Славия. Рождение державы.

- Нехай Господь отведет от меня, - Михайло перекрестился, - Сразу убьюсь.

- Ты не понял, те, о которых ты подумал, любят пухленьких вьюношей, ты же - воин. Так что, если случится такая удача, то хватайся за нее зубами, и не вздумай брать на душу грех самоубийства. Поплевывай в потолок, да пользуй в свое удовольствие хоть тетку, хоть пидораса. Вот так можно выждать удобную годину, да и сбежать домой.

- Нет, себя убивать не стану. Но, если не будет выхода, кинусь на басурман и скольких смогу, стольких с собой на тот свет и захвачу.

- Верно. На то ты и есть казак, пан Каширский, - Иван склонил голову и долго шел молча, затем, тихонько пробубнил под нос, но Михайло расслышал, - Да кто знает, из каких дальних далей придется добираться, и придется ли? И доберешься ли? Да, все в руках Господа.

- Все в руках Господа, - повторил Михайло, и они вместе размашисто перекрестились.

В Кафу, или как сами турки называли его Кючюк-Истанбул, то есть, Маленький Стамбул, пришли на двадцать четвертый день.

Этот турецкий город, выстроенный из камня, похожего на мрамор, был вдвое больше, чем тот же Бахчисарай. Огражден каменной стеной, высотой около шести саженей, раза в два выше, чем стена их домашней крепостицы. И множество высоченных прямоугольных башен. Пока шли, Михайло насчитал их штук двадцать пять, и это были не все. Дядько Иван говорит, что внутри города есть еще одна огражденная крепость, и там тоже есть до десятка башен. Как это ни странно, но кроме минаретов, над стеной возвышались и кресты православных церквей.

Ток-мирза привел свой маленький караван к причалу кораблей, заставил раздеться и всех загнал в море.

Море! Как сильно понравилась Михайле эта впервые увиденная бескрайняя, слегка волнующаяся водная гладь, с каким наслаждением он плескался, даже забыв на миг о своей рабской доле. Лишь немного раздражало жжение в потертостях тела от соли, но вскоре на осликах подвезли бурдюки с пресной водой и несколько деревянных бадеек. Попили все вдоволь, правда, вода оказалась с солоноватым привкусом, но на это уже никто внимания не обращал, и многие тут же, обессилено попадали на песок. Михайло же с дядькой Иваном аккуратно смыли с себя соль, а в бадейке, двумя сменами воды, прополоскали подштанники, сорочки и портянки. Влажную одежду тут же натянули на себя, испытывая блаженство. Так, на общей цепи, в общей куче людей, они и поухаживали друг за другом.

Отдыхали недолго. Вокруг них уже суетились хозяева рабских загонов и осаждали Ток-мирзу. Михайло обратил внимание, что тот показывает на него пальцем, что-то говорит какому-то толстяку и отрицательно качает головой. Он не слышал, о чем говорят, но мог только догадываться.

Не успела одежда просохнуть, как пришлось прощаться. Дядьку Ивана и всех девок сняли с цепи, и повели за стену, а Михайлу вместе с прочими селянами отправили в клетки портового рынка. Все. Выйдут они отсюда только под руку нового хозяина.

Все дни совместного перехода, хлопы вели себя безразлично (тянут куда-то, да и ладно) и держались от казаков на расстоянии, даже не пытаясь лишнего слова сказать, словно находились дома, в Украине. Сейчас же, сидя ввосьмером в тесной клетке, двое из них посматривали свысока и ухмылялись, радуясь, что боярича тоже опустили до их уровня.

С молоком матери Михайло впитал в себя убеждение, что раб не тот, кто сидит в клетке, а тот, кто имеет душу раба и рабскую сущность. Поэтому, передвинувшись ближе к свежему воздуху, на противоположный угол от отверстия параши, он на них не обращал никакого внимания, прекрасно понимая, что в случае надобности, любого из них, невзирая на габариты и возраст, может не просто убить голыми руками, но и порвать на куски.

