из того, что таинственнейший (и канонический) пророк Ветхого Завета прямо с нее, собственно, начинает свое пророчество, говорит, что он видел тему «Кабалы», нарекает эту тему Существом Божиим, откуда глас он услышал и повиновался этому гласу в пророчествах своих, которые обязательны и священны для нас, христиан. Но вот на что еще надо обратить внимание: в «Исходе», при описании синайского законодательства и первых, важнейших служений в Скинии, говорится о «славе Божией, поднявшейся над нею», об «облаке и огне», о «гласе Божием» оттуда, в таких терминах, что невозможно сомневаться, что и Моисей говорит в этом Пятикнижии, собственно, частями «Меркаба», «Колесницы», например:
«И так закончил Моисей дело (построения Скинии). И покрыло облако Скинию собрания, и Слава Господня наполнила Скинию. И не мог Моисей войти в Скинию собрания, потому что осенило ее облако и Слава Господня наполнила Скинию».
«Когда поднималось облако от Скинии — тогда отправлялись в путь сыны Израилевы во все путешествие свое. Если же не поднималось облако; то и они не отправлялись в путь, доколе оно не поднималось.
Ибо облако Господне стояло над Скиниею днем, и огонь был ночью в ней перед глазами всего дома Израилева, во все путешествие их» (Исход, гл. 40, ст. 34—38).
Заметим, что «слава Господня» здесь употреблено не в смысле «прославляемый Господь» (пассивное отношение) и не как сумма слов, славящих Господа; но как Красота Господня и могущество, «пар и огнь от ноздрей Его» (говорится иногда в Библии), вообще Его световое, и вероятно, благоухающее окружение.
Еще пример:
«И сказал Господь Моисею: то, о чем ты просишь — Я сделаю; потому — что ты приобрел благоволение в очах Моих, и Я знаю тебя по имени36 . Моисей же сказал: Покажи мне Славу Твою».
«И сказал Господь Моисею: Я проведу перед тобою Славу Мою, и провозглашу имя Иеговы перед тобою; и, кого помиловать — помилую, кого пожалеть — пожалею». — И потом сказал Он: «лица Моего не можно тебе увидеть; потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых». И сказал еще: «вот место у Меня: стань на этой скале. Когда же будет проходить Слава Моя, Я поставлю тебя в расщелине скалы, и покрою тебя рукою Моею, доколе не пройду. И когда сниму руку Мою, ты увидишь Меня сзади, а лицо Мое не будет видимо тебе».
Вслед за этим Бог дает Моисею вторые скрижали завета (взамен первых, разбитых Моисеем):
«И вытесал Моисей две скрижали каменные, подобные прежним, и, встав рано поутру, взошел на гору Синай, как повелел ему Господь; и взял в руки свои две скрижали каменные. И сошел Господь в облаке, и остановился там близ него и провозгласил имя Иеговы. И прошел Господь перед лицом его и возгласил: «Господь, Господь, Бог человеколюбивый и милосердый, долготерпеливый и многомилостивый, и истинный, сохраняющий милость в тысячу родов, прощающий вину и преступление и грех, но не оставляющий без наказания, наказывающий вину отцов в детях, и в детях детей до третьего и четвертого рода».
«Моисей тотчас пал на лицо и поклонился Богу» (Исход, главы 33 и 34).
Невозможно отрицать, что здесь, перед лицом Моисея, проходят клоки как бы видений Иезекииля; а об этих видениях в свою очередь мы знаем, что они суть часть «Колесницы» Кабалы, и самое время ее появления учеными гебраистами определяется («не позднее Иезекииля») на основании этой вкрапленности «колес» ее в пророчество совершенно канонических для нас, священных книг. Оброним последнюю заметку и о восклицании Елисея, при взятии Илии на небо: «кони — Израилевы, и колесница Его (=Божия, как в видении у Иезекииля).
