Помоги проекту - поделись книгой:
Однако лишь млекопитающие и птицы среди современных животных являются гомойотермными — постоянно вырабатывают собственное тепло в значительных объемах. Можно ли распознать такие организмы, не прибегая к помощи термометра? Да, по определенному соотношению изотопов кислорода, что связано с частотой дыхания, более высокой у гомойотермных, вызванной большими потребностями в кислороде. А также по некоторым анатомическим признакам, таким, как носовые раковины и фиброламеллярная кость. Носовые раковины увеличивают объем полости носа, тем самым препятствуя потере влаги и тепла у животных с высокими темпами обмена веществ, поскольку при выдохе жидкость конденсируется на их стенках и вновь впитывается в ткани. А на вдохе даже у самых мелких млекопитающих воздух успевает нагреться на 1,2 °C на каждой паре миллиметров пути. Носовые раковины обнаружены у позднепермских и раннетриасовых собакозубых ящеров (цинодонтов). А фиброламеллярная кость, отличающаяся густой сосудистой сетью, образуется только у быстро растущих животных, таких, как млекопитающие.
В отличие от цинодонтов и млекопитающих динозавры были порождением теплой эпохи — второй половины триасового периода (220–230 миллионов лет) и большую часть отведенного им времени — до конца мелового периода — провели во влажных теплых тропиках. Но не все.
Конечно, в меловом периоде климат в глобальном масштабе был потеплее: к оймяконскому (-71,2 °C) и антарктическому (-89,2 °C) рекордам температуры не приближались даже в самых экстремальных уголках планеты, и прыгать через сугробы динозаврам не приходилось. Тем не менее наклон оси, а вместе с ней полярную ночь еще никто не отменял, и зимние температуры на Аляске (78° северной широты — на 8° ближе к полюсу, чем ныне) и на юго-востоке Австралии (на той же только южной широте — сейчас там расположена Антарктида) могли опускаться до 0, даже -2 °C, совсем некомфортной для крупных рептилий. Костей крокодилов и черепах, способных размножаться лишь при среднегодовых показателях выше 10 °C, там не встретишь, а скелетные остатки динозавров — изобилуют. На севере Аляски был найден верхнемеловой слой (70 миллионов лет), который содержал 6 тысяч костей, принадлежавших трем-четырем десяткам особей утконосого ящера эдмонтозавра (
В костях у этих динозавров хорошо распознается компактный слой, густо пронизанный кровеносными сосудами. Не исключено, что плотная сосудистая сеть помогала им поддерживать постоянную температуру тела, служа теплообменником, как у тунцов или животных Севера. Крупные млекопитающие Заполярья, такие, как овцебыки и северные олени, а также птицы обладают кровеносной «чудесной сетью»: вены, несущие охлажденную в лапах кровь к сердцу, ветвятся на множество тонких сосудов и плотно оплетают артерии, по которым в конечности устремляется теплый кровоток. Таким образом венозная кровь согревается и не охлаждает тело животного или птицы, когда достигает сердца. Благодаря такому теплообмену животные экономят энергию, столь необходимую им в холодных широтах. Даже у птиц с голыми ногами (конструкция, принципиально не отличающаяся от динозавровой) потеря тепла при этом не превышает полутора процентов.
Отчетливая слоистость кости свидетельствует о периодических стрессах, переживаемых ящерами. Ведь зима — это всегда стресс, даже для нас. Другой особенностью заполярных динозавров были крупные глаза и зрительные доли мозга, занимавшие значительную часть мозговой коробки у лиеллиназавры, а также у небольшого хищника троодона (
Что же подвигло некоторых динозавров, в распоряжении которых была вся планета, на освоение Заполярья? Вероятно, те же обстоятельства, что загнали туда многие другие высокоширотные виды: конкуренты, хищники и паразиты. Ведь в приполярной Австралии рядом с динозаврами жили даже крупные крокодилоподобные кулазу-хи
В ледниковые периоды различные организмы оказывались в не слишком комфортных условиях далеко не по своей воле. Но все равно выживали. И очень даже неплохо. За счет искусственных антифризов люди — как уже сказано, существа по происхождению тропические — приспособились жить в суровых условиях. Даже заполярный Норильск построили (вопросом «зачем?» сейчас задаваться не будем, хотя вахтовый метод работы в таких местах и производительнее, и на здоровье людей меньше сказывается).
Прочим животным, а тем более растениям приходится рассчитывать исключительно на собственные ресурсы. И это несмотря на то что в Арктике температура выше точки замерзания воды и летом далеко не каждый день поднимается, почвенный покров даже на лоскутное одеяло не тянет и быстро промерзает насквозь, ветры — сильные, а снега зимой, бывает, не допросишься. Чтобы выжить в ледниковый период, да еще в Заполярье, нужно обладать многими качествами. Скажем, у зайца-беляка к началу морозов число волос на квадратный сантиметр возрастает с 8 до 15 тысяч. Воробей — недавний поселенец северных широт — тот к зиме приобретает 400 дополнительных перьев. Многие зимовщики, например волки и белые куропатки, даже своеобразные валенки обувают: у них между пальцев и на подушечках лап отрастают волоски или соответственно перья.
Кто-то откочевывает или улетает в южном направлении, кто-то (сони, суслики, сурки, хомяки, ежи) впадает в спячку. При этом даже температура мозга у них иногда опускается почти до 0 °C, хотя передняя половина тела остается более теплой, чем задняя. Это минимум, при котором сердце продолжает биться, но частота сокращений падает в 5–100 раз (например, с 500–600 до 6 ударов в минуту у хомяков). В три раза падает и потребление кислорода, но обмен веществ в мозге не прекращается, аминокислоты, белки, другие соединения продолжают образовываться и распадаться. Именно поэтому память у зимнеспящих животных не стирается, и после пробуждения они вспоминают все, чему научились до спячки. Даже полное прекращение снабжения мозга кислородом на несколько часов не вызывает у таких млекопитающих кислородного голодания и разрушения клеток.
Если когда-нибудь удастся в деталях разобраться, как звери спят по нескольку месяцев в полуживом состоянии и просыпаются как ни в чем не бывало, это было бы существенным подспорьем в осуществлении длительных космических экспедиций: уснул на орбите Земли — продрал глаза на орбите Марса, а не разбудили вовремя — так и Плутона. Особенно интересна спячка таких крупных млекопитающих, как медведь. Он-то еще покрупнее человека будет (до 600 килограммов). Правда, специалисты по зимнеспящим сон медведя за настоящую спячку не признают: температура тела меняется мало, обмен веществ практически не замедляется; хотя медведь и теряет до четверти массы, но исключительно за счет жировых накоплений — мускульная масса не уменьшается, кости не рассасываются. Не спячка — а дрема.
Так же точно «дремал» и вымерший пещерный медведь, достигавший сопоставимой с бурым массы. Палеонтологи Кристиан Ласку и Раду Пушкаш из Бухарестского спелеологического института считают, что пещерные медведи заваливались спать в глубине пещер по нескольку особей в одной совместно вырытой яме-берлоге (следы больших когтей на стенках таких ям действительно хорошо различимы). А Даниэль Фернандес-Москера из Университета Ла-Коруньи обнаружил в костях пещерного медведя необычно высокое содержание тяжелого изотопа азота 15N, словно они были сверххищниками. В то же время характер изнашивания зубов и углеродная изотопия указывают на их вегетарианство (ну, может быть, всеядность — в некоторых популяциях), что значительно ближе к истине. Дело в том, что необычное соотношение изотопов азота — это результат обмена веществ пещерных косолапых во время спячки: под себя в это время мишки не ходят (бурые тоже), и моча вновь и вновь подвергается гидролизу — распадается на азотные основания, которые всасываются в стенки мочевого пузыря и опять включаются в круговорот веществ внутри медведя для синтеза аминокислот. Доля более тяжелого изотопа азота при этом постоянно растет и тем больше, чем холоднее было место обитания популяции (спали-то медведи при низких температурах дольше).