В первый день особого торга не было. Из их клетки торговец из Армении купил двух рабов, и все. Хозяин пытался в первую очередь втюхать Михайла, но тот, взглянув рабу в глаза, отказался.

Утром второго дня стало известно, что с Анатолии пришли две галеры для закупки рабов на медный рудник. Михайло слышал, как торгаши сговариваются об уровне цен, и понял, что сегодня решится его судьба, так или иначе. Вспомнив, о наставлениях дядька Ивана, что с рудников сбежать невозможно, он загрустил.

Прошло совсем немного времени, и на рынке полным ходом пошел торг. Действительно, клетки освобождались почти полностью, скоро очередь дойдет и до них. Вдруг он заметил укрытое паранджой невысокое округлое создание, в сопровождении двух мордатых охранников, в которых за поясом торчали по ятагану и кинжалу. Первый нес в левой руке многохвостую нагайку с сыромятного ремня, а второй тащил на плече тяжелую торбу.

Точно также эта компания бродила между клеток вчера, видно, выглядывали нужный товар. Неведомая сила подняла Михайла на ноги, и он вышел из-за спин прочих рабов. Почему-то подумал, что это его шанс.

- Госпожа, - негромко позвал он и расправил плечи.

Компания резко остановилась, с минуту стояли молча, затем, из-под паранджи что-то тихо прозвучало, и один охранник направился к клетке, а 'паранджа' с другим - посеменила дальше. Тут же подбежал и хозяин, расхваливая достоинства раба.

- Скажи, пусть гяур снимет шаровары и высунет в решетку член, - сказал мордатый по-турецки.

- Раб, знимай шальвари, - тот перевел, и Михайло не чинясь, немедленно развязал кушак, - Подойди ближе и член залупи.

Мордатый наклонился, внимательно рассмотрел, даже понюхал. Потом начался торг и когда средними между тридцатью и пятью талерами, получились двенадцать, клетку открыли и его выпустили. Покупатель вытащил из сумки ошейник и аршинную цепь с прикованным к концу ядром. Ошейник замкнули на колодку, а ключ охранник спрятал под клапан поясного ремня.

Следуя указаниям и удерживая ядро в руках, Михайла завели в помещение бани, где цирюльник обрил голову, подмышки и пах, что бы исключить появление вшей. Долго мыться не дали, и вскоре отправились к пирсу к какому-то двухмачтовому судну. У входа на трап его заставили снять обувку. Здесь и цепь сняли с шеи, но перецепили на ногу и отправили в кормовой трюм. Взяв в одну руку ядро, в другую сапоги он с помощью поджопника охранника слетел вниз и вселился в какой-то совершенно темный чулан.

- Ничего, еще не вечер, морда, - про себя бубнил Михайло, став босой ногой на что-то мягкое, - Лично я буду бить тебя не по жопе, а по яйцам.

- Ой! Не наступай на меня! И ядро не бросай куда попало, - из темноты кто-то вскрикнул, коверкая турецкие слова.

- Ты кто?

- Луис. А ты?

- Михайло.

- Это Мигель?

- Нет, меня зовут Михайло.

- А! Микаэль!

Так они и познакомились: раб Микаэль и раб Луис, бывший младший офицер-стажер испанского флота. В рабство он попал, когда стажировался на каботажном судне в должности помощника шкипера. За неделю до получения офицерского патента, когда на своем барке возвращались из Кадиса в Барселону, их атаковали галеры алжирских пиратов. Не ранение, а обычную травму головы, Луис получил в первую же минуту боя и очутился на цепи. Полгода назад был продан в дом покойного марокканского чорбаджи-аги* Ахметжана из города Канитры, где хозяйничала его старшая (и ныне уже единственная) вдова Лейла-ханум.

Дочь помощника Румелийского кадиаскера, то есть судьи, Европейских территорий Османской империи, она внешне выглядела тихой правоверной мусульманкой, и никто из знакомых не мог усомниться в ее благопристойности. Однако, внутри своих владений, то есть, владений покойного мужа, она слыла особой жестокой, циничной и беспринципной, но хозяйство вела железной рукой, лучше любого управленца.