XVII
В самом начале «Зохера» содержится следующее описание Бога, сказанное Симеоном бен-Йохаи своим спутникам: «Он — старейший из старейших, тайна из тайн, самый неведомый из неведомых; Он имеет свой собственный образ, так как Он является нам во образе высокопочтенного старца, старейшего из старейших37 . Но и в этом образе Он остается неведомым. Его одежда бела как снег, от Его лика исходит свет, Он восседает на троне из огней, послушных Его воле. Его белый светящий венец освещает 400000 миров; 400000 миров, рожденных от этого белого света, станут в грядущей жизни наследием праведных. Каждый день из Его чела исходят 13000 мириад миров, которые Он хранит и тяжесть которых Он один держит. От главы своей Он сотрясает росу, пробуждающую мертвых к новой жизни, почему в Писании и сказано: «роса Твоя есть роса света». Она есть пища святейших, манна, уготованная святым в грядущей жизни *. Эта роса бела, как алмаз, цвет которого содержит в себе все цвета. Длина лица Его сверху донизу 370 х10000 миров. Его называют «долгий лик», ибо это есть имя старейшего из старейших».
Для того, чтобы мир и люди могли быть созданы и чтобы Божество могло быть познано людьми, Оно должно было развиться само собою и принять разнообразные формы, которые взаимно дополняли бы одна другую. О том, как совершается это развитие Божества и через это развитие как создается мир, говорится в первой части «Зохер», носящей характерное название: «Книга скрытых тайн». Она начинается прямо с заявления, что вначале Божество было Эйн-Соф, т.е. беспредельное и бесконечное единство, в котором существовали в возможности все божественные формы. Эти формы, взаимно дополнявшие одна другую и поэтому находившиеся в равновесии, покоились тогда в пределах пространства, «отрицательно существовавшего» в «Старейшем Едином». Затем Божество, раскрываясь, принимало постепенно свои разнообразные формы, т.е. десять сфиро.
Таким образом, десять сфиро, которые в «Сефер-Ецира» суть первая декада чисел, понимаемых как субстанции вещей, здесь являются как формы Божества. Тут, однако, нет разницы, а два модуса выражения одной мысли. Первая сфиро, один, есть Руах-Элэхим — Дух Божий; вторая сфиро, два, есть слово; но «Слово есть Бог», поэтому и вторая сфиро есть только новая форма Божества. То же относится и к остальным восьми сфиро, которые все суть стороны Божества, и в таковом качестве они входят в «Зохер».
По этой книге, когда Божество восхотело явиться, то оно раскрыло сначала свои высшие и всеобъемлющие формы, первую сфиро: кесер или венец. «Он есть основа всего бытия», «таинственная премудрость, корона Всевышнего, венец венцов». Он называется также «макропросопис», «великий порядок», который в Исходе обозначен Моисеем словом «АХИХ» = «Я есмь». Из этой первой сфиро выводятся девять остальных, и из них каждая оказывается или мужскою, или женскою, и это их разделение, по каббалистам, будто бы согласуется с Библией. Вот их слова, с их подчеркиваниями: «В первой книге Моисея, Бытие I, 26—27, говорится: «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими и над птицами небесными, и над зверями, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле. И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их». В этих словах (говорит Зохер) Моисеевой книги замечательно уже то, что Бог говорит о Себе самом во множественном числе38 , а о человеке говорит: «и да владычествуют они». Затем Он создает человека по образу Своему как мужчину, так и женщину. И это говорится о создании одного Адама, так как о создании Евы из ребра Адамова говорится значительно позже, именно во второй главе, ст. 21-22. Все это становится лишь тогда понятным, если мы представим себе, что в Божестве заключены как мужские, так и женские свойства. Адам, созданный по образу Божию, есть существо столь же мужское, как и женское; это видно еще и из того, что Бог и о Себе, и о человеке говорит во множественном числе, потому что одно двойное мужеско-женское существо должно считаться за два лица. Согласно этому и десять сфиро суть мужские и женские стороны божественной сущности».