Крошечные белозубки в спячку не впадают, но при недостатке пищи цепенеют на некоторое время, а температура тела у них понижается. Зоолог Август Дехнель, работавший в Университете имени Кюри-Склодовской в Люблине, обнаружил у этих животных удивительное явление — сезонные изменения в размерах и конфигурации черепа: с началом зимы черепная коробка уплощается, а весной возвращается к исходным размерам, что сопровождается увеличением массы и объема головного мозга. Это явление теперь называют «эффектом Дехнеля». Благодаря уменьшению объема и массы тела (почти на 20 процентов), как показал биолог Ян Тайлор из Белостокского университета, белозубки и снижают расход энергии в зимнее время.
Было множество приспособлений к морозным условиям и у млекопитающих мамонтовой фауны (пещерного льва, первобытного бизона, шерстистого носорога и самого мамонта). В первую очередь — покровный слой шкуры из крепких остевых волос с утолщенным корковым слоем и густой волнистый подшерсток, что обнаружили при микроскопических исследованиях волос палеонтолог Ирина Кириллова и ее коллеги. Ведь не столько важно выработать тепло, сколько его сохранить. Иначе никакие энергозатраты не окупятся. Сравнительно небольшие уши и хвосты этих животных, а также относительно короткие конечности в сравнении с их тропическими родственниками также служили целям уменьшения потери тепла благодаря сокращению поверхности теплоотделения.
Полярная ночь животным, в отличие от растений, целиком зависящих от солнечного света, не так страшна. Главное — хорошо наесться впрок. Это не шутка, а научный факт: изучение впадающих на зиму в спячку бурундуков, сусликов и сурков, проведенное группой биохимика Крейга Фрэнка из Фордэмского университета, показало, что продолжительность сна у них зависит от потребления растительности с высоким содержанием ненасыщенных линолевых кислот, количество которых переходит в качество — толстый подкожный слой бурого жира. То же, видимо, было верно и для мамонтов с шерстистыми носорогами, у которых запасы ячеистого бурого жира даже образовывали горбики на холке. Именно такой жир служил хорошим теплоизолятором и источником дополнительной энергии при низких температурах. Такой же жир, хотя и в меньшем объеме, обнаружен у мумий первобытного бизона, а ведь ни у современных представителей этого рода, ни у других жвачных такой жир не образуется. Мамонтовый гемоглобин, как уже говорилось, обладал повышенным сродством к кислороду при низких температурах, чем тот же белок у индийского слона. Возможно, такой гемоглобин был и у других крупных млекопитающих полярной степи. Не исключено, что, подобно современным северным лошадям, крупные млекопитающие ледникового периода обладали гипометаболизмом: снижали частоту сердечных сокращений и темпы обмена веществ.
Северные растения также используют целый ряд «наработок» животных, чтобы не замерзнуть. Не случайно заполярный Кольский полуостров является одним из очагов разнообразия растений. Кое в чем местные растения с животными могут и посоперничать. В этом легко убедиться, стоит пройти несколько километров по приятно пружинящему ковру горной тундры, с которого открывается вид на бесчисленные озера, похожие на морские заливы, и морские заливы, напоминающие озера. На листьях многих северных растений, например у ивы разных видов, заметна густая опушка. Волоски, наполненные воздухом и покрытые прочной оболочкой, устроены точно так же, как волоски в меху того же зайца или мамонта. И цвет у них беловатый. А куропаточья трава, которая по весне украшает тундру большими белыми цветами, и арктоус альпийский, что по осени покрывает гольцы пурпурной мантией, не сбрасывают отмершие листочки. Они остаются на побеге и, укрывая его, словно шубка, защищают от холода.
Многие травы и кустарнички растут скученно: верхушки побегов у них сближены и образуют единую выпуклую поверхность, похожую на подушку, а воздух внутри «подушки» на 1–6 °C теплее, чем снаружи, даже в холода. Тепло — его можно ощутить, поднеся ладонь к куртинке, — вырабатывается за счет химических реакций, происходящих в клетках растения, а также при гниении листового опада, накопившегося в кустике. Особенно красивые подушки образуют смолевка бесстебельная и луазелеурия лежачая: они словно вышиты красновато-розовым мелким крестиком. Многие животные, устраиваясь на ночлег, поджимают ноги и сворачиваются поплотнее, кто может — клубком. Так потери на теплоотдачу сокращаются в два-три раза. Приобретая форму подушки, растения добиваются того же эффекта.
У многих верескоцветных (багульник болотный и другие) листья сворачиваются в трубочку и становятся похожи на хвоинки. Так не только сокращается площадь поверхности, но и образуется воздушная полость, препятствующая быстрому охлаждению. Если тот же багульник высадить в теплице при комнатной температуре, листья у него вырастают плоские.
Зимой и летом одним цветом окрашены не только елки. Среди растений тундры, несмотря на долгую полярную ночь, немало вечнозеленых: филлодоце голубая, подбел многолистный, луазелеурия лежачая, диапенсия лапландская. Зимовать они отправляются, не сбрасывая листьев, и поэтому идут в рост, едва стает снег, будто российские девушки, которые с первыми весенними лучами солнца спешат сбросить с себя не только шубы, но и совсем не лишние в промозглом климате рейтузы и колготки. Причина в этих действах в общем-то одна: слишком мало теплых дней. Растению они нужны, чтобы созреть, отцвести и дать семена или побеги. Девушке, хотя она того часто и не осознает, тоже нужно время, чтобы показать себя во всей красе, привлечь партнера и так далее.
«У северных растений для зимовки в зеленом виде есть еще одна веская причина: листья растут очень медленно, — рассказывает ботаник Рамзия Гайнанова из Дирекции особо охраняемых природных территорий регионального значения Мурманской области. — Скажем, каждый миниатюрный листочек толокнянки или карликовой березы развивается ровно столько же, сколько и широченная листовая пластинка клена остролистного, — в течение 112 дней. Поэтому закладка листьев и происходит по осени».
Растениям горной тундры, где заморозки случаются и в середине лета, выживать особенно тяжело. Арктоус альпийский, например, старается прижаться к скалам, которые днем быстрее нагреваются, а ночью медленнее остывают. Воздушные пазухи в листьях этого растения позволяют ему удерживать тепло дольше. У него же, а также у филлодоце голубой, подбела многолистного, Кассиопеи четырехгранной лепестки цветка в той или иной мере срастаются, образуя полузакрытые висячие бокальчики. Такая форма не только защищает от невзгод нежные органы размножения — тычинки и пестики, но и создает для них тепличный микроклимат: дополнительное тепло выделяется нектаром. Кассиопея и камнеломка супротивнолистная начинают цвести, когда еще не весь снег сошел, потому что зимуют с развитыми завязями и тычинками. Нечто подобное среди животных происходит у соболя, у самок которого развитие плода начинается осенью, но замедляется зимой и вновь ускоряется по весне.
Сохранить свои органы в свежем виде тундровым растениям, как и животным, помогают особенности биохимии — высокое содержание фенолов и сахаров. Кстати, неповторимые узоры древесины, которыми славится карельская береза — дерево хотя и не заполярное, но тоже северное, — как выяснили биохимики, своим появлением обязаны повышенному содержанию сахаров в тканях ствола. Чтобы убедиться в этом, далеко ходить не надо: в Мурманской области у нас с собой была полевая лаборатория и полевой лаборант в лице фитохимика Ксавье Ормансе — директора фирмы «Yves Rocher» по научной работе и развитию. Он с помощью нескольких пробирок, экстракторов и индикаторов быстро выяснял, что растения Кольской тундры богаты полифенолами, сахарами, а также танинами и алкалоидами, которые и обеспечивают их выживание при низких температурах.
Поэтому среди растений Заполярья в будущем немало сыщется видов, годных для целей косметики и фармацевтики. И жаль, что мамонты и пещерные медведи вымерли раньше, чем их успели одомашнить. Насколько ведь полезная во всех отношениях была бы скотина: и в суровых условиях сама пропитание находила, и в качестве пищи намного была полезнее, чем многие из тех животных, которые имеются в нашем распоряжении сегодня.