* Полковник.

Не боялась она никого, в делах действовала решительно. Что там говорить, после смерти мужа, ни один из многочисленных его родственников, до сих пор не получил ни пяди родового наследства, и не получит.

Муж когда-то воспитал из болгарских мальчишек, по типу янычар - и домашнюю охрану, и корабельный экипаж, но сделал их кастратами. Уж как их там учили - не понятно, но сегодня это преданные лично хозяйке бойцы и

весьма обеспеченные люди, которые постоянно проживают в ее имениях.

Есть у госпожи Лейлы недостаток, тщательно и успешно скрываемый от общественности: слаба на передок. И ничего в этом такого плохого нет, все-таки живой человек и ей, как и любой другой женщине, тоже хочется.

Давно повелось, что мужская часть обслуживающего персонала являются кастратами, поэтому, для этих целей она покупала раба. Даже не одного раба, а троих в год, так как редкий из них выживал дольше четырех месяцев, а того, который выживал, кастрировали и отправляли в дальнее имение.

- Знаешь, Микаэль, - жаловался ныне отставной раб-трахальщик Луис, - Эта сука во время траха начинает стонать. Сначала тихо, затем громче, а потом кричит, как свинья недорезанная. И в это время в комнату врываются два ее телохранителя и начинают меня стегать кнутами, и тогда уже я начинаю орать, а она от созерцания моей боли получает дополнительное удовольствие, прямо слюна изо рта идет, и кончает еще раз. Сука, никто ее в усмерть затрахать не может.

- Вот, тварь такая, - согласился Михайло и подумал, что подобные экзекуции ожидают и его, надо с этим что-то делать, и быстро, - Луис, а что хозяйка в Кафе делает, не знаешь?

- Ну, как же. Хозяйка в сопровождении старшего брата Ахмет-бека из Алжира, доставила на обучение в янычарский корпус своего сына. Он получил направление в Кючюк-Истанбул, вот и оказались здесь. Вообще-то, обычные правоверные женщины не путешествуют на кораблях, но эта сучка любого мужчину за пояс заткнет, скоро и меня примучит.

Благодаря свету, пробивавшемуся сквозь верхний люк и слегка приоткрытую дверь, было видно, как угрюмо он опустил голову и задумался.

- Но чем ты так провинился?

- А я одну ночь провел с Фатимой, младшей женой покойного хозяина, а евнух, который без одного уха, засек и доложил хозяйке. А утром Фатима случайно свалилась с лестницы и сломала шею. Через три дня хозяйка вызвала меня и после траха, когда безухий отходил спину плетками, заставляла вылизать лохматку но, увидев, как я брезгливо скривился, приказала бить меня двумя кнутами. И потом, когда вышли из Канитры в Алжир, где должны были забрать Ахмед-бека, она меня вызвала к себе в каюту, а у меня не встал. Вот и все. Вернемся, вырежут яйца и отправят в дальнее имение за Марракеш.

- Да, тяжело тебя слушать, - Михайле на душе было паскудно, - А бежать пробовал?

- Дважды, - кивнул Луис.

- Ну и как?!

- Как-как. Не видишь что ли? Ловили сразу.

- А давай вместе, а? Прямо отсюда.

- А ядра? - Луис показал на прикованную к ноге цепь, - Безухий снимет, только когда пойдешь к суке в постель.

- Не переживай, чего-нибудь придумаем. Или умрем. Звиздолизом у дряни недорезанной точно не буду. Сколько нам плыть до места?

- Недели две, да еще в Алжире немного постоим.

- Значит в нашем распоряжении есть две недели. А когда она начнет меня дергать?

- Пока на судне Ахмед-бек - ни-ни. А потом - готовь член и спину, оторвется по полной силе.