Ну, вот! Радуюсь, что в статье «В музеях Ватикана» я, еще не зная этой мысли Каббалы, высказал ее. Она вытекает прямо из творения Адама и Евы, и им (их разделению) предшествовавшего создания Адамо-Евы, рекомого (слитно) «Адам». Да и странно, невероятно, дико было бы, признавая в человеке все имеющим в себе источник в Божестве, только для одного пола (конечно — не физиологического, не анатомического, а мистически существующего), т.е. именно для центра сущности и красоты, не находить в Божестве источника, источающего, родника. Как разум наш и очи, и видение, и слышание — из Него, Света светов, из Первого и Всемирного Света; так и наш пол, т.е. то, что «я» есть «я», и что жена моя, «она», есть «она». Я говорю: невероятно, чтобы центр наш был позднее возникшею функциею, а из Бога были краевые очертания около этого источника. Но при этом, повторяем и настаиваем, пол не следует разуметь ни функционально, ни анатомически: ибо душа — одна, а органы суть ее модусы, и функции суть способы ее действия. Говоря о муже-женском, мы разумеем характер мужской и женский, неизъяснимое в мужчине и женщине, тайну их: ну, напр., отвагу в одном и нежность, негу в другом, но не это именно, или не это одно, а именно «10000 миров» свойств, что узором своим и покрывает речение: «мужчина», и другие «100000 миров» свойств (вещей?), которые покрывают слово: «женщина». Кстати, есть нежные мужчины, и есть мужественные женщины. Т. е. и посейчас в каждом из нас только «7000» миров свойств (частиц?) мужчины, а «3000 миров» женщины; и обратно; или: женщины только «36», «360» миров, — и тогда мужчина груб, мужлан, неотесан, чрезвычайно беден. Нельзя не поразиться чрезвычайной ролью в истории мужчин ясно женственного сложения («6000 миров мужских и 4000 миров женских» в индивидууме), как Александр Македонский (нимало не «мужлан»), кажется — Цезарь, наверно — Сулла; наверно — Рафаэль; едва ли не таковыми были, судя по характеру, Будда и Магомет; в нашей литературе — Карамзин, Жуковский, Герцен, Ал. Толстой, Достоевский, Добролюбов. Мы бросаем примеры, какие попались, пригоршней, не придумывая, не ища; беря, что лежит под рукой. Читатель, поискав, найдет множество других примеров.
Еще скажу тайну: в природе человеческой скрыт как бы подлог, и на этой подложности человеческого существа основывается влечение полов, страсть, любовь. Именно: душа каждого человека имеет не тот пол, как его тело; а тело имеет другой пол, нежели душа. Посему каждому человеку не нужно его тело, он — бросает его, старается от него отвязаться (отдает женщине при соединении); а ищет другого тела, т.е. его душа ищет своего тела, родни себе, свою собственность в теле другого пола. Эти-то поиски мы и называем или наблюдаем как «любовь», а момент нахождения именуем страстью, сладостью, радостью. Доказательство этого — случаи кастрации и так называемый партеногенезис. Пчелы и другие насекомые, сверх оплодотворенных, кладут и не оплодотворенные яички; из них, т.е. чисто девственных яичек, без участия мужского семени, выходят особи мужские (трутни и проч.). Закон этот, т.е. что рожденное девою бывает мужского рода, наблюдается во всей природе, и следовательно, мы можем думать, что и в тех родах существ, которые не имеют деворождения, если б оно было — рождались бы без оплодотворения мужские особи. Доселе — факт. Но ведь нельзя же усомниться, что семя, так сказать, ссачивается из всего организма, из «10000 миров» его, что оно есть «свет от света»: и вот от девы этот внутренний свет течет как мужской, т.е. что в тайне и глубине своей дева есть мужчина и только кажется нам девою, по обманчивым наружным признакам. Обратно — семя мужское значит имеет женскую консистенцию: потому что соединение мужского с мужским не имело бы производительной силы. Теперь, если девственное отделение и, следовательно, ее душа суть мужского рода, ясно, что она имеет вечную тоску по мужскому телу, своему телу, родному, и тяготится, хочет сбросить на нее надетое, чуждое, ей почти враждебное или для нее равнодушное собственное тело. Возникает — любовь. В ней мы наблюдаем поразительное явление, что мужчина, никогда еще не знавший, ни духовно, ни физически, близко женщины — относится как к страшно дорогому к ней, чуток, внимателен, прислушивается, приглядывается: точно нашел в ней родину (ребро «Адама») свою, какое-то свое первоздание, первоустроение! И все в этом незнакомом существе видит и почитает такие черточки мелкие, каких в мужчине же никогда не заметит! И говорят: «влюбился», а не «любит», т.