5. Домашняя дикость
С наступлением зимы тайга пустеет. Одни улетают на противоположную сторону Земли, где все идет в обратном направлении. Другие, кто тяжел на подъем, подобно медведям или суркам, впадают в долгий зимний сон. Бодрствуют лишь те, кто сделал припасы на снежное время, — полевки-экономки, пищухи, белки, да хищники — волки, лисы, соболя. Копытные довольствуются пищей, на которую в иное время и не взглянули бы: лишайники, кора, хвоя, ветки.
Лишь одно животное как ни в чем не бывало продолжает щипать траву, с завидным упорством добывая ее из-под снега. Зимой, в тайге, в заполярной и приполярной мгле, у самого полюса холода. Это удивительное создание — якутская лошадь.
Как-то не вяжется тайга с историей лошади, разворачивавшейся преимущественно на просторах прерий и саванн. Да и современные лошади, как одомашненные, так и дикие — зебры, ослы, кианги, куланы и собственно лошадь Пржевальского, — обитатели степей и других травянистых ландшафтов. Можно сказать, что степь вскормила лошадь — однопалую, длинноногую, с гибкой шеей и мощными «лошадиными» зубами. А лошадь вырастила степь с ее разнотравьем, будучи своеобразным комбайном: газонокосилка и машина по внесению удобрений в одном лице.
Однако лишь в начале XXI столетия американский орнитолог и лингвист Джаред Даймонд в книге «Ружья, микробы и сталь: Судьбы человеческих обществ» по достоинству оценил роль этого животного в истории цивилизации — лошадь является подлинным изобретателем колеса: там, где ее не было — в Америке, в Австралии, в Африке по ту сторону Сахары, — о колесе не знали, пока туда на этом самом колесе не въехали европейцы.
А смогли бы люди без лошади заселить бесконечную якутскую тайгу? Допустим, сплавиться на долбленках, стругах и шлюпах еще можно было, благо рек в Сибири — как автобанов в Германии. Поставить балаган или острог — леса тоже хватало. А как дальше жить? Пахать, охотиться, налаживать сообщение с другими поселениями, особенно долгой, отнюдь не календарной, зимой? Корова, конечно, хорошо — молоко дает, мясо. Правда, на таежных микролугах и коровья порода измельчала до подобающего масштаба, превратившись в нечто вроде собачки с рогами. Да и в лес выпустить подобное существо на вольный выпас рука не поднимется: его не только первый встречный волк — соболь съест.
То ли дело — якутская лошадь сылгы! Из ее лохматой шкуры все что угодно пошить можно — от сары (непромокаемых высоких сапог), необходимых в болотно-озерно-речной стране, до теплых циновок и полозьев для быстрых лыж. Длинный и крепкий конский волос — это почти готовые сеть и невод, силки и тетива для лука, аркан и легкие прочные волосяные мешки, даже женские украшения и шляпки. Если надо, и валенки катать, и ткать из лошадиной шерсти можно: она ничуть не уступает овечьей. А еще сылгы — это кумыс и удивительно питательное и полезное мясо, включая все внутренности — от языка до прямой кишки. Для перевозки тяжестей лучшего средства тоже не найти: груз массой до ста килограммов может за переход на сто километров утащить. И пахать на ней можно, и охотиться (с лошадью до дюжины соболей за день добыть удается, без нее — от силы четыре). В одном животном — целая цивилизация!
Потому и посвятили лошади главный якутский праздник — Ысыах. В этот день, 22 июня, к резной коновязи как к своеобразному алтарю выносят сири-исить — мех, сшитый из сыромятной, продымленной лошадиной шкуры. Из меха, символизирующего изобилие и счастье, черпают кумыс — напиток светлых богов Неба, приносят его в жертву небожителям, пьют сами. Так поступал устроитель Ысыаха — божественный первопредок Эллей и его сын — белый шаман Лабынха Суурук. Они поднимали чашу с кумысом и хайахом (топленым кислым маслом) в честь каждого божества и кропили кумыс ложкой, обвязанной белым конским волосом. Лабынха Суурук изготовил и всю ритуальную посуду: резной кубок — чорон — для молока чубарой кобылицы, чашу кэриэн — для соловой, сосуд матар — для белой, берестяную бадью дал-бар — для буланой; сири-исить предназначалась серой лошади. «Ради кумыса старых кобылиц давайте соединимся, не исключая и девиц!» — записал исследователь Восточной Сибири Александр Миддендорф более полутора столетий назад. И все это для того, чтобы «оживился двор, вытянулась веревка, и привязалось… много жеребят…».
Жеребята родятся в мае, когда снег еще не сошел. Кобылицы поднимают новорожденного и подпирают его, чтобы он не простыл на мерзлой земле. Скоро он и сам научится крепко стоять на тонких копытцах и спать, пока не потеплеет, стоя, как все якутские лошади. Молодняк быстро набирает вес: за полгода до 160–200 килограммов — половина взрослой лошади. Осенью вольная жизнь на время заканчивается — на отлов выезжают коневоды, вооруженные длинными палками с петлей. Но еще попробуй лошадь поймать! Ведь они — животные территориальные: постоянный участок одного косяка (небольшого табуна из вожака, семи — девяти кобылиц и жеребят) занимает от 25 до 30 квадратных километров. Когда приходит время отделять жеребят, косяки разыскивают по следам, и, если следы замело, искать приходится иногда по нескольку дней.
Породистая якутская лошадь — приземистая (рост 134–138 сантиметров в холке), широкогрудая, крупноголовая; на зиму обрастает шерстью от 7 до 15 сантиметров длиной — больше напоминает дикую родственницу имени Пржевальского, чем донских и орловских красавцев-скакунов или мощных трудяг першерона и русскую тяжеловозную. В Намском улусе Якутии разводится укрупненный центральный тип, полученный при скрещивании якутской лошади с орловским рысаком. Каталог мастей якутской лошади смотрится как альбом с образцами дорогих тканей: от вороных и гнедых до буланых, соловых и даже сиреневых и пятнистых, словно снежный барс. Существуют в Северной Евразии и другие породы лесных лошадей, но ни одна из них не способна долгое время обходиться без человеческого участия: покормить, почистить, помочь ожеребиться. Лишь якутская лошадь круглый год предоставлена сама себе.
Мороз сылгы не страшен, хищник тоже. Гривастый, длиннохвостый вожак и за себя, и за свой косяк постоит. Не всякий матерый волк с ним в схватку вступить решится. А молодой, неопытный, бывало, получит копытом в широкий лоб и больше не полезет, если, конечно, вообще очухается. Только стаей изголодавшие к концу зимы волки нападают на лесных лошадей. И то обычный годовой урон от серых хищников не превышает четырех кобыл на 80 голов — хозяйство одного коневода. Между собой жеребцы тоже бьются жестоко: на кону целый косяк! Впиваются друг в друга зубами до крови, летят куски толстой шкуры и мяса. Кобылицы, которые смирные, уходят с победителем. А те, что с норовом, могут и с побежденным вожаком остаться, и к третьему уйти. Правда, и жеребцы попадаются разные: иной на такую приблудницу бросается, как на соперника…
Зимой лошадь кромкой переднего копыта разбивает наст до самой земли и подгребает снег под себя — тебенюет. Под снегом сохраняются стебли осоки, других диких злаков. Морозной якутской осенью на такой диете лошадь отъедается лучше, чем летом, когда на тайгу обрушиваются мириады мошки, мокрецов и оводов. (В Якутии существует легенда, вполне правдоподобная, что сылгы сами пришли к человеку, спасаясь в дыму костров от кусачих тварей.) Для питья зимой годится и снег: лошадь набирает немножко снега в рот губами, ждет, пока растает, и сглатывает. Если попадается неглубокая полынья или наледь, можно воды и впрок напиться: осторожно, через губу, очень мелкими глотками лошадь выцеживает ледяную влагу. Затем греет ее за зубами и неспешно проглатывает. И так много-много раз, пока пузо не раздует как бочку.