Время в плаванье для Михайла пролетели незаметно. Масса впечатлений, а морем он был просто очарован. Когда вышли в открытое море, безухий евнух отстегнул цепи, и их заставили вместе с командой драять палубу. От работы на судне, уставший от безделия Михайло, получал истинное удовольствие. Конечно, нигде и никогда он никакие полы не мыл, но Луис сказал, что любой будущий флотский офицер, даже адмирал, свою карьеру начинает именно с этого. Своей старательностью он даже заслужил одобрительное покашливание боцмана, несмотря на то, что евнухи их сильно ненавидели.

Молодые люди частенько стояли на баке и обсуждали различные варианты побега, но реальных возможностей пока не видели. За кормой всегда болталась шлюпка с уложенным парусом, но прорваться к ней можно было лишь через квартердек, с вахтенным офицером и караульными, либо мимо рулевого, через охраняемые двумя мордоворотами каюты хозяйки и капитана. А в их положении это было самоубийством.

По просьбе Михайла, Луис все время разговаривал по-испански, объясняя смысл незнакомых слов. За эти дни он выучил около трех сотен слов и теперь мог составить простейшие предложения.

Наконец, наступил день, когда они высадили Ахмед-бека со свитой и отправились в море на последний переход. А вечером к люку подошел безухий и крикнул:

- Гяур! Хозяйка требует.

Михайло тяжело вздохнул, сердечко затрепетало, но он взял себя в руки, провентилировал легкие и успокоился. Затем, отрешился от мира и спрятал чувства, как учил поступать в подобных случаях духовник, отец Афанасий, и вылез наружу. А здесь солнце почти спряталось за горизонт, явив живописную картину заката, и он на миг залюбовался, но безухий толкнул в плечо, вытащил из пояса ключик и разомкнул колодку с цепью. Затем, заставил налить в бадейку десять кварт воды, раздеться догола и помыться.

У входа под квартердек, где располагалась каюта хозяйки, стояли две маленькие табуретки, на одной сидел охранник, тот самый, с плетью в руках. Когда Михайло подошел, он и рулевой, который стоял у штурвала, мазнули по нему безразличным взглядом, словно по пустому месту. А безухий разжег над входом масляный фонарь, сел на свободную табуретку и кивнул на дверь:

- Иди.

Помещение было небольшим. Но кровать стояла немаленькая или, может быть это огромный застеленный перинами сундук? Полумрак каюты рассеивала небольшая масляная лампа, которая висела над столом слева от кровати. А справа было прямоугольное окно, прикрытое ставней.

- Раб, ты меня понимаешь? - раздалось из-под красного покрывала.

- Да, госпожа.

- Подойди, - Михайло подошел ближе и впервые увидел лицо Лейлы. Возможно, оно когда-то и было красивым, но сейчас заплыло жиром, а ее щеки были шире ушей. Она откинула покрывало, явив свое толстое обнаженное тело, согнула ноги в коленях и раскинула, внимательно рассматривая Михайла со всех сторон.

Дома, конечно, на такое чудо у него ничего бы не шевельнулось, но здесь, несмотря на то, что мешкоподобный живот свисал чуть ли не до колен, запах и аккуратно подстриженный внешний вид некоторых интересных мест мгновенно возбудил молодой, никогда не знавший длительного полового воздержания организм.

- Сюда, - ее любопытство было более, чем удовлетворено и она постучала пухлой ладошкой по кровати. Михайло взобрался, а она ухватила его за руки, одну - сунула себе между ног, а вторую - положила на грудь и томно выдохнула, - Гладь.

Он не стал ее ласкать, как своих девчонок, а просто водил пальцами по влагалищу и вскоре клитор вздулся и стал похож на маленький пенис, а рука стала мокрой.

- Давай, - простонала Лейла, закидывая его на себя, затем, закатив глаза, сквозь зубы прошипела, - Если быстро кончишь, удавлю.

Михайло приподнял складки живота, чтобы не мешали, и резко вошел. Лейла тихо вскрикнула и стала постанывать, все громче и громче. С минуту подвигавшись, он с удивлением почувствовал (такого в короткой практике еще не было) что его, в общем-то, немаленький член, болтается внутри, словно горошина в кринке. Сдерживающий фактор вдруг исчез, организм давно не чувствовавший женщину расслабился, и он обильно кончил.