е. как бы «вошел», «вселился». Это — родная душа (напр., женская, в кажущемся мужчине) вошла в родину своего древнего тела, в то же время мужской душе (жены) отдав свое мужское тело. На весь этот цикл мыслей навел нас партеногенезис; но сюда же приводят и случаи хирургического (у больных) скопчества. Последствия операции поразительны, у мужчин и у женщин: вдруг у женщины начинает расти борода, голос делается груб, все манеры становятся мужскими, появляются мужские вкусы. Напротив, у мужчины sine genitalibus выпадает борода, теряются мужские октавы, он становится женообразен, толст, жирообразен. Мы должны тут объяснить, что отнятые genitalia, пока были — отклоняли тело в сторону обратную душе, а с их исчезновением — тело и стало выпрямляться по росту души, по линии души, ее закону: на мужчине — в женское тело, на женщине — в мужское тело. Теперь (после операции) и тело имеет ту же консистенцию, как яйцо; душа, тело, яйцо суть слитно, сплошно одного мужского рода, и полового возбуждения нет, насколько, впрочем, из «100000 миров» не затеряны еще частицы противоположного пола в кровяных шариках, в костном мозгу, в мозгу головном. Увы, «мужчина» и «женщина» собственно вьются в каждой нашей жиле; человек — из веревок, но дело в том, что самая-то веревка из двух прядей льна, и посему в каждую же частицу человека39 входят две пряди, обе неустранимые, неискоренимые; очевидно, «из того света» пришедшие и которые пойдут «в тот свет». Да и сейчас уже в нас именно эта двуверевчатость нашего существа, это наше сплетение, есть «тот свет», а не «сей». Этому отвечает замечательная перекрещенность нашего существа: левым глазом заведует правое полушарие головного мозга, правым — левое; глаза — не равномерно видят; уверен, что который-то глаз имеет мужскую консистенцию, другой — женоподобен, женствен. Правая нога, в движениях и чувствах, управляется левыми корешками спинного мозга, и обратно. Везде — подлог; ибо — сплетение; в сущности — гармония; в основании — любовь (пол).
Это «крест-накрест» (организации) нам следует предположить и в творении человека; т.е. что свойство Божие, лики Божии, бросили отражение на землю «крестообразно». Отсюда-то и восклицание Адама: «Вот она — кость от костей моих, плоть от моей плоти: посему наречется мне женою»; почти как: «Вот — я! мое! украденное! подложный вексель, где кто-то другой выставил свою подпись, когда писал его и поручился и выставил сумму я». Размен векселей — брак. Бывает, что, запамятовав, бабушка спрячет свои очки во франтовской футляр внука, а внук золотые свои очки в старый футляр бабушки. И оба ищут своего, чтобы разменяться футлярами и очками. Бедное лежит в богатой оболочке, богатое — в бедной; и у каждого в кармане не свое. Вот отношение и связь полов, противоположность и гармония. Без этого развалился бы мир, как инертный, бесстрастный.
XVIII
Докончим о рассматриваемой книге, которая так отвечает нашим предположениям:
Вторая сфиро — хохмо, премудрость — есть мужская активная сила, исходящая подобно свету от кесер («венца»). Это есть отец; тогда как третья сфиро — бино, понимание — есть мать. Кесер, хохмо и бино, соединенные вместе, образуют высшее триединство, по образу которого создан человек мужчиной и женщиной, так что мужчина и женщина, по Каббале, совершенно равны по своему происхождению. Через соединение отца и матери возникает затем четвертая сфиро, хэсэд, т.е. сострадание или любовь. Из этой мужской силы возникает пятая сфиро: гвура или крепость, называемая также пахад, т.е. страх, которая есть женская пассивная сила. Из последних двух происходит шестая сфиро: тиферес, т.е. красота или благость, связывающая вместе обе предшествующие. Она называется также микропросопис, «малый порядок», и замыкает собою второе триединство. Эти шесть первых сфиро образуют вместе мелех, т.е. царя; вместе с этим развитием завершается творение мира. Именно Бог создал мир в шесть дней, и, действительно закон Моисея начинается словом БРАШЮТ, «берэйшис», означающим «вначале». Но это слово, собственно говоря, предположительно надо читать: БРА ШЮТ, бора шис, т.е. «Он создал шесть». Отсюда мы видим, что развитие шести первых сфиро равнозначуще с творением мира в шесть дней.