До сих пор ученые спорят, откуда взялась лошадь со столь необычными повадками? Историки считают, что табуны пригнали с собой якуты, некогда откочевавшие из степей Прибайкалья. Древние изображения лошадей сохранились на наскальных писаницах вдоль пути, проделанного этим народом от Байкала до Средней Лены. Один из этих рисунков (шишкинская писаница) стал прообразом герба Республики Саха (Якутия): всадник с бунчуком в руках гордо едет на длиннохвостом коне. Палеонтологи, изучив молекулярные остатки вымершей ленской лошади
Однако все породы лошадей, выведенные человеком так или иначе смешивались между собой. Вот и якутская лошадь некогда могла набраться чужих генов у казачьих, а затем — у ямщицких пород, вывезенных из центральных губерний России вместе с хозяевами. Для создания 35 станций Иркутско-Якутского почтового тракта в 1772–1773 годах по указу императрицы Екатерины II сюда были направлены 33 крестьянские семьи. По сути, сосланы на 25 лет: поселенцев отбирали из крепостных, ослушавшихся своих господ. Покидать станции им не дозволялось. До сих пор по левому берегу Лены стоят крепкие избы и баньки государевых ямщиков. Тоже памятники лошадиной цивилизации: без почтовых лошадей 2731-верстная (2895 километров) транспортная артерия никогда не ожила бы. Со временем вокруг станков, расположенных через каждые 40–50 верст, выросли деревеньки и целые города, такие, как Покровск. Почта ходила строго по расписанию, даже 5 февраля 1891 года, когда столбик термометра в Якутске не просто упал, а выпал за отсутствием отметки -64,5 °C, почтовый возок отбыл в положенный час. Кошовки, розвальни, дровни развозили по единственной проезжей дороге землепроходцев, торговцев, воевод, сектантов, ссыльных. Даже на Дальний Восток долгое время добирались по ней: сначала от Иркутска на Якутск, а затем через Лену и по Аянскому тракту опять же на лошадях. «Какое развлечение на таком длинном переезде? — вспоминал писатель Иван Гончаров, возвращавшийся в середине XIX века через эти места после кругосветки на фрегате „Паллада“. — Приедешь на станцию: „Скорей, скорей, дай кусочек вина и кружок щей“. Все это заморожено и везется в твердом виде». Даже летом кушанья подавались так же, поскольку хранились в амбарчиках-ледниках, установленных на выходах вечной мерзлоты.
Последняя лошадиная почта вышла из Якутска 28 апреля 1954 года. В те же годы настал конец лошадиной цивилизации, да и сибирской цивилизации практически тоже. Народ изгонялся из деревень как неперспективных, сельское хозяйство глохло, домашнюю животину не жаловали. Лишь в 90-е годы прошлого века началось возрождение табунного коневодства. Сейчас поголовье лошадей в Якутии перевалило за 160 тысяч. Всего их пять типов: центральный, вилюйский, мегежекский, верхоянский и колымский. Верхоянские лошадки — самые чистопородные. Наверное, потому, что живут они на полюсе холода…
Джаред Даймонд связал успех цивилизаций с наличием в природе, окружающей эти цивилизации, животных, которых можно приручить. Именно отсутствие таких млекопитающих, по его мнению, привело к отставанию в развитии доколумбовой Америки, Австралии и Африки к югу от Сахары. Подумать только, даже к изобретению колеса в отсутствие тягловой скотины у аборигенов не было стимула. Правда, российский палеонтолог и писатель Кирилл Еськов резонно заметил, что в отношение к Северной Америке эта идея не вполне верна: там водятся карибу (северный олень), лось, овцебык, которых в разное время удалось одомашнить европейцам. К этому списку вполне можно добавить и вапити — родственника марала, которого на Алтае приручили 200 с лишним лет назад. Даймонд этот факт, кстати, обошел стороной, отметив лишь экспериментальное хозяйство по разведению благородных оленей в шотландском Абердине и отсутствие «серьезных достижений» в рамках этих современных проектов, хотя «серьезными достижениями» могут похвастаться даже фермеры Канады и США, среди которых этот вид скотоводства получил признание в последние три десятилетия.
Американский вапити и алтайский марал — не просто родственники, а представители одного и того же вида, называемого оленем канадским
Алтайского марала нужно отличать от марала в научном смысле. Последний относится к благородным оленям (
У алтайского марала оттого и размеры крупнее, что ему достались более суровые условия. А пристрастие марала к травам выразилось в том, что морда у него шире. Особенно этот признак заметен во время гона. Благородный олень растягивает пасть так, что получается камера-резонатор, и звуки издает трубные. А марал вытягивает шею, запрокинув рога на спину, как-то по-человечьи выпячивает нижнюю челюсть, показывая ровный ряд нижних зубов, и хрипит. Даже шипит. В это мгновенье на глаза ему лучше не показываться: даже сквозь щели в загородке норовит поддеть рогом все, что движется. А если есть где разогнаться, и через забор в 2,5 метра сиганет.
Когда на Алтае человек приручил оленя, вопрос открытый. В расположенной здесь Денисовой пещере, где найдены останки одного из древнейших людей Северной Азии, орудиям сопутствуют украшения из зубов марала. Их носили 29–37 тысяч лет назад. Конечно, с наступлением нынешнего межледниковья олень остался одним из крупнейших животных Северной Азии, а значит, источником мяса и шкур, однако обычными пищевыми отбросами люди себя уже не украшали.
В пору расцвета на Алтае скифо-сибирской культуры, в IX–II веках до новой эры повсюду появились оленные камни — стелы, покрытые искусным орнаментом из пышнорогих оленьих контуров. Татуировками в виде изящно свернутого силуэта оленя украшали свои плечи знатные скифы, как мужчины, так и женщины. Да и одно из названий скифов, сохранившихся в письменных источниках — саки, — означает «олени». Оленями обряжали лошадей во время похоронных процессий и, вероятно, важнейших праздников, связанных с природным круговоротом. Потому на татуировках, тканых орнаментах, золотых и бронзовых украшениях тело оленя и скручено спиралью.
У сменивших ираноязычных скифов тюркоязычных народов, включая алтайцев, олень по-прежнему оставался не просто пищей. Так, на тамге (родовом знаке) алтайского народа телёс, по имени которого назвали Телецкое озеро, изображено священное животное сарын — олень. Воплощение чистоты, хозяин тайги и хранитель души воина. А бубен шамана, обтянутый оленьей кожей, у другого алтайского народа — тофаларов — символизировал животное, на котором шаман путешествовал по верхнему миру, опять же марала.
Конечно, на оленей охотились, но к добыче алтайцы относились с уважением и бережливостью: камус шел на подошву для олочей (охотничьих лыж), кожа с шеи — на тонкий длинный ремень, сухожилия — на нити и струны, шкура с головы — на коврик-камалан, мочевой пузырь — для хранения жира, мясо и кровь — в пищу…
В XVII–XVIII веках с приближением к Алтаю границ Китая почти мирное сосуществование человека и оленя прекратилось. Так уж повелось в Поднебесной империи, что все живое там истреблялось для изготовления целебных снадобий (а еще потому, что «мы едим все», как сказал мне знакомый китайский профессор). В 1578 году вышла в свет фармакология Ли Шичжэня «Трактат о корнях и травах», в которой автор подвел итог пяти тысячелетиям китайской народной медицины. О молодых рогах оленя, еще не ороговевших, покрытых нежной бархатистой кожей и насыщенных кровью (пантах) он писал: «Обладают способностью питать кости и кровь (жизненные силы вообще), укреплять половую систему, увеличивать семя и костный мозг». Снадобья из них рекомендовались при маточных кровотечениях и лихорадочных конвульсиях, при общем истощении и гнойных нарывах, против вспыльчивости и старости, для роста зубов и укрепления воли… И началась погоня за панацеей, к тому же сулившей омоложение и восстановление потенции. Кроме того, китайцев интересовали оленьи сухожилия, хвосты, мускус и лутай — зародыш, вырезанный из матки. Оленей убивали в массовом порядке, даже только для срезки пантов.