Лейла замерла, открыла глаза и удивленно на него посмотрела, затем, ее лицо исказила гримаса злобы, рот оскалился для крика...

Михайло понял, что никакого унижения он больше не вытерпит и сейчас, как говаривал покойный отец, наступил момент истины. Он освободил в душе спрятанные чувства, а юношеский максимализм взял верх и возмутился: свобода или смерть! Глаза яростно блеснули и, немедленно задвинув правую ладонь ей под затылок, обратным хватом левой взял за подбородок и руки рванул в стороны. Раздался хруст позвонка, и она умерла мгновенно.

Михайло слез, плюнул на труп, вытерся и прошептал:

- Сучка драная, больше ни над кем издеваться не будешь.

Немного постоял, подумал, огляделся вокруг и подошел к окну. Приоткрыл ставню и выглянул наружу: ярко светили звезды, внизу по борту шуршала вода, а шлюпка на конце каната так и двигалась следом.

Даже соображая что-либо в морском деле, он никогда бы не бросил в беде товарища, и теперь стал усиленно размышлять, как это сделать, понимал, что оттягивать с решением нельзя.

Нигде ни оружия, ни такого, что могло бы его заменить, он не увидел, поэтому, быстро стал рыскать по каюте. Ничего, кроме разных тряпок, двух шкатулок, - одна с драгоценностями, а вторая - с небольшим количеством золотых и серебряных монет, а так же симпатичных серебряных ножен от небольшого стилета, он вначале не нашел. Но догадался заглянуть под подушку, там его и увидел; ромбического сечения, с посеребренной гардой и рукояткой, отделанной слоновой костью. Взял в руку и подкинул. Клинок был сбалансирован неплохо, с таким работать можно.

Разложил сверху на трупе две подушки, укрыл все это покрывалом и подошел к двери каюты. Расположившись так, что бы при ее открытии оказаться невидимым, Михайло постоял немного, но никто заходить не спешил. Подумал, и решил ускорить процесс, попытался закричать тонким голосом, но дал 'петуха' с переливами. Однако, это возымело действие, и по коридору послышался топот двух пар ног. 'Двое!', - возникла неприятная мысль и пропала, тело уже давно находилось в боевом трансе, и ему было безразлично, прибежит один, двое или десять. Все равно, что-либо назад отыгрывать поздно и бессмысленно.

Дверь распахнулась, и в каюту первым вбежал мордоворот с нагайкой, сразу помчавшись к кровати. Безухий заскочил следом.

'Нет, по яйцам бить не буду, у тебя их нет, просто зарежу', - подумал Михайло, надавил плечом на дверь и нанес удар в почку безухому. Одновременно случилось три вещи: захлопнулась дверь, Михайло перехватил правой рукой окровавленный клинок для броска и мордоворот откинул покрывало, подняв нагайку для удара. Того мгновения, в течении которого тот удивленно пялился на подушки, хватило, чтобы стилет прилетел именно в ту точку, в которую был нацелен, в затылок. Оба охранника свалились на пол, первый - замертво, а второй - в конвульсиях скреб ногой по полу. Михайло вынужден был выхватить из ножен его кинжал и нанести еще один удар в сердце.

Тихо приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Было темно, но из капитанской каюты слышался громкий храп. Нет, сначала нужно разобраться с вахтой. Он притворил дверь, снял с безухого пояс, застегнул на свое голое тело и проверил под клапаном наличие ключика. Там был не только ключик, но и разных монет немало. Вытащил из трупа кинжал, вытер и вернул на место. Подошел к окну, опять прислушался к шуму волн, ухватился за раму и выбрался наружу и, подтянувшись, ...перед глазами увидел ноги вахтенного офицера. Тот, стоя спиной к ограждению, облокотился на перила, задрал голову и созерцал звезды.