Четыре следующие сфиро возникают тем же порядком, как и первые. Седьмая есть мужская сила не́цах, т.е. стойкость или победа, а восьмая пассивная женская сила, гхойд, т.е. величина. Из этих двух происходит иесойд или основание. Наконец, из этой последней возникает десятая сфиро малхус, царство, называемая также царицею. Поставленные в порядке их связности и происхождения, эти десять сфиро представляют собою так называемое каббалистическое дерево, где жирным шрифтом напечатанные имена суть имена Божии. Вот она:
Навсегда останется непроницаемою тайною, как же субъективно, в мировых странствованиях души, отражается рождающий ее акт, называемый нами столь кратко (и всегда небрежно)? Как отражается на этой душе повторяющийся (после зачатия) этот акт, который, по крайней мере, в материнской его стороне не может зародившеюся душою не ощущаться? Одно можно сказать, что он отражается в душе этой необыкновенным волнением, сотрясением: но таким, где она как бы обнимается волнами бытия, ее могущественнейшими и от нее независимыми; волнами бытия космическими и для нее, этой души, непонятными. Не можем обойти здесь вниманием частое упоминание Библии: «кровь — душа животного», «ее — не ешь». Хорошо. В акте, о котором говорим мы, который так редок у животных до человека, и у всех их не повторяется в беременности, — в этом акте кровь (=«душа») с величайшей энергией не просто притекает, а прихлынивает волной, к утробе, несущей младенца, — и как это на нем отражается?? Если кровь = душа, то ясно, что и отражается «потоками духа», «стремнинами духа», как бы из-за завесы видимыми. Каждая кровинка (кровяной шарик) мерцает «крылышком»; для нас там — «артерия», для него (младенца) — «сказка, поэзия, история», которой отрывки только потом он помнит. Заметим: все первобытные эпохи — тверды, но уж как-то очень не гениальны. Все — Фабии, целая вереница Фабиев, день, род. Нет — индивидуума, лица, великого лица, святыни истории. Умеренность и спокойствие животных едва ли не присуще бывает этим gentibus. Под конец истории «нравы, конечно, распущеннее» (Иловайский). Мера животного сменяется порывами человека. И десять месяцев покоя женщины сменяются радостями, волнениями, притоками нежности и ласк, глубокими слушаемыми словами и их заканчивающими объятиями. Словом, простенькая сказка о «белом бычке», для Фабия V века до Р. X., носимого в чреве матери, — сменяется обширной и узорчатой поэмой, как эпопея «Войны и мира» или «Анны Карениной», для сыновей Корнелии — Кая и Тиберия (Гракхов). Уже до рождения они выслушали другую музыку. Корнелия, умная гречанка (по образованию), так же нежно и робко любимая мужем, как Гончарова была любима Пушкиным, — конечно, проводила дни в замужестве не однообразно, как древняя патрицианка-работница, и не как современные нам вегетарианцы. Тайн алькова никто не знает. Но несомненно, чем далее идет история, тем они далее отходят от modus-а animalium «простоты и ясности» коров. И «личность» — пробуждается. Личность — в смысле обладания большим количеством врожденных, «вдохновенных» идей. Большие «потоки духа», стремнины духовности созерцаются еще до рождения человеком; или, как Моисей это перелагает: большие потоки «крови», приливы крови объемлют изумленное, встревоженное, но и сладко томимое существо готового родиться. «Фабии» и «Фабии», все только «Фабии», одни «Фабии» — разлагаются в узор Гракхов, Сципионов, Катонов, Цезарей. История быстро горит и быстро движется. Пока — не разрывается все, «идет прахом», но уже на земле лежат, на землю принесены, «сведены» все домирные идеи, которые никогда не умрут, а вечно будут странствовать на земле.
Отсюда слова: «материнское», «отчее» имеют значение не только моральное, что вот: «матери и отца надо слушаться», но — метафизическое и религиозное; что их надо «чтить», и не как-нибудь, а религиозно. Все можно отдать, и все можно продать, и от всего отступиться: но не от родителей; как и равно, если родители отступают от детей, это как бы судьба от них отступается, и они вдруг остаются без Провидения, без Бога. Отсюда всемирный страх перед самым словом, мыслью: «его собственная мать прокляла». Или, как говорил («выкрикивал») один странничек несчастненький («дурачок») на деревне, когда его спрашивали: «Отчего ты такой?» — «Меня матушка родная прокляла». Это — страшное явление, метафизически страшное (оттого закон, заставлявший — конечно, заставлявший! — многих детей проклинать своих родителей, именно закон о так называемом «внебрачном рождении», так религиозно страшен — «грех из грехов»).