Именно китайцы внедрили самый жестокий способ ловли зверей — лудеву — преграду, сооружаемую из бурелома и живых деревьев, на пути к водопою. В ней оставляли узкие проходы, куда устремлялись животные и попадали в глубокие ямы, скрытые травой и сухими листьями. Лудевы разгородили всю южносибирскую тайгу, они тянулись на 50 и более километров, включая до двухсот ям, а также петли и другие западни. Вот как описывает подобную ловушку Владимир Арсеньев в этнографическом исследовании «Китайцы в Уссурийском крае» (1914 год): «Тропа, по которой мы шли, привела к лудеве длиной в 24 версты с 74 действующими ямами. Большего хищничества, чем здесь, я никогда не видел. Рядом с фанзой стоял на сваях сарай, целиком набитый оленьими жилами, связанными в пачки. Судя по весу одной такой пачки, тут было собрано жил, вероятно, около 50 пудов». По его данным, в последнее десятилетие XIX века ежегодно только из Уссурийского края, где промышляло 50 тысяч китайцев, они вывозили к себе до 3,5 тысячи лутаев оленя, более 15 тысяч оленьих хвостов, около 20 тонн жил, 15–20 тысяч пенисов оленя, а также в огромных объемах — струю кабарги, древесные грибы, лишайник пармелию, речной жемчуг, корни астрагала и женьшеня.
В годы, когда Арсеньев заканчивал свою книгу, на 22 рубля в Сибири можно было купить дойную корову, на 150 — здорового рабочего коня. А панты стоили от 300 до 1200 рублей (дороже десятка соболей или шкуры тигра): один меткий выстрел — и целое состояние! На пантачей вслед за китайцами принялись охотиться и русские, и алтайцы, и гольды, и удэге. На Алтае за пантачами забирались в тайгу на 400 километров. Охотники вырубали панты прямо с живого марала и «второпях уходили дальше, оставляя его на произвол судьбы… По словам очевидцев, участвовавших на охоте и наблюдавших эти душу раздирающие картины… случайные зрители, если не оставляли в первый же день этих мест охоты, то на второй или третий дни заболевали той или иной формой психического расстройства», — подчеркивал в одной из первых книг по мараловодству, напечатанной в 1919 году, ветеринар Семен Нейштубе. Местными охотниками, как правило, верховодили все те же китайцы, которые скупали панты, пушнину и женьшень за гроши, а чаще — обменивая на водку и опиум, приучая к нему своих фуланцзы — рабов. Последние так и оставались в должниках. А перекупщик-аптекарь, «сидя как паук в центре раскинутой на сотни верст паутины… тянул зеленый чай и… ждал. Он твердо знал: каким бы потом и кровью не были добыты панты, лутай, меха… все приплывет в руки дальновидного и хитрого коммерсанта. А уж от него, разумеется, втридорога отправится за море», — образно описывал китайского торговца потомок одного из основателей профессионального мараловодства писатель Валерий Янковский.
Николай Фролов, кандидат экономических наук, единственный историк российского пантового оленеводства, руководитель группы компаний «Пантопроект» и просто большой энтузиаст своего дела, рассказывает, как начиналось мараловодство: «Свидетельства путешественников и архивные записи говорят о том, что первые мараловоды появились среди русских староверов в деревнях, стоящих по реке Бухтарме (ныне казахстанская часть Алтая), в конце XVIII века. Люди поняли: чтобы добыть ценные панты, не обязательно убивать оленя. Выгоднее содержать его — даже взрослый марал довольно быстро приручается, берет хлеб из рук. Тогда с одного животного можно срезать панты ежегодно. На исходе XIX века лесовед Анатолий Силантьев собрал огромный материал по разведению марала и торговле пантами, который определил внушительный экономический потенциал этой отрасли. Он же добился указа императора, запрещавшего всякую охоту на марала по Алтайскому горному округу. Другой центр оленеводства развивался на Дальнем Востоке, где крупное хозяйство по разведению пятнистого оленя
Содержание марала по сравнению с доходом от пантов стоило недорого и быстро окупалось, но долгое время оленей практически не разводили, а по мере надобности отлавливали молодняк на воле. Ныне в Республике Алтай и Алтайском крае существует около 130 маральников. Хотя неволя в данном случае — понятие относительное: мараловодческие хозяйства лишь обносят загородками под 2,5 метра высотой участки тайги, где олени предоставлены сами себе. В начале лета самцов сгоняют через сужающиеся проходы в станки.
Лекарственные препараты на основе пантокрина ныне востребованы по всему миру, и отнюдь не как пресловутые афродизиаки: олени выращиваются в 21 стране. Новая Зеландия, Китай, Россия, США и Австралия составляют первую пятерку. Но Россия сдает свои позиции, а далеко вперед вырвалась страна киви: там поголовье оленей, выведенных благодаря скрещиванию различных подвидов, колеблется от 1,2 до 1,8 миллиона. Бьют новозеландцы и другие рекорды: пантовый олень по кличке Балморал был продан за 45 тысяч долларов США, а рога оленя Трилоджи весили 25,34 килограмма. Китайцы же научились снимать «урожай» пантов дважды в год. Начиналось же все в России, среди широких зеленых долин Алтайских гор…
В этих же местах, как полагают археозоологи, 2,5 тысячи лет назад был приручен и северный олень. Всего же в основном в последние полтора века в мире одомашнили 10 видов из семейства оленей, включая лань, кабаргу, лося и исчезнувших в природе оленя Давида и яванского.
Возвращаясь к заочному спору Даймонда и Еськова, хочу повторить слова одного небезызвестного персонажа Михаила Булгакова: «Да не согласен я… С обоими».
Да, культивирование растений и приручение животных, осуществленное в основном 10–12 тысяч лет назад, считается одним из важнейших достижение человечества. Именно это событие привело к оседлому образу жизни, образованию городов, появлению ремесел и всем прочим основам цивилизованной жизни. Это событие навсегда запечатлено во всех европейских азбуках, ведущих начало от финикийского алфавита, который создавался в Плодородном полумесяце — области, охватывающей Малую Азию и Северо-Восточную Африку, где человек одомашнил четыре из пяти главных пород скота (корова — овца — коза — свинья), а также голубя, ослика и одногорбого верблюда, и культивировал важнейшие сорта хлебных злаков (ячмень, пшеницу-однозернянку и двузернянку — полбу) и бобовых (нут, горох, чечевицу). «А» — это «алеф», или «бык», «Б» — «бет», то есть «лошадь», а «Г» — «гимел» — название верблюда. Во многих странах слово, обозначающее «рогатый скот», превратилось в синоним «богатства» и «благополучия»: например, испанское «ganado», валлийское «da», «ente» — на языке банту.
С другой стороны, беспричинная тяга нынешних горожан к дачным участкам с обязательной компостной кучей у выгребной ямы, где они пытаются выращивать то, что гораздо дешевле и в лучшем виде продается на рынке или в супермаркете, больше напоминает некое инстинктивное действо. Может быть, навыки сельхозработ люди действительно унаследовали у своих предков?