Более удобного положения для убийства, придумать сложно. Крепко удерживаясь левой рукой за стойку, Михайло подпрыгнул, зацепил правой рукой подбородок вахтенного, резко и с силой потянул вниз. За шумом волн, звука перелома шеи слышно не было, затем, он тело отпустил, но оно, зацепившись в локтях за перила, так и повисло. Ну и ладно, здесь больше делать нечего, он нащупал ногой раму иллюминатора и вернулся в каюту.

Шкипера и рулевого тоже зарезал тихо. Первый так и не проснулся, а второй, когда Михайло вышел со спины, даже не оглянулся. Зафиксировав стопором штурвал (как это делается, он видел неоднократно), захватив на палубе подштанники, шаровары и рубашку, нырнул в трюм.

- Подъем Луис, - шепнул, натягивая одежду, - Нужно спешить.

Тот чуть не запищал от радости, когда Михайло ему на ощупь снял цепь. Пока забежали в каюту хозяйки, где Луис трясущимися руками завладел поясом и оружием второго охранника; пока рассовывали по поясам деньги и драгоценности (Михайло не забыл захватить и стилет); пока ссыпали в узел какие-то сладости и фрукты (пресная вода в шлюпе была постоянно и менялась всегда); пока перебирались в шлюп, отцепились и ставили парус, все было тихо и ничего не произошло. Так, в перерыве между вахтами, они и свалили. А когда парус поймал ветер, Михайла отпустило, и он расслабился.

- Луис, а куда будем плыть? - спросил устало, напряжение последнего часа сказалось, он был совершенно разбитым.

- На Север. Видишь яркую звезду? - показал он рукой, - Нам туда.

С этого момента Луис на Михайла стал смотреть совсем другими глазами. Было видно, что крепко зауважал.

Беглецам благоволил попутный ветер, поэтому, до испанского берега добирались всего полторы суток. Дважды вдали видели паруса, но их, слава Богу, никто не заметил, и почти весь путь прошел спокойно. Но к утру второго дня, небо затянуло, пошел дождь и разыгрался шторм. Над головой уже были чайки, значит, они находились почти у самого берега.

Для хорошего судна волна была ерундовой, но для этого шлюпа оказалась избыточной. При резкой смене ветра, Луис не смог справиться с управлением, шлюп положило набок и волной расплющило. Обувь и вещи, которые лежали на дне, а так же два отличных пистоля, ушли в бездну. Хорошо, что сами успели зацепиться за кусок сломанной мачты.

Деньги и драгоценности сохранились. Еще вчера, во время спокойного плавания, выпотрошили пояса и разделили трофеи. Кроме утонувшего имущества, они располагали двумя длинными кинжалами из неплохой стали, одним стилетом, который, как говорит Луис, когда-то принадлежал чорбаджи-аге, а так же драгоценностями и деньгами: семьдесят восемь талеров и сорок семь золотых цехинов в монетах разного достоинства.

Если золото перевести в серебро по курсу пять с половиной, то общая сумма денег составит триста тридцать шесть талеров или двадцать четыре фунта. Сумма более, чем приличная, но если бы не подвернулся обломок мачты, то пришлось бы пояса снимать и скидывать на дно, особенно Михайле, иначе бы утонули.

Дело в том, что Луис наотрез отказался от равноценной доли.

- Если сеньор Микаэль не возражает, то я бы взял один фунт на приличную одежду и обувь, два фунта на обычную верховую лошадь и три фунта на нормальную шпагу. Если уж послал мне Бог вас, сеньор, и вашу доброту, то хотелось бы появиться на глаза родственников настоящим кабальеро, а не таким оборванцем, - он поднял руки и демонстративно осмотрел себя.

- Не юродствуй, - рассмеялся Михайло, но все равно, смог втиснуть Луису всего восемьдесят пять талеров, а это чуть больше шести фунтов. И не более того.

...Сквозь тучи появилось солнце и часа через три зубодробительного плавания в открытом море (сверху поджаренные, снизу охлажденные), их выбросило на берег.