XIX
Отец и мать, каждые единичные, суть отсветы всемирного родительства, и, в последнем анализе, суть отсветы лица Божия, Отчей Ипостаси. Так во всемирном сознании это и было: везде отец — «Ветхий деньми»; везде Он — сед; везде Он — стар. Везде, от дохристианской эры до наших дней, Он имеет, в сущности, одно для себя изображение: «седяй на херувимах», тумане детских ликов, распростирающийся в небесах, благословляющий, творящий, старый. Страшнее всего и точнее всего Он выражен в Библии: «Покажи мне славу Твою», — сказал Моисей; — «Лица Моего тебе невозможно видеть и не умереть; но Я пройду мимо — и ты увидишь Меня сзади». Так и Агарь воскликнула об Ангеле, явившемся ей в пустыне: «я видела здесь Видящего вслед меня». Так, проходя и оборачиваясь, Бог и человек усматривают не лицо друг друга, но «вслед один другого», и много таких взглядов брошено в Библии, и не без причины они записаны и описаны у автора Бытия. Вот еще одно из таких упоминаний: когда Хам надсмеялся над Ноем, Иафет и Сим взяли одежду, чтобы прикрыть наготу отца. Как же они несут ее? Мы, люди рефлексии и этого лица, посюстороннего, подошли бы просто и накинули одеяло. Но то была пора еще лица не здешнего, а потустороннего. Они пятятся назад, несут одеяло, обернувшись в противоположную сторону от наготы отчей и Отчей, и, таким образом, избежав опасного и рокового, преступного взгляда, накинули одеяло на спящего. «Теперь мы живы! Теперь мы можем на него (одетого) взглянуть!»
Пол вообще всякого третьего человека по отношению каждого из нас есть соседский, братский, дружеский; равный нашему и, по манере ощущений в нашей эре, нечто физиологическое, научное. Но он есть зиждительный по отношению к нам пол — в родителях. Однако невозможно постигнуть его внутреннюю, субъективную сторону иначе, как в половом общении: и вот отчего тайна родительства и рождения абсолютно сокрыта от человека, есть — солнце за никогда не разгоняемыми тучами. Тут лествица только нисхождений, без поворота вспять, вечного, невозможного не бывающего. Лицо каждого нисходящего (потомка) обращено к нисходящим (дальнейшим потомкам) и никогда не поворачивается назад, туда — откуда он низошел. Поразительно, что случаи исключения, здесь бывающие (история Эдипа), заканчиваются ужасным потрясением, напоминающим разряд грозы: «невозможно взглянуть — и не умереть». Вообще, есть странные в истории положения, случаи, после которых человеку хочется, нужно умереть. Эдип едва не умер. Что за связь между таким «познанием» и смертью. Не «натурально»? Не натурально человеку и тонуть да недотонуть: однако тонувшие и вытащенные едва заживо, не чувствуют потребности умереть, не налагают на себя рук. Для чего Софокл это взял сюжетом? Что за закон воображения? Почему он не взял сегодняшнего утопленника, завтра рассказывающего свое приключение, и что он видел под водою, и как ощущал переход от жизни почти к смерти. Здесь нет религиозного страха. Софокл хотел рассказать нам о религиозном ужасе, том ужасе, который владел Симом и Иафетом, несшими одежду для отца и на отца. Не правда ли, любопытное совпадение семитического и арийского трепета? Что написал Софокл, о том записал и Моисей; не об этом, но о подобном. «Лица Моего невозможно тебе увидеть и не умереть», — тут поворот по лествице с видением ближайшего лица обратного и, следовательно, с возможностью через ряд нисходящих лиц заглянуть и в первое лицо, наверху лествицы, Первой Ипостаси, Первого Прообраза, — «Длинного Лика», — как выражается Каббала
XX
Мы долго блуждали в пределах юдаизма. И без наших подсказываний догадается каждый, что через священную субботу юдаизм сливается с сиро-финикиянами, вавилонянами и египтянами, которые все имели в почитании половые сближения, противоположные порнографически унизительным, или шаловливым и плутовским, во всяком случае только физиологическим (снаружи) и приятным (внутренно), нашим. Это проистекает из обрезания, — символа как бы креста, наложенного на пол. Оно было у всех названных народов. Теперь ученые его объясняют гигиеническими целями. Но ведь и они не могут отрицать, что обрезание не было ни народным обычаем, ни долголетнею привычкою, но религиозною отметою, по которой «не наш», «чужой», как бы восточный «нехристь» — становился «нашим», как бы «крещеным». Кто не наблюдал, как ребенок сияет во время таинства крещения; как он становится умилительно-религиозен именно в минуту, когда на него воздевается крестильный крест; он им освящается, и особенно освящается его грудка. Психология обрезания и объясняется из ретроспективно-брошенных назад