Но, как не странно, ближайшие родственники человека никакой склонности к высевке, прополке и уборке урожая не проявляют. А вот другие организмы оказалась весьма опытными огородниками: улитки литторарии, рыбы-ласточки и даже амебы-слизевики умеют выращивать съедобные для себя культуры водорослей, грибов или бактерий, удобрять свои угодья и оберегать от чужаков, пропалывать сорняки, сохранять «семенной фонд» на будущее. Весьма продвинутые способы ведения сельского хозяйства у муравьев-листорезов, термитов и жуков-короедов. В любом еловом лесу встретишь старое сухое дерево, помеченное большой разлапистой буквой «Ж», — будто кто-то клеймо поставил. Это жук-типограф, или короед, расписался: был, мол, здесь, а потому другим искать уже нечего. Ель уже неживая…
Умерла же ель потому, что жучиная семья выела древесную ткань между корой и лубом, самые молодые и физически активные слои древесины. Конечно же, ни взрослые жуки, ни личинки древесиной не питаются — даже свежие древесные ткани им не по зубам, точнее — не по жвалам. Помогают им в этом нелегком деле офиостомовые грибы — родственники сморчков, трюфелей и пекарских дрожжей. Познакомились короеды с грибами еще во времена динозавров — по меньшей мере 140 миллионов лет назад. Вероятно, грибы пользовались жуками для расселения от одного дерева к другому. С тех пор эти две группы живых организмов настолько сжились друг с другом, что некоторые виды грибов только в гнездах короедов и встречаются. Покидая родительский дом, молодой жук уносит кусочки грибницы и споры в особых карманах — микангиях, скрытых в основании жвал и ножек. Сложно устроенное гнездо с множеством закономерно расположенных галерей до 40 сантиметров длиной (при том что сам жук больше 5,5 миллиметра не вырастает) — не что иное, как грибная плантация, очень, кстати, похожая устройством на наши фермы для разведения грибов. В жучиных туннелях грибы не только разлагают клетчатку на легко усваиваемые короткоцепочечные сахара, но и обезвреживают ее от обильных и опасных для насекомых растительных ядов — танинов, терпенов и других. А жуки спасают свои угодья от круглых червей и клещей, других — сорных — видов грибов.
Может показаться, что грибы помогают короедам губить лес, но это не так. Жуки нападают на старые — 70–120-летние — и больные ели, которым пришла пора умирать, чтобы дать дорогу подросту и стать для молодых деревцев удобрением. Так что насекомые вместе со своими сожителями завершают естественный цикл. Другое дело, что, скажем, после сильного урагана или долгой засухи многие деревья слабеют и у короедов появляется корма вдоволь; если теплая пора затягивается, жуки за сезон успевают вывести и второе, и даже третье поколение, которые расселяются на здоровые деревья.
Короеды хоть и опытные фермеры, но все же не столь изощренные, как муравьи-листорезы. Подобно тому как людские сообщества разнятся по типу хозяйства, колонии муравьев тоже пребывают на различных уровнях развития: от примитивных собирателей до весьма продвинутых фермерских хозяйств с тысячами плантаций на колонию, общим объемом с междугородный автобус. «Связь между способностями к культивированию и общественному образу жизни, наверное, не случайна, — считает микробиолог Дебра Брок из Университета имени Райса в Техасе. — Ведь все социальные виды — слизевики, муравьи, люди — могут эффективно выращивать урожай совместными усилиями». Не хочу умалять достоинство муравьев и короедов, но получается, что даже целенаправленное выращивание растений не служит свидетельством цивилизованности, а лишь показывает, что в крупных поселениях возникает необходимость совместного ведения хозяйства с последующим разделением «горожан» на профессиональные касты.
Даймонд уверен, что приручено было все, что можно было приручить. Однако опыты последних полутора веков с благородными оленями показывают, что невостребованные ресурсы еще оставались. Кроме того, следуя его логике о принципиальной неприручаемости многих крупных видов млекопитающих, лошадь, например, одомашнить никак не могли. Все, кто пытался поставить под седло лошадь Пржевальского — а она генетически несильно отличается от дикого предка (предков?) домашних пород, — еле ноги унесли от ее зубов и копыт. Даже белоармейцы и красногвардейцы, разорявшие зоопарк-заповедник «Аскания-Нова» в степях Херсонщины. Да и несомненные предки домашних лошадей — тарпаны, по свидетельству очевидцев, еще заставших их в польских лесах в XIX веке, отличались крутым норовом. Но ведь получилось же их приручить, причем, вероятно, в тех же местах, где ныне «Аскания-Нова» сохраняет клочки последней ковыльной целины в Европе.
Вот уже более 60 лет длится удивительный и восхитительный эксперимент по одомашниванию фермерской серебристо-черной лисицы, поставленный генетиками Дмитрием Беляевым и Людмилой Трут в новосибирском Институте цитологии и генетики СО РАН и затронувший несколько десятков тысяч особей. Эта лисья порода, хотя и была выведена человеком, остается совершенно диким зверем. Опыты показывают, что если среди особей в первую очередь вести отбор именно на одомашнивание — выбирать тех, кто наименее агрессивен и даже приветлив по отношению к людям, то результата можно добиться за шесть поколений. А за полвека — к 40-му поколению — в ручных животных превратились более 70 процентов популяции. Интересно, что лисицы при этом приобрели признаки других домашних пород — пегость, вислоухость, хвост кольцом, бульдожий прикус. Даже общаться с людьми начали в другой тональности — не рычат и не фыркают, а ласково «кудахчут» и «урчат», словно обращаются к партнерам или детям (родителям). На слух лисье «кудахтанье» очень напоминает человеческий смех, особенно женский, — и по звучанию, и по частоте. Конечно, все это результат определенных генетических изменений — в первую очередь влияющих на гормональную систему, которая обеспечивает устойчивость к стрессам, и нейротрансмиттеры, которые регулируют поведенческие реакции, а также — на обретение способности размножаться в любое время года (и чаще, чем раз в году).
Вполне вероятно, что именно так, хотя и не вполне осознанно, происходило одомашнивание животных в природе. Ведь стоит обосноваться где-нибудь посреди относительно непуганой тайги или тундры людям, которые не пускают в ход ружья, как вокруг складывается целое антропогенное сообщество — росомахи, волки, песцы, те же лисы. Лисички и о сапоги готовы потереться, а иногда такие кульбиты выделывают, что и дрессированным цирковым артистам не под силу. Понятно, что не каждый зверь решится на тесное сближение с человеком и человек вряд ли рискнет приласкать росомаху или волка, но так, судя по всему, и начинался отбор на «одомашненность», причем с двух сторон.
Скажем, волк в течение ледникового периода был обычным спутником не только многочисленных копытных, но и человека. На стоянках первобытных людей в России и на Украине находят кости сотен волков — столько же, сколько, например, останков лошадей или северных оленей.
Теплоемкость шкуры волка выше, чем таковая у бобра или ондатры; проще говоря, в ней теплее. Вполне вероятно, что люди не только использовали их теплые шкуры для одежды, но и постепенно одомашнивали зверей, пока рычащий и воющий волк не превратился в радостно лающую собаку — первое домашнее животное. Древнейшая ДНК собаки была извлечена из черепа возрастом 33 тысячи лет — его обнаружили на Алтае в пещере Разбойничьей. По мнению Анны Дружковой из Института молекулярной и клеточной биологии СО РАН, возглавившей международную группу молекулярных биологов, генетиков и археологов, гаплотип алтайской собаки ближе к таковым современных пород и доисторических псов Нового Света, чем к гаплотипам волков. Получается, что одомашнить верного друга человека могли и не на Ближнем Востоке, как считалось до последнего времени. 12,5 тысячи лет назад псовые, судя по мумии, найденной в 2011 году жителями села Тумат Усть-Янского улуса Якутии, уже дошли вместе с людьми до северо-востока Сибири и застали там мамонтов. «Это больше собака, чем волк», — поясняет результаты анализа ДНК Сергей Федоров из Музея мамонта при Северо-Восточном федеральном университете в Якутске. Туматская ледниковая собака, возможно, принадлежала как раз к той «домашней породе», с которой люди из Центральной Азии отправились через Берингию осваивать американский континент.
Так что одомашнить или хотя бы приручить можно очень многих. Другой вопрос: нужно ли? И здесь мы подходим ко второму пункту, в котором я не согласен ни с писателем-орнитологом Джаредом Даймондом, ни с писателем-палеонтологом Кириллом Еськовым. Нынешний ряд основных пород скота показывает, что из всего разнообразия диких видов выхватывалось то, что легче приручается, а отнюдь не то, что может принести наибольшую пользу. Известно, что в древнем еврейском обществе существовало разделение пород скота на «чистые», к которым относились коровы, козы, овцы, благородные олени и даже жирафы, и «нечистые» (например, лошади, верблюды). Пить дозволялось только «чистое» молоко.