лучей крещения, которые вдруг перешли бы в лучи обрезания: ребенок, иудей, финикиец, халдей, египтянин — вдруг начинает гореть как религиозный бриллиант, едва отделена и брошена ненужная кожа. Здесь важны некоторые подробности обряда: если операция сделана неудачно, и край кожи все-таки закрывает то, что должно быть открыто, операция повторяется, над младенцем или отроком, и, следовательно, глубочайший смысл ее содержится собственно не в проливаемой крови, не в отбрасываемой коже, не в том, что теряется, а в том, что остается, в visus membri. Наоборот, есть редкие случаи, когда младенец уже рождается без наружной40 плоти, и тогда обрезание не производится вовсе. Замечательна легенда евреев, по которой Адам был сотворен обрезанным, и, следовательно, был как бы естественным Авраамом; а Авраам после обрезания возвратился к Адамовой чистоте. Обрезание — чистота, невинность; а необрезанные суть люди грязные, люди безбожные, люди грешные и несчастные.
Как невозможно (и никогда не совершается) кощунство с крестом, так невозможно кощунство семита с самым главным на себе религиозным знаком, обрезанием. Но что значит кощунство над обрезанием как не кощунственное действие или поступок, или слово, или мысль с обрезанною частью? Священная ночь уже здесь дана, потребована; или священное место, как на вершине Вавилонского или Фиванского храма. Семитизм весь уже дан, «зачат» в обрезании, как в таблице умножения даны все совершившиеся и имеющие совершиться на земле задачи на умножение. Будет ли это священная суббота, или священная роща финикиян, совпадающая с еврейским (установленным Моисеем) праздником кущей, кустов, куп древесных — все равно. Это разные методы разработки одной мысли. В обрезании заключен уже целый быт, в обрезании заключен уже целый мир; это — уравнение кривой линии, по которой можно построить только эту кривую, построить на доске, построить на бумаге или на небесном своде, мелом или углем или карандашом, но непременно одного вида и одних свойств. В священных рощах финикиян то же совершалось, и в том же духе, в той же не открытой нам психологии «пасхального» здесь «веселия», что и поныне совершается у евреев в субботу. Вообще, тайна истинного полового сближения известна только евреям и может стать известна только на почве «Господу — обрезания»: у всех остальных народов от нее остался только смрад. Свечка и щипцы, снимающие с нее нагар: у евреев — свечка, у нас — щипцы, полные копоти и нагара.
А если так, то и тайна рождения, можно полагать, разрешена у них и не разрешена у нас, и мы существуем «только пока Бог грехам терпит», случайно и эмпирически, до первого града побивающего не там и не во время выросшую ниву. Их же существование обеспечено, ибо оно в Боге. Через обрезание существование человека становится «в Боге». И мы можем произвести обрезание, но это будет уже физиологичное, научное, не действующее обрезание. В кресте мы посвятились в смерть; мы почувствовали религиозно смерть. Мы священно умираем, священствуем в болезнях «исхода» (отсюда); а евреи священствуют в радостях входа (сюда) — суть племя священно-рождающееся и священнорождающее. Для нас младенец поган, а труп свят; для них труп — дьявол, «отец отцов нечистоты» (первый источник всякой нечистоты на земле), а свят, ангел — младенец. Он обрезан, и вот опять характерное верование: в минуту обрезания Ангел Иеговы сходит на новообрезанного и уже никогда не оставляет его до смерти. Термин «Ангел Иеговы» встречается в Библии, и так, что в местах этих действует то «Иегова», то «Ангел Иеговы», так смешиваясь, что экзегеты затрудняются их отличить, их отделить. И мы можем понять чудное еврейское верование таким образом, как будто человек, имеющий в себе «искру Божию» (глубокое всех людей верование) через обрезание, являет видимою эту искру, «свет Иеговы», «ангела Иеговы», «образ и подобие в себе Божие». Мы принимаем за таковой «образ и подобие» душу свою, мысль свою, образование свое, культуру свою: для нас — «искра Божия» в Шиллере, «искра Божия» в Шекспире. Но это ясно — приобретенное, ясно — потом в нас прившедшее. В Библии же точно сказано: что, сотворяя из глины тело человека, Бог сотворил его «по образу и подобию Своему», и потом повторено (между прочим — Ною после потопа), что сотворил его «в тени образа Своего». Но тень бросается не от души, а от предмета; итак, вернее догадка евреев, да даже и не догадка, а прямое чтение ими текста своей родной Библии, что «образ и подобие» запечатлены именно на теле нашем, и хоть это и не сказано — но там именно, где они предполагают.