В наши дни исследования биохимика Давида Илюша и его коллег из Университета имени Бар-Илана в Рамат-Гате показали, что менее аллергенно как раз молоко «нечистых» животных! Скажем, самое распространенное молоко — коровье, наряду с массой полезных веществ, содержит бета-лактоглобулин — белок, вызывающий аллергическую реакцию не только у трети взрослых, но и у 2–3 процентов новорожденных. В отличие от него в женском молоке присутствует другой белок — казеин, который не только безвреден, но и необходим организму для регулирования таких важных функций, как пищеварение, кровоснабжение мозга, активность центральной нервной системы. Впрочем, получать женское молоко в объемах, сопоставимых с коровьим, весьма затруднительно. Продукты молочного брожения цельного молока тоже не заменяют, да и не все йогурты, как сказано в популярной эпитафии, полезны.
С мясом тоже получилось не очень. О проблемах тех, кто потребляет говядину — свинину — баранину — козлятину, рассуждать не буду: сам недавно получил памятку от консилиума врачей, включая кардиолога и невропатолога, в которой есть такое не советуется. (И зачем тогда вообще жить?) Впрочем, народы Северо-Восточной Сибири давно освоили пространство, где растительной пищи практически нет, а значит, нет и достаточного количества витаминов. Этот недостаток восполняется… жиром и мясом. Но не любым, а таким, который содержит короткоцепочечные ненасыщенные кислоты, подобные линоленовой и линолевой (в медицинской литературе эту группу кислот часто называют омега-3 и омега-6). В нашем организме такие жирные кислоты не образуются и должны поступать вместе с пищей. Поскольку эти вещества необходимы для синтеза эйкозаноидов — обширной группы медиаторов, влияющих на сокращение гладких мышц (стенки кровеносных сосудов, сердце, бронхи, матка), рост костной ткани, функционирование периферической нервной и иммунной систем, движение лейкоцитов и тромбоцитов и многое другое, они называются «незаменимыми». В условиях Севера они особенно незаменимы, поскольку на холоде мышцы сердца и сосудов испытывают самые высокие нагрузки.
Животные, способные поставить нам такие вещества, есть среди одомашненных видов. Скажем, якутскую лошадь даже называют «аптекой на копытах»: ее мясо на редкость богато ненасыщенными жирными кислотами, которые при анемии, туберкулезе и склерозе (надеюсь, ничего не забыл?) спасают, даже уровень холестерина при такой мясной диете не повышается. Хотя большую часть подобных млекопитающих мы успели истребить: и мамонт, и шерстистый носорог, и ленская лошадь, даже отчасти первобытный бизон, как установили биохимик Хосе Хиль-Херреро из Университета Альмерии и его российские коллеги при исследовании мумий этих животных, обладали мощными запасами бурого жира, содержащего короткоцепочечные ненасыщенные жирные кислоты. В ледниковый период мясо и жир этих зверей были особенно востребованы. Не случайно изучение пищевых отбросов в «поселке» из мамонтовых хижин Юдиново в Брянской области позволило Матье Жермонпре из Королевского бельгийского института естественных наук в Брюсселе и Михаилу Саблину из Зоологического института РАН предположить, что люди здесь часто употребляли в пищу свежую мамонтятину. Особенно впечатляют единообразно вскрытые черепные коробки молодых мамонтов: мозг — это три килограмма очень полезных и питательных жиров и белков. Как части туш доставляли к месту проживания? По мнению бельгийского палеозоолога, для перевозки мяса и бивней с места разделки могли использоваться собаки.
Есть и другое важное отличие одних домашних пород (крупный рогатый скот, козы, овцы) от других (лошади, свиньи, птица): первые, будучи жвачными, выделяют огромные объемы парниковых газов — 5,7×109 тонн в год против 1,3 (в пересчете на двуокись углерода). По производству сильнодействующих парниковых газов — метана и закиси азота, составляющих свыше 70 процентов скотоводческих выхлопов, — фермы крупного рогатого скота и мелких жвачных уже догнали мамонтовую фауну во времена ее расцвета. И это не потому, что «нечистые» породы составляют меньшинство, а потому, что при равных массах переднекишечная корова испускает метана почти на порядок больше, чем заднекишечная лошадь. «Тучные коровы» снятся не к добру, а к усилению парникового эффекта, а свиней многие религии обидели зря. Очень зря. Кстати, мясо и жир некоторых свинок, например иберийской черной, чуть было не сметенной сельхозпрогрессом, как неперспективная порода, но, по счастью восстановленной, содержит полезные ненасыщенные жирные кислоты. И воспитывают ее не в тесных фермах, а на природе. Наверное, поэтому из нее самый вкусный хамон получается.
История одомашнивания животных, таким образом, поворачивается историей того, как люди поскорее хотели набить желудок, которая закономерно завершается созданием империи фастфуда. Полезного же скота мы получили не так чтобы очень много. Современное скотоводство, увы, выстроено по «принципу советского автопрома», но в глобальном масштабе.
По декабрьским сугробам мы пробираемся к хозяйству фермера-одиночки Игнатия Татаринова. Ферма его — теплый хотон (похожий на усеченную пирамиду якутский коровник, обмазанный саманом, с ледяными окошками), обширный участок тайги вокруг озера с прорубью для тебенюющих поодаль лошадок, стожки, похожие сейчас на очень большие сугробы, несколько конурок с якутскими лайками (куда в тайге без собачек?) и хорошо утепленная изба со спутниковой антенной — находится в двух десятках километров от села Асыма Горного улуса Якутии. Погода благоприятствует: всего -20 °C. Дверь в хотон сделана по-якутски — под наклоном. Это чтобы медведь, когда проснется, не шалил: вертикальные ворота косолапый вышибать умеет, а такую конструкцию вывернуть не способен.
В хотоне тепло: коровы надышали. И сами они выглядят ухоженно. Даже вязаные лифчики на вымя надеты, чтобы не отморозили. Эта деталь, а также крупные размеры буренок и коричневая масть, увы, свидетельствуют лишь об одном: фермера потревожили зря. В улусной администрации обещали направить к тому, кто якутскую породу держит, но, похоже, и сами уже забыли, как она выглядит. Придется ехать в зоопарк «Орто Дойду»: там еще местные коровки — небольшие, черно-белые, с витыми рожками и мохнатым выменем — сохранились. А эти — симменталки, третья по численности порода крупного рогатого скота в мире, — в 70 странах разводятся (первая, голштино-фризская, 130 стран оккупировала, за которой следует джерсейская — 80 государств).
Всего в мире, по данным Международной продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН на 2006 год, существуют 7,6 тысячи зарегистрированных пород скота и птицы, не считая кошечек, рыбок и певчих птичек, конечно, а также всяких экзотов вроде страусов, нанду и казуаров, одомашненных в основном в прошлом веке. Полторы тысячи из них насчитывают всего по нескольку десятков самок и единичных самцов, то есть вот-вот исчезнут. Еще примерно 2,5 тысячи (уже точно и не сосчитать) вымерли за последние несколько десятилетий. В целом животноводство лишилось от 20 до 50 процентов своего биоразнообразия в зависимости от отрасли.
России, на первый взгляд, несказанно повезло. Наша страна складывалась не только как обширная территория с разнообразными условиями, но и как многонациональное государство. И каждый народ, каждый регион внесли свой вклад в существующее разнообразие пород домашних животных. Назовем, к примеру, якутскую и алтайскую лошадь, калмыцкого верблюда и дагестанскую пуховую козу, холмогорского гуся и московскую белую курицу, эвенкийского северного оленя и башкирскую медоносную пчелу.