Тогда и завет с Авраамом становится понятен: «Я буду с тобою — когда ты обрежешься; и когда Я буду с тобою — ты размножишься». Все это ясно, как тавтология41 .
Телесная вечность народа и необыкновенная его о телесной своей чистоте заботливость — вытекает отсюда. Никогда комментаторами Библии не были поняты законы о ритуальной чистоте, наполняющие столько страниц у Моисея; с отбросом обрезания отброшен был весь закон, а отброшен был весь закон, незачем стало и толковать его.
Какова концепция человека в христианской религии? Пока он здесь, на земле, — для него нет религиозной концепции; он — совершенный автомат; религиозна только лоза (розга), гонящая его отсюда. Религиозная концепция начинается — там, за гробом. Довольно неясная концепция, или по крайней мере слишком краткая, сводящаяся к «хорошо» или «дурно», «сладко» или «горько», к вкушению сладчайших яблок или горящих угольев (европейские концепции рая и ада). В меру чего? В меру ударов гонящей отсюда лозы. «Бог кого любит — того и наказует»: это всемирно, это не догмат, а больше догмата. Достаточно наказанные здесь — услаждаются там, не наказанные здесь — будут там наказаны. Все слишком кратко. Нет развития. Развитие возможно только для науки, для научного аппарата, каковым стал земной человек, в земной половине своего существования.
Машина стала мудрой, машина стала сильной. «Крещеная» машина не только победила тайну обрезания, но она и вообще все разрушила и вытеснила, что ей противодействовало или от нее отличалось. Вот триумфы Европы. Если б она была бессмертна — можно было бы прийти в окончательное смущение. Но она особенно и преимущественно смертна, ибо преимущественно и особенно необрезанна. «И к концу мира — охладеет любовь»; «будут пожары — но это не конец; будут войны — но и это не конец; болезни будут — но и это еще не конец; будет проповедано до концов земли Евангелие — вот это конец». Итак, некое обледенение сердца распространится параллельно распространению проповеди некоей стеклянной любви, без родника ее, без источника, вне «обрезания». И когда земля застынет в этом холодном стекле, в этом стеклянном море... «Сын Человеческий» сойдет тогда на землю судить «живых» и «мертвых».
Чувство Бога поразительно теряется Европою, да и всегда было слабо в ней. В противоположность словам псалма: «душа моя жаждет Тебя, как жаждет олень — воды», т.е. в противоположность религии натуральной, естественной — в Европе мы наблюдаем поразительное зрелище натурально-безбожного человека, и вечные Божии усилия загнать его в веру, обратить к Себе. Не пылинка тянется к солнцу: нет, солнце только и светит для того, чтобы привлечь к себе пылинку, которая не хочет к нему лететь и может (имеет силу) к нему не лететь. Пророки не убеждали Израиля в Боге, а убеждали его в добродетелях; напротив, в Европе люди — довольно добродетельны, но никакие пророки не могут их уговорить поверить, сверх морали, и в бытие Господне! Просто — этого чувства нет; просто — оно не натурально. «Мы Его не видим!» — вот лозунг Европы. Deus — extra rerum naturalium: между тем все бытие европейского человека проходит in ordine rerum naturalium; на единственное, что́ в человеке для самого научного созерцания лежит тоже «extra rerum naturalium», на родник собственного бытия его — у него смежились очи, и даже насильственно закрыты, непременно закрыты, наконец — религиозно закрыты. Таким образом, он религиозно отделен от родника религиозности. Вот перелом Ветхого и Нового завета, разлом заветов. «Не смотри туда, откуда виден Иегова». — «Но я ничего теперь не вижу!» — «Смотри, усиливайся, надейся, верь... и ты увидишь когда-нибудь, что-нибудь!»42
Сахарна
ПРЕДИСЛОВИЕ