Столетиями выводились эти породы. Руками безвестных селекционеров и именитых ученых Нового времени. Скажем, романовская порода овец зародилась в первой четверти XVIII века по указанию Петра I. Он заметил, что в центральных волостях России крестьяне разводят овец, прекрасно приспособленных к местным условиям: из шкур их выделывали замечательную овчину на шубы и полушубки. По указанию императора для развития овцеводства за личными хозяйствами в окрестностях города Романова (ныне Тутаев) было закреплено около тысячи голов, а из Силезии были выписаны опытные овчары. А дальше — менее чем за сто лет — народная селекция по признакам, прежде всего определявшим хорошее качество овчины и высокую плодовитость, привела к появлению новой породы. По месту разведения она и получила название — романовская. От этой овцы получают и мясо, и шерсть, но главное — полушубок, скроенный из овчины такого животного, весит не более трех килограммов, прочен, как волчья шкура, и согревает, как заячий пух. И сносу ему нет…
Соболь — вообще советское ноу-хау. Испокон веков этот пушной зверек считался исконно русской добычей, поскольку водился только на территории России: азиатская часть страны — это, по сути, область распространения соболя. Но из-за высоких качеств меха этот хищник из семейства куньих был почти истреблен. Создание домашних пород снизило нагрузку на вид в природе и способствовало его выживанию, так же как других пушных видов. А началось все более восьмидесяти лет назад, когда в подмосковном зверосовхозе «Салтыковский» одомашнили соболя. И похоже, что за рубежом добиться этого так никому и не удалось. Топовые лоты «седого» соболя — небольшие, 15–20 шкурок, но именно за такую пушнину идет борьба между покупателями на международных аукционах, можно сказать, до драки доходит, хотя цена подскакивает до 3–4 тысяч долларов за шкурку. На вопрос, чем ценен соболий мех, один скажет: «теплый», другая ответит: «красивый». Главная же ценность собольих шапок и шуб в прежние времена заключалась в том, что в них не заводились вши — вездесущая и неистребимая, кусачая и болезнетворная зараза, преследовавшая человечество со времен обезьяньего образа жизни…
Всего в России насчитывается около 400 своих пород домашних животных, включая 56 пород собак, 52 — кур, 40 — лошадей, 38 — овец, 33 — крупного рогатого скота, а также свои одомашненные формы пушных зверей и осетровых рыб. И каждая порода четко отличается от другой, поскольку выводилась для определенных целей. Эти цели и закреплены в стандартах породы. Например, якутская лайка и след соболя возьмет, и звонко облаивать зверушку, забившуюся на верхушку лиственницы, будет, пока хозяин-охотник до дерева не добежит, и ценнейшую ношу, сраженную в ухо метким выстрелом подберет, и медведя, случись он, отвадит, хотя сама пострадать может. Без лайки, будто летящей над снежным настилом, соболя вообще не догнать, хоть целый день пробегай. Именно с собакой добывается лучший мех.
Впрочем, зададим себе вопрос: а нужны ли нам в XXI веке полушубки из овчины, элегантные куры, борзые собаки и лайки, способные взять волка, а также всевозможные лошади? Не проще ли сосредоточиться на породах, которые дают побольше, а значит, и подешевле мяса, молока, яиц? Ведь вывели наши предки за несколько тысячелетий из дикого тура около двух тысяч пород крупного рогатого скота. Группа биохимика Валентины Бонфатти из Падуанского университета считает, что поскольку молоко симментальских коров содержит бета-лактоглобулин и казеин, то путем отбора можно получить породу с нужным соотношением этих белков. Правда, на селекцию потребуется несколько десятилетий, если не больше. А если ускорить процесс с помощью методов генной инженерии? Смогли же генетики Эноуэр Джейбд и Стефан Вагнер из новозеландских Исследовательского сельскохозяйственного института и Университета Вайкато предложить быстрый способ выведения коров с полезным молоком — без лактоглобулина. В 2006 году, когда Нобелевская премия в области медицины и физиологии была вручена за открытие РНК-интерференции, Вагнер уже ставил опыты с интерферирующей РНК на мышах. Такая РНК может выключать определенные гены в молекуле ДНК, ответственной за внутриклеточные процессы, с высокой точностью. А спустя семь лет в Новой Зеландии на свет появилась телочка Дейзи — один из 60 эмбрионов, у которых был отключен ген, производящий бета-лакто-глобулин. И когда теленок подрос, молоко у него по содержанию казеина оказалось близким к женскому. Единственная неувязка: то ли закрытая молекулярная мишень оказалась чересчур мелкой, то ли выключенный ген нес еще и другие функции, но генетически модифицированная Дейзи живет без хвоста.
Ну что с того, что родилась бесхвостая? Поработают генные инженеры еще несколько лет, и разбредутся стада полезных коров по всему свету. Не известно, правда, как поведут себя новозеландские коровы в морозной Сибири или засушливых прикаспийских степях. Да и нужны ли нам? Ведь свои, приспособленные к конкретным условиям региона и привычные к местным болезням породы переживут и засуху, и сильные морозы. Главное — знать свои возможности. Точнее, возможности своих пород.
«Из четырехсот российских пород домашних животных сто уже исчезли или почти исчезли, — отмечает Юрий Столповский, председатель правления общества „Сохранение общенациональных биологических ресурсов“. — Точных цифр, сколько потеряли, не знает никто. Утраты в птицеводстве составляют от 38 до 46 пород, в скотоводстве — 31. Но главная проблема заключается в том, что страна теряет огромный генофонд, который может понадобиться и нашим потомкам, и нам самим. Каждая порода, выведенная, то есть целенаправленно созданная, на территории России, — это тоже часть нашей культуры, традиции». А во многих случаях, как северный олень для ненцев, чукчей, эвенков и эвенов, — основа быта и цивилизации. Уже поэтому исчезающие породы домашних животных должны сохраняться, хотя бы в зоопарках.
Лошадей, скажем, осталось всего миллион 300 тысяч, и значительная часть поголовья приходится на якутскую лошадь. А как сложилась судьба других? «Дела обстоят наихудшим образом: часть пород мы просто потеряли, часть, может быть, еще номинально сохранилась, но находятся в таком состоянии, что рассуждать об их будущем уже не приходится, — говорит Юрий Прохоров, генеральный директор Московского конного завода № 1. — Знаменитую буденновскую породу, выведенную под кавалерию, пытались воссоздать, но толка из этой затеи так и не вышло. Донская — наша старейшая порода — почти утеряна». Разнообразие еще сохранилось, но исконно русских пород осталось крайне мало. Еще сто лет назад в стране только разведением чистокровных орловских рысаков — первой в мире рысистой породы, выведенной именно в России графом Алексеем Орловым, занималось более полутора тысяч заводов, сейчас — всего четыре. Если большинство пород домашнего скота существует, пока их едят, лошади — пока они бегут и скачут. Нет больше кавалерии, ямщицкой службы и прежнего крестьянского уклада. И вполне закономерно исчезают лошади. Хотя орловские рысаки могли бы нести службу в пограничных войсках или в конной милиции.
Самое тревожное в утрате биоразнообразия домашних пород и культурных растений не в том, что они исчезают. А в том, что они уходят, не будучи как следует изученными современными методами. Кто знает, не теряем ли мы вместе с ними действенные средства от серьезных заболеваний, источники необходимых для нашего рациона микроэлементов, а главное, генофонд на случай гуманитарной катастрофы? Подобной той, что уже пережили некоторые страны, перешедшие на монокультуры и забывшие о собственных, копившихся веками богатствах. Так, в Эфиопии, подарившей миру сорго, кофе и «черную» пшеницу — очень скороспелую, с высоким содержанием белков, устойчивую к ряду болезней злаков, — в последние десятилетия, как и везде, произошло резкое сокращение разнообразия сельскохозяйственных пород и культур. Древние сорта оказались сильно потеснены современными, более продуктивными, но далеко не всегда приспособленными к местным условиям. И вполне закономерно, что в 1980-х годах новые сорта из Европы не смогли противостоять засухе и болезням. Наступил голод, унесший жизни более 400 тысяч человек. Тогда и вспомнили, что ботаник Николай Вавилов в 1927 году вывез из Эфиопии образцы местной пшеницы, и обратились в СССР с просьбой поделиться старыми сортами, что и было сделано: результат работы одного ученого ныне, по сути, спасает страну.
В наши дни все меньше внимания уделяют выведению пород. На рубеже XXI века отечественные селекционеры получили всего 16 новых пород. Многие производители и потребители, считают, что нынешних вполне достаточно, поскольку они способны обеспечить все насущные нужды.
Поделиться книгой: