Помоги проекту - поделись книгой:
Но и это еще не все. Есть такое понятие «альбедо», смысл которого скрывается в его латинском корне
Состав планктонных водорослей не однороден. Сейчас среди них преобладают кокколитофориды, динофлагелляты и диатомовые, причем только первые две из этих групп отвечают за образование серосодержащих соединений. Конечно, самим водорослям подобные вещества необходимы совсем не для влияния на погоду: они нужны для регулирования давления в клетке (чтобы держаться на плаву), для окисления продуктов обмена веществ и многого другого. Различаются водоросли по набору фотосинтезирующих пигментов, архитектуре раковинки, набору органелл, количеству и строению жгутиков.
Так «кокко-лито-фориды», что в переводе с греческого означает «зерна из камня несущие» (соответственно κόκκος, λίθος и φορέω), по цвету дополнительного (к хлорофиллам) пигмента относятся к золотистым водорослям и имеют два-три жгутика. Это одно из самых мелких живых существ: в литре морской воды может поместиться до 200 миллионов особей этих одноклеточных. Диатомовые[26]водоросли, наоборот, являются довольно крупными по меркам микромира существами — до миллиметра в поперечнике. Эти организмы лишены жгутиков на зрелой стадии развития, окрашены в коричневатые тона и строят округлые или удлиненные двустворчатые раковинки, своего рода коробочки с крышечками, из опала (легко растворимой разности кремнезема). Когда клетка размножается бесполым путем, она делится — рассекается надвое, и одному потомку достается половинка побольше (крышечка), а другому — поменьше (коробочка). Потомок, получивший большее наследство, пристраивает к своей половинке вторую поменьше, а маленький — еще меньшую. Так из поколения в поколения отпрыски последнего продолжают мельчать, но до определенного предела. В конце концов, чтобы разомкнуть странную цепочку, наследники находят себе партнеров, и у «папы» с «мамой» появляется потомство нормального размера. Диатомовые удивительно живучи и могут размножаться и в горячих источниках, и в Заполярье, придавая снегу красноватый оттенок, они прижились в почве и даже на деревьях. При обильном развитии — цветении — некоторых видов этих водорослей выделяется сильно ядовитая домоевая кислота. Яд поглощается моллюсками, которые, попав на обеденный стол, вызывают потерю памяти у гурманов (страдают ли потерей памяти сами моллюски, пока никто не изучал).
Динофлагелляты, что означает «вертящие жгутиком»[27], используют два разных по длине жгутика для движения — один, расположенный продольно, в качестве руля, другой, поперечный, — как мотор. Поперечный жгутик волнообразно изгибается вокруг клетки, создавая волну, на «гребне» которой клетка и плывет, вращаясь. Панцирь у динофлагеллят — гибкий, органический; состоит он из отдельных пластинок, образующих нечто вроде рыцарского шлема странной формы. Именно эти микроскопические (0,005–2 миллиметра) существа устраивают восхитительные зеленоватые световые представления в морской воде среди ночи. Но они же вызывают губительные «красные приливы» (по цвету пигментов), поскольку во время цветения динофлагеллят, что теперь нередко происходит в дельтах рек и полузамкнутых морских заливах, загаженных отходами человеческой деятельности, гибнут рыбы, раки, моллюски. Некоторые динофлагелляты еще помнят о своем хищном прошлом — ведь предки всех одноклеточных водорослей были хищниками — и, убивая рыбу своим ядом, потом питаются ее мясом.
Не всегда эти три группы были на первых ролях среди водорослей. Появились они, по геологическим меркам, сравнительно недавно — в мезозойскую эру и впервые отметились в ископаемой летописи примерно 250 (динофлагелляты), 227 (кокколитофориды) и 205 (диатомовые) миллионов лет назад. Эти водоросли, по словам океанографа Пола Фалковски из Университета имени Ратджерса в Нью-Джерси, совершили в океане «красную революцию», поскольку их предшественники использовали для фотосинтеза зеленые пигменты — хлорофиллы
Появившись на свет, новый водорослевый планктон буквально горы своротил. Из раковинок диатомовых образовались кремнистые горные породы, а из чешуек кокколитофорид — гигантские залежи писчего мела. Ныне и те, и другие предстают перед нами в виде гор и морских утесов. Но чтобы горы выросли, раковинки простейших уходили на дно океана, а вместе с ними — и часть атмосферного углекислого газа. Дело в том, что этот газ растворяется в океане и включается водорослевым планктоном в обмен веществ, причем 15 процентов органического вещества, которое образуется при фотосинтезе из этого газа, погружается вместе с отмершими клетками в холодные глубины океана и возвращается обратно лишь через сотни лет, а небольшая доля органики попадает на дно. За десятки миллионов лет эта «незначительная доля» преобразуется в горные породы, которые становятся значительными источниками нефти и газа. Так водорослевый планктон изъял существенную часть двуокиси углерода из атмосферы и способствовал наступлению позднекайнозойского похолодания и последнего ледникового периода. Органическое вещество погребалось на дне океана без доступа кислорода, и повышение содержания этого газа в атмосфере оказалось побочным, но очень важным для нас эффектом, связанным с этим процессом. По мере накопления в атмосфере кислорода на Земле появлялись все более совершенные млекопитающие с обменом веществ, требующим больших объемов кислорода, и все более крупным мозгом…
На глобальные климатические изменения и на геологические процессы влияют и наземные растения. Тропический дождевой лес недаром носит свое имя: здесь не просто всегда сыро, здесь очень мокро. Кажется, что вода льется не только с неба, но с самих деревьев, многочисленных лиан и эпифитов — грибов и растений, которые живут на других растениях, и нередко за их счет. Это впечатление не столь обманчиво, как может показаться.
Известно, что мельчайшие (до 0,15 микрона в диаметре) органические частицы, плавающие в плотном, окутывающем амазонскую сельву тумане, служат затравкой для образования дождевых капель. Неясным оставалось происхождение этих частиц. Полевые исследования специалиста по химии атмосферы Кристофера Пёлькера из Института химии имени Макса Планка в Майнце и его многонациональной команды, проведенные в лесах Бразилии, и последующий микроскопический анализ помогли разгадать эту загадку. Оказалось, что основу таких частиц составляет калиевая соль. Конечно, калий может попасть в атмосферу с испарениями океана или во время лесных пожаров вместе с сажей. Но химики выяснили, что изученные соли наряду с ионами хлорида и калия содержат углеводороды, источником которых могут быть лишь грибы. Наличие в составе частиц обильных грибных спор подтверждает эту идею. Такие летучие углеводороды, как изопрен, выделяемые растениями при фотосинтезе, благодаря окислению в атмосфере превращаются в аэрозоли уксусной и муравьиной кислот, которые ускоряют конденсацию дождевых капель. Попутно изопрен нейтрализует приземный озон — газ, разрушающий листовую мякоть.
Так дождевой тропический лес сам поддерживает влажные условия, необходимые для существования. Одновременно эта самая богатая видами растений и животных экосистема служит одним из источников дождевых облаков над сушей наряду с водорослевым планктоном. И такой лес — только один из растительных биомов суши. Есть еще тундра, тайга, степь, другие растительные сообщества. Каждая травинка, дерево, кустик по-своему делают погоду. Скажем, поверхность листьев европейских деревьев и кустарников в четыре раза больше площади самой Европы, а поверхность корней превышает последнюю в 400 раз. И это не просто площадь, а весьма активный интерфейс, где при разложении листового опада и прочей отмершей органики выделяются сильные органические кислоты, способствующие химическому выветриванию, и куда напрямую подводится углекислый газ, изъятый из атмосферы. Замерить количественные характеристики этой взаимосвязи оказалось непросто, но в итоге удалось. Выяснилось, что наземные растения, несомненно, способствуют химическому выветриванию: на облесенных пространствах выветривание происходит в 3–10 раз быстрее (в зависимости от типа растительности), чем на голых площадях. Но все это только наши современники, появившиеся на Земле совсем недавно — несколько миллионов лет назад, но уже успевшие поспособствовать наступлению последнего ледникового периода.
500 миллионов лет назад на суше вообще не было никаких сосудистых растений, и лишайники, наверное, не росли; 400 миллионов лет назад не появились деревья; 200 миллионов лет назад еще не возникли цветковые, составляющие основу современного биоразнообразия наземных растений. И с приходом каждой новой группы растений, началом их господства мир навсегда менялся, порой катастрофически…
Не случайно три интервала наиболее резкого падения уровня углекислого газа в атмосфере — позднеордовикский (444 миллиона лет назад), позднедевонский-раннепермский (364–256 миллионов лет назад) и позднекайнозойский (35 миллионов лет назад — ныне) — приходятся на время наиболее существенных изменений в наземной растительности. Позднеордовикское оледенение вообще было парадоксальным событием: уровень углекислого газа в атмосфере превышал нынешний в 14–22 раза (по разным расчетам) и обрушился в 2–4 раза менее чем за 500 тысяч лет. Это привело к падению среднегодовой температуры на 3,5–7,2 °C в разных климатических поясах. Причина? Появление и распространение наземных растений, которые от двух до десяти раз повысили скорость выветривания для разных биогенных элементов: фосфора, калия, кальция, магния и железа. Эксперименты, проведенные группой биогеохимика Тимоти Лентона из Университета Экстера на мхах (их предшественники и появились в ордовикском периоде), показали, что эти невыдающейся биомассы растения значительно — в 1,5 и 5,5 раза — ускоряют разрушение гранита и андезита, извлекая из прочных горных пород кальций и магний. В свою очередь, биогены ускоренными темпами поступают в океан, где этого только и дожидаются планктонные цианобактерии и водоросли, отметившиеся в ископаемой летописи положительными углеродными изотопными аномалиями. Это значит, что на дно морей уходили значительные объемы органического вещества, увлекая с собой углерод, захваченный из углекислого газа.
Водорослевый планктон нуждается не только в биогенах, но и в двуокиси углерода, без которой не может идти фотосинтез. Но чтобы оказать заметное воздействие на уровень углекислого газа, водоросли должны получать «подкормку». Опыты по рассеиванию железа, проведенные в конце 1980-х — начале 1990-х годов под руководством океанографа Джона Мартина из морских лабораторий Мосс-Лендинга (Калифорния) в акваториях Тихого океана, где обычно наблюдается дефицит этого элемента, привели к быстрому росту биомассы водорослей и одновременному падению содержания углекислого газа в атмосфере. На волне успеха Мартин даже заявил: «Дайте мне полтанкера железа, и я устрою вам ледниковый период». Необходимость подобных опытов, названных геоинженерией, была обоснована грядущим ростом содержания углекислого газа в атмосфере (в два раза к концу нынешнего столетия) и потеплением. Предполагалось, что отмирающие водоросли будут уносить излишки углерода на дно океана. В 2009 году в рамках международного проекта LOHAFEX[28] за сорок дней в южной части Атлантики вывалили десять тонн сульфата железа, рассчитывая в дальнейшем удобрить все воды Антарктики и предотвратить потепление…
Получилось не все: водорослевый планктон благоденствовал, но хоронить органическое вещество не спешил. Востребованный водорослями и бактериями углекислый газ вскоре возвращается обратно. Ведь растут и размножаются не только они: активизируется зоопланктон (рачки копеподы и амфиподы), питающийся этими организмами, и далее все звенья пищевой цепочки вплоть до деструкторов (грибов и бактерий), которые разлагают многократно употребленную органику на исходные составляющие. Добиться направленного изъятия двуокиси углерода из оборота можно, только удаляя органическое вещество — превращая его в осадочные отложения, причем в неокисленном виде, что и происходило в конце позднеордовикской эпохи, а также позднее — в позднедевонскую эпоху и во второй половине кайнозойской эры.
Для этого необходимы подлинные инновации: создать в глобальном масштабе нечто такое, чего планета еще не изведала, как это было в конце девонского — середине каменноугольного периодов, когда леса смогли вырваться из влажных низин на сухие возвышенности и захватили три четверти площади континентов. По всему теплому югу Лаврентии (континент, объединявший Северную Америку и Европу), Сибири и северу Гондваны (в состав которой входили Южная Америка, Африка, Индия и Австралия с Антарктидой) распространились восьмиметровые папоротники, а в умеренных и высоких широтах — прогимноспермовые (
До недавнего времени считалось, что минеральные кристаллы разрушаются в основном органическими кислотами, которые накапливаются при разложении грибами опавших листьев и другой отмершей органики. Но оказалось, что гриб дробит кристаллы и механически: биогеохимик Стив Боннвиль из Брюссельского свободного университета выяснил, что гифы грибницы свинушки тонкой, которая сосуществует с сосной обыкновенной, расслаивают кристаллы слюды, нагнетая давление до одного миллипаскаля. То есть на один-два порядка выше, чем любой другой микроорганизм. На особых участках гифов — аппрессориях — давление может достигать и восьми миллипаскалей. И пока грибы дробили горные породы, усеянные устьицами листья стали распылять влагу, остававшуюся в почве, в атмосферу[29]. Над сухими прежде континентами поплыли облака, а временные пересыхающие потоки превратились в полноводные реки, которые, совершая плавные повороты, несли в моря свои воды, насыщенные биогенами. Облака изменили альбедо планеты: больше солнечного тепла стало рассеиваться, не достигая поверхности Земли. А уровень углекислого газа упал в три раза.
В отличие от позднеордовикского эпизода новое похолодание длилось более 100 миллионов лет: на суше появлялись все новые растения: древовидные хвощи и плауны, позднее разнообразные голосеменные. Многие из них отличались устойчивой к разрушению древесиной и корой, а максимальная ширина листовой пластины возросла на порядок. Этот показатель влияет сразу на два важных события: увеличивается число устьиц, вдыхающих углекислый газ, и рост продуктивности. К тому же эти деревья гораздо экономнее расходовали биогены. В итоге огромная биомасса легла мощными пластами каменного угля, что дало название целому периоду в истории Земли. Скорость захоронения неокисленного углерода с конца девонского к середине каменноугольного периода возросла в два раза, атмосфера как никогда — на 30 процентов — насытилась кислородом, а значительная часть суперконтинента Пангеи, собравшего воедино и Лаврентию, и Сибирь, и Гондвану, покрылась с юга ледяным щитом.
Последняя — позднекайнозойская — холодная волна накатила во время становления лесных биомов, состоящих из покрытосеменных деревьев, обладающих мощнейшей корневой системой и микоризой, и трав, накапливающих опаловые фитолиты и тем самым ускоряющих выветривание кремнеземсодержащих горных пород. Растительноядные млекопитающие быстро переводили всю эту гигантскую биомассу в то, что в конечном счете становилось гумусом. Биогенные вещества выносились в океан, где царили новые группы водорослевого планктона, которым была посвящена предыдущая подглавка, но особенно нуждавшиеся в кремнеземе диатомовые.
Глобальные модели изменений уровня содержания углекислого газа в атмосфере Земли неплохо согласуются с характером ее растительного покрова в течение последних 450 миллионов лет — с того рубежа, когда растения начали осваивать сушу. Очень возможно, что и самые древние и суровые оледенения — в середине палеопротерозойской эры (2,1 миллиарда лет назад), криогенном[30]периоде и начале эдиакарского периода (850–640 миллионов лет назад) — тоже связаны с эволюцией водорослей.
В совокупности наземные растения с микоризальными грибами и водорослевый планктон снизили содержание углекислого газа в пять раз. Потому и вся биосфера планеты стала иной: в океане преобладают организмы с арагонитовым скелетом, сушу заселили животные с постоянной температурой тела и развитым мозгом, а также растения, приспособленные к жизни при пониженном содержании двуокиси углерода в атмосфере (с иными циклами фотосинтеза). К ним относятся, например, важные для человечества культуры: амарант, сорго, кукуруза. Подобные растения составляют всего три процента видового разнообразия, но пятую часть растительного покрова. У большинства наземных растений реакция фотосинтеза проходит по так называемому С3-пути, в котором важную роль играет фермент рибулозобифосфаткарбоксилаза (или сокращенно рубиско), ответственный за присоединение молекул углекислого газа к органическим молекулам. Однако при низком уровне этого газа в жарком климате данный фермент перестает распознавать, что за молекула перед ним — углекислый газ или кислород. И растения, не добирая до 40 процентов необходимого углерода, начинают дышать в дневное время — поглощать кислород вместо двуокиси углерода. Поэтому травы саванн и прерий пошли другим — С4-путем: у них углекислый газ запасается в особых органах листа, что препятствует его потерям. Саванные травы — не единственные растения, сумевшие приспособиться к нынешней атмосфере. Обширную группу составляют кактусы и некоторые другие суккуленты (алоэ, агавы, «живые камни» Южной Африки), сумевшие наладить свой тип фотосинтеза (CAM-путь) в очень засушливых условиях. Газообмен у них происходит по ночам, благодаря чему сберегаются и влага, и углекислый газ. Именно потому эти растения, как выяснили Моника Аракаки и ее коллеги из Университета имени Брауна в Провиденсе, изучив геном их хлоропластов, и породили огромное разнообразие форм, которые так любят коллекционеры.
Общие изменения в наземной флоре, произошедшие за последние 8 миллионов лет, сопоставимы с мезозойской революцией, когда цветковые сильно потеснили голосеменные растения. Современный же «ледниковый период» представляет собой лишь часть последней холодной эры, начавшейся примерно 35 миллионов лет назад. Не обязательно заключительную…
Серьезные ученые давно подозревали, что экономика не подвластна не только отдельно взятым президентам и премьер-министрам, но и самим экономическим законам. Дэйвид Чан из Гонконгского университета и его коллеги, представляющие другие китайские институты, обнаружили, что войны и народные возмущения — крайние проявления экономического краха — напрямую зависят от погоды. Так, похолодание, охватившее Европу в 1560–1652 годах, привело к многолетним неурожаям, значительному росту цен на зерно и, как следствие, — голоду, недовольству населения действиями местных и верховных властей, стихийным миграциям. Эти процессы вызвали эпидемии, войны и снижение средних показателей здоровья, что в итоге привело к общему резкому сокращению популяции европейцев. На Руси на середину этого периода пришлись голодные бунты, закончившиеся падением династий Рюриковичей и Годуновых и Смутным временем.
На первый взгляд эти выкладки напоминают «историометрию» биофизика Александра Чижевского, изложенную им 90 лет назад в книге «Физические факторы исторического процесса». Он связал ряд повторяющихся земных событий — от землетрясений до революций — с 11-летним циклом образования пятен на Солнце. Однако высокоточные наблюдения за поверхностью светила стали возможны лишь в последние десятилетия: Чижевский такими сведениями не обладал. Не смог он собрать и объективные данные по другим явлениям. А эпидемии, голод и прочее — повторяемы, но отнюдь не периодичны. И прямой зависимости психофизического состояния людей от вспышек на Солнце не наблюдается. В отличие от своего предшественника, Чан и коллеги привязывают статистические данные по ценам на зерно, антропометрии, эпидемическому фону к надежной температурной шкале, установленной по изотопным, дендрохронологическим и другим высокоточным измерениям. Впрочем, и некоторые параметры этой климатико-экономической модели, например «индекс фатальности военных конфликтов», плохо поддаются верификации.
Изменения климата влияют и на пути миграций животных, иногда довольно неожиданные. «Вот, черный медведь набедокурил», — говорит Александр Лабуков, мой провожатый в глубь Усть-Майского улуса Якутии, и указывает на проломленную дверь своей островной охотничьей избушки. «Черный, в смысле бурый темного цвета?» — уточняю я. «Да нет, черный — в смысле другой вид — гималайский, небольшой, белогрудый. Ничем его не напугаешь». А ведь до Приморья, где лет сорок назад проходила северная граница области распространения этого медведя, отсюда почти тысяча километров. На север уходят и другие виды млекопитающих. Например, ареал благородного оленя в Якутии, по данным Института биологических проблем криолитозоны СО РАН, увеличился на 60 тысяч квадратных километров — вдвое, в основном в северо-восточном направлении. Особенно сказываются процессы, которые связывают с нынешним потеплением, на тундровой экосистеме: меняется растительность, растет поголовье зайцев и грызунов, с юга приходят прежде сугубо таежные виды, например красная полевка. За ними устремляются таежные хищники — соболь, росомаха. Рысь на Чукотке теперь встречается за тысячу километров от своих обычных лесных угодий. Конечно, с расширением ареала растет и численность зверей. Однако приход в тундру росомахи угрожает кладкам, выводкам и линяющим особям многих редких видов птиц, гнездящихся на водно-болотных угодьях. По мнению геофизика Джоэла Кингзолвера из Университета Северной Каролины, если действительно потеплеет, пострадают не обитатели умеренных широт, живущие при температурах ниже оптимума, а тропические виды, существующие на пределе этого оптимума.
А вот и другой знак, которые многие с удовольствием привяжут к потеплению: в устье реки Юдомы, недалеко от заброшенного десять лет назад гидропоста, в скальном обрыве торчит железный костыль, вбитый здесь в 1938 году. Костыль отмечает уровень реки в межень, то есть самый низкий. Сегодня же от ржавой шляпки до речной глади — добрых четыре метра. А ведь уровень реки находится даже выше привычного для последних лет. Когда-то по Юдоме поднимались пароходы, пусть и колесные, теперь же не каждый перекат преодолеет лодка с мотором. Уровень Лены, куда через Маю и Алдан несет воды Юдома, в июле — августе 2015 года, по данным Научно-исследовательского центра гидрометеорологии «Планета», падал на 5–40 сантиметров в сутки, из-за чего практически прекратилось судоходство на многих участках выше Якутска. Похожая ситуация сложилась на многих реках Южной Сибири, на Байкале, где начались ужасающие лесные пожары. Винят во всем, конечно, засуху и потепление.
Однако и эти катаклизмы ни с того ни с сего не случаются. Седиментологи Мартин Гиблинг и Нил Дэйвис из канадского Университета Далхаузи, изучая древние ландшафты, установили, что реки современного типа — полноводные, протяженные, с плавными излучинами-меандрами, глубокими руслами и обширными островами — появились лишь в середине каменноугольного периода (320 миллионов лет назад), когда на суше окончательно сложились лесные экосистемы.
Вырубка же лесов, которая в больших масштабах происходит именно на юге Сибири, поскольку ценные хвойные породы вывозятся в Китай (за 2014 год — 26,8 миллиона кубометров, только по официальным данным), закономерно ведет к обмелению сибирских рек, поскольку там расположены их бассейны водосбора. И к весенним наводнениям, когда талые воды, не сдерживаемые лесами, за считанные дни и часы скатываются с гор. То же происходит на Кавказе: вспомним наводнение июля 2012 года, унесшее многие человеческие жизни.
Сегодня глобальным фактором, наряду с геологическими и биотическими процессами, стало человечество — тоже вполне закономерный результат эволюции биосферы. К сожалению, темпы технического развития человечества намного (видимо, на сотни и тысячи лет) опережают умственное развитие людей. Название вида «человек разумный» — это всего лишь биномен, присвоенный человеком себе самому в соответствие с правилами зоологической номенклатуры, но отнюдь не научный факт. Масштабы наступления на природу, особенно на наиболее уязвимые и в то же время наиболее важные для поддержания существующего климата биомы, к которым, например, относится дождевой тропический лес (центр биоразнообразия, где сосредоточены тысячи еще не описанных видов), видимо, приняли необратимый характер. Леса вырубаются не столько ради древесины, сколько под посевы зерновых и масличных культур для производства биотоплива и пресловутого пальмового масла. Эти программы поощряются международными институтами, которые таким образом пытаются уменьшить зависимость развивающихся стран от экспорта пищи и топлива. Результат, несомненно, окажется обратным: уменьшение речного водосбора, обмеление рек и озер, засухи, гибель посевов, эскалация голода, миграционные ручейки, превращающиеся в бурные, все сметающие на своем пути потоки…
Почему же с таким упорством все беды списываются исключительно на потепление? Удобно: в потепление виноваты «все», то есть «никто», а не конкретные клептократы. Кто такие клептократы? Узнаем несколько позже. Пока же выглянем в окно и убедимся, что там продолжается ледниковый период…
4. Ледниковый период — мир, в котором мы живем
Космическая таежная тишина застыла ледяной радугой, лишь чуть более бледной, чем ее влажная летняя сестра, и среди елового бурелома внезапно возникла ярко-рыжая гора. На мгновение показалось, что из леса, мягко ступая, вышел мамонт. Впрочем, чувства подвели совсем немного: на опушке стоял бизон — современник шерстистого слона, исчезнувший в Якутии много тысячелетий назад. Его темно-каштановый чуб, будто уложенный первоклассным кутюрье, поседел от изморози. Маленькие глазки, поблескивавшие из-под крутых рогов, внимательно разглядывали незнакомца, посмевшего встать на его тропе. Бык медленно повернулся и беззвучно пошагал по тонкому покрову мягкого снега, плавно огибая неожиданное препятствие. Попытка приблизиться к исполину успеха не имела — он, точно вымеряя дистанцию в семь-восемь шагов, но не прибавляя ходу, двигался к своей цели, в сторону реки Буотамы, где-то под толстым слоем льда впадающей в величественную как бизон реку Лену.
Принять Гурама (так звали бизона-одиночку) за мамонта — ошибка простительная: ведь он принадлежит к подвиду канадских лесных бизонов
Более 15 тысяч лет назад предки Гурама, все до единого, ушли из Якутии в Новый Свет. Пешком. Через Берингов мост. Так называют перешеек между Чукоткой и Аляской, на месте которого в нынешнее межледниковье бушует Берингово море. Палеонтологи считают, что последние бизоны доживали свой век в Якутии еще 5–6 тысяч лет назад, археологи указывают на кости этих парнокопытных, обнаруженные на стоянках средневековых охотников с побережья Байкала. На юге Сибири вроде бы встречаются даже наскальные изображения рогатых исполинов. Вывод напрашивается сам собой: люди их по всей Азии и истребили. Однако почему же в Северной Америке бизоны дожили до времен повального применения огнестрельного оружия, а в малонаселенной и ныне Восточной Сибири были выбиты охотниками, еще не знавшими пороха?
Как-то одно с другим не вяжется, а вот массовый исход горбатых быков в поисках лучшей жизни, глядя на Гурама, в одиночку разгуливающего в лютую стужу по тайге, представляется как наяву. И никакой хищник ему не страшен. На детский вопрос: «А справится ли стая волков или медведь-шатун с бизоном?» — хранитель питомника «Усть-Буотама» Семен Егоров с усмешкой отвечает: «Наш местный мишка ходит мимо, но в загон даже не заглядывает. А якутские волки — ни чета американским: если бы знали, как подступиться, давно бы уже с бизонами разобрались».
В Северной Америке первобытный бизон
Лесных бизонов уцелело не более 300. В 1922 году для них возле озера Атабаска был создан национальный парк Вуд-Баффало. Однако подселение в парк степных родственников чуть не сгубило канадских рогачей: начались эпизоотии туберкулеза и бруцеллеза, унесшие почти все поголовье. Выживших лесных бизонов поместили в парки Маккензи и Элк-Айленд. На том злоключения не закончились: ученые засомневались, а можно ли этих быков называть именно лесными бизонами, а не гибридами? Вопрос был отнюдь не праздный. Перестреляй какой-нибудь новоявленный Баффало Билл все стадо, суд по закону его бы оправдал. Разобраться, кого можно считать настоящим канадским бизоном, помогли книги известного писателя-натуралиста Эрнеста Сетон-Томпсона, где он создал подробный портрет последних диких лесных быков. Так что если вам в лесу случайно встретится бизон, то по крутому и внушительному горбу, темной шкуре и чубатой голове (густой чуб спасает в мороз) с бородкой, напоминающей козлиную или академическую (с такой растительностью на лице изображали академиков в фильмах советской эпохи), в нем можно распознать именно лесного бизона. У степных — борода, как у дворников (все той же советской поры) — лопатой.
В 2006 году Элк-Айленд решился на беспрецедентный опыт: впервые несколько десятков бизонов были переданы в другую страну. Доверия заслужила не соседняя Аляска (туда лесные бизоны попали позже), а далекая азиатская Якутия, где зоологи и руководители республики совместными усилиями смогли подготовить для заморских гостей все необходимое: просторные вольеры, зимнюю подкормку и хотоны — утепленные загоны для скота на время морозов. 15 восьмимесячных бычков и столько же коровок после длительного перелета резво выскочили из транспортировочных ящиков на апрельский снег. Весили они тогда всего-то по 200 килограммов.
А дальше началось нечто удивительное: канадские «возвращенцы» пережили не только 40-градусный летний зной (спасаясь от гнуса в бочажках и на продуваемых ветром буграх), чего в Америке им выдерживать не приходилось, но и почти что 60-градусную зимнюю стужу, тогда как в Канаде столбик термометра ниже отметки 40 градусов никогда не опускается. Даже в хотон не пошли. Остались на природе. «Первый приплод — пять телят — пришельцы дали уже весной 2008 года, — рассказывает Валерий Сафронов из Института биологических проблем криолитозоны Сибирского отделения РАН в Якутске, — то есть самцы освоились в роли отцов на год раньше, чем в Канаде, и прекрасно с этой ролью справились. Уже через два-три часа телята встали на ноги, а на второй день от рождения самый маленький из них вслед за матерью переплыл небольшую протоку». С тех пор отел происходит ежегодно, бизонят рождается все больше, и поголовье якутских бизонов растет с каждым годом. Часть молодняка отселили на новую территорию — на реку Синюю, впадающую в Лену с левой стороны (и с 2016 года там намечен их вольный выпас — загородки снимут). Новые особенности проявились и в поведении. Бизон по кличке Барон, например, оказался однолюбом, за все годы не изменив ни разу своей якутской избраннице. А ведь в канадских научных статьях утверждалось, что все бизоны ходоки еще те.
Единственная неприятность — зимой животных приходится ежедневно подкармливать. «Может быть, к ним якутскую лошадь в наставники определить?» — предлагаю я Егорову. Местные коняшки лихо тебенюют — копытят — снег всю зиму, пока можно добраться до стеблей осоки, и обходятся без посторонней помощи. «Вот подвезут нам канадцы новичков, тогда и посмотрим, — отвечает он. — Пока же лучше покормим».
Мы сдвигаем тяжелые лиственичные перекладины, и серая лошадка с небольшим возком резво устремляется в вольер. На возке — сотрудник бизонария Гоша, мы с фотографом Андреем Каменевым и пара мешков с комбикормом. В лирической балладе Алексея Кортнева «Гоняясь за бизоном» утверждается, что «бизон попадется на дохлую шпроту». Насчет шпроты никто не проверял, но комбикорм на этих быков действует как валерьянка на кошку: впервые мы видим чубатых красавцев, несущихся во весь опор. Почему-то вспоминается культовая сцена из «Парка юрского периода»: тираннозавр, преследующий джип. Укусить, конечно, не укусят. Но 34 бизона до 800 килограммов массой, резво мчащихся за санями, выглядят весьма внушительно. Вам не предлагали Хомячка? Лучше не соглашайтесь: так зовут самого быстрого из них. А Барон, вырабатывающий характер вожака, не просто преследует сани, но просчитывает маневры противника и норовит остановить повозку, перерезав лошади дорогу. Комбикорм сметается со снега за несколько минут. Разложенное у смотровой вышки сено такого ажиотажа не вызывает. Его жуют неспешно, лежа, до самой ночи, слизывая с носа сухие травинки длинным бизоньим языком.
Последним к самому крайнему стожку подходит Гурам, как всегда неожиданно появившись из чащобы. Одинокий бизон посреди бескрайней якутской зимы…
«А в это время», — хотелось бы сказать мне, но время было другое — весеннее, и дело происходило на юго-западе Астраханской области…
Шестилучевое, словно Вифлеемская звезда, солнце, низко зависшее над степью, превратило ее и без того желтую от апрельских цветов в золотое поле. Золотом переливалась и шкура матерого волка, вышедшего осмотреть свои угодья. Он окинул степь желтым взором, скорее любопытным, чем хищным, и остановил его на бугристом северном горизонте. Словно под властью его взгляда, бугристая линия ожила, заволновалась и охристым валом покатила на юго-запад.
Вал подкатил ближе, и можно стало различать поджарых рогалей с изящными лировидными рожками и самок, как на подбор с округлыми покрытыми белой шерсткой животиками: мы с известным фотохудожником Евгением Полонским находились в единственной точке Европы, где еще можно было любоваться вольными сайгаками, — в заказнике «Степном». Но нужно было спешить: за буграми, не потревожив животных, обойти их, пристроиться на артезиане — скважине с искусственным водоемом, куда антилопы направлялись на водопой, замереть и ждать, разглядывая забавных ходулочников и шилоклювок…
Трудно вообразить, что десять с небольшим тысячелетий назад на юго-западе европейской России бродили бесчисленные стада мохнатых слонов и носорогов, диких быков и оленей с гигантскими рогами и антилоп, напоминающих коз с хоботками. Совсем сложно представить, что кто-то из них живет здесь до сих пор.
Путешественники, естествоиспытатели, охотники, наблюдавшие северную антилопу
Не прошло и четверти часа, как сайгачья волна докатилась до артезиана. Сначала казалось, что антилопы проследуют мимо, не подходя к кромке воды. Крайние животные, по большей части рогали, останавливались и, повернув голову, настороженно всматривались в противоположный берег, где в кустах стояла машина. Затем продолжали ритмичный бег из-за горизонта за горизонт. И хотя нам казалось, что антилопы движутся прямо, минуя артезиан, с каждым мгновением сайгачьи бока оказывались все ближе и ближе к водоему. Секрет явления заключался в том, что стадо двигалось по кругу и живая центробежная воронка постепенно смещалась в сторону водопоя. Стоило животным замочить копыта, как круговерть замедлилась, хотя и не замерла совсем. Первые сайгаки пили, стоя на глинистом берегу, и быстро покидали артезиан. Но вновь прибывшие все смелее заходили в озерцо и бродили по нему, буквально макая в воду свои странные носы…
Нос — это самая примечательная часть сайгака. Если бы не это хоботоподобное сооружение, сайгак выглядел бы как заурядная антилопа. А с носом заставил изрядно поломать головы ученых. Те даже долго спорили, кем сайгака считать — козой, бараном, отдельной группой жвачных животных? Точку в споре поставили лишь современные методы молекулярной биологии: необычная, но антилопа.
Да и сам нос оказался загадкой. Автор античной «Географии» Страбон из Александрии, в I веке до новой эры увидевший сайгаков в Крыму, описал их как четвероногих, которые пили воду, «втягивая ее в голову через ноздри». Два тысячелетия спустя естествоиспытатели не исключали, что своим носом, слегка нависшим над верхней губой, сайгак пользуется как хоботом, ощупывая траву и кустарники. Один наблюдатель даже отметил, что нос мешает сайгаку есть и тот пасется, двигаясь задом наперед.
Более всего носохобот, который сайгак забавно морщит, когда жует пищу, и поводит им из стороны в сторону, когда принюхивается, напоминает респиратор или трубку противогаза — вздутый, ребристый, с двумя большими круглыми ноздрями. И оказалось, что это действительно респиратор: изнутри обширная полость носа покрыта обильными слизистыми железами, а широкая носовая перегородка — кавернозной тканью. Многочисленные полости-каверны замедляют движение воздуха, и пыль улавливается постоянно выделяющейся слизью. Пыли животному приходится «глотать» очень много: бегают сайгаки по сухой степи или пустыне плотными стадами, низко пригнув к земле голову и поднимая копытами густые клубы. Благодаря такой посадке затрачивается меньше энергии, причем шейная мускулатура, не задействованная в поддержке головы, усиливает передние конечности. А экономный бег иноходью, когда попеременно переставляются обе правые и обе левые ноги и тело движется горизонтально, не поднимаясь и не опускаясь, позволяет сайгаку развивать до 75 километров в час на дистанции в сотни метров и даже несколько километров пробегать на скорости 50–60 километров час. И в зной — до 55 °C, и в мороз — до -45 °C. Попробуй — угонись! А все — благодаря носу. Под него, можно сказать, и внутренние органы подстроены: объемные легкие с обширной дыхательной поверхностью; большое сердце, бесперебойно гоняющее насыщенную кислородом кровь; почки и печень, быстро перерабатывающие и выводящие отходы жизнедеятельности.
Накопившуюся в носу пыль можно просто отфыркать, сжимая носопырку мощной носовой мускулатурой. Фыркают сайгаки постоянно, даже сейчас на водопое, когда пыль прибита вечерним дождем. Так они благодаря носу, оказывается, и переговариваются. Во время гона взрослые рогали не только фыркают, но тихо рокочут и издают довольно громкие пульсирующие звуки — хо́ркают. «Чтобы с помощью носа произвести пульсирующий звук, самцы принимают особую вокальную позу, сильно напрягая и вытягивая хобот, — рассказывает этолог Илья Володин с биологического факультета МГУ. — Рот в этот момент закрыт. Чем больше вытянут хобот, а он удлиняется и на четверть, и даже на треть, тем ниже становятся звуки, и кажется, что шумит крупное животное. Поскольку свои вокальные способности рогали являют темными осенними и зимними ночами, то даже небольшой самец может выдать себя за крупную доминантную особь». Пульсирующие, но слабые сигналы подают и проголодавшиеся детеныши, а самки и молодые самцы используют их для взаимодействия в стаде.
Как образовался носохобот, пока точно не известно. Палеонтологи предполагают, что сайгаки появились около 800 тысяч лет назад на северо-востоке Сибири. И там, особенно во время оледенения, подобный орган мог понадобиться для увлажнения и согревания воздуха…
Окончательно освоившись, сайгаки задерживаются подольше: неспешно пьют, плотно сжимая ноздри, пасутся, резвятся. Самцы с восковыми нежно-розовыми рогами затевают поединки. Задиристый рогаль выбирает соперника и начинает перед ним раскланиваться: кивает тяжелой головой. Если тот принимает вызов и так же — кивками — отвечает, происходит стычка: самцы с разбегу ударяют рога в рога, лоб в лоб. И так несколько раз, пока один из них не потеряет равновесие, неловко раскорячившись на берегу. Он и признает себя побежденным, понуро отбредая в сторону. В этих вроде бы потешных поединках задается иерархия: проигравшие, скорее всего, уже остерегутся вступать в схватки, когда в декабре у рогалей отрастут грива и бакенбарды, и начнется гон, а с ним и настоящая борьба не на жизнь, а на смерть. На заснеженных равнинах будут слышны только треск костей, рогов и стоны умирающих от ран животных. Победитель и свой гарем соберет, и у соперника послабее несколько самок отобьет, чтобы по прошествии пяти месяцев те закружились в предродовом хороводе.
Кружение больших стад сайгаков предшествует скорым родам. Когда мы скрывались в засаде у артезиана, до них оставалась неделя. И почти все самки выделялись не только отсутствием рогов, но и очень заметными животиками — этакие круглые бочонки на тонких ножках. Если присмотреться, то можно заметить, как на ровном брюшке у той или иной будущей мамаши появлялись угловатые выступы. То толкались сайгачата, которым не терпелось выбраться на степной простор.
Почти три четверти самок принесет по двойне. Лишь первогодки обычно рожают по одному малышу. Даже единственный сайгачонок весит под 3,5 килограмма, как новорожденный человек, при том что сайгачиха по этому показателю (менее 30 килограммов; рогаль — под 40 килограммов) — в два раза меньше, чем женщина. Масса двойни, если оба — мужского пола, достигает трети массы матери. А ведь бывают и тройни.
Окот сайгаков происходит в течение 3–8 дней, в «Степном» — обычно в первых числах мая, когда свежей зелени на небольших площадях, которые называются «родильными домами», в избытке. На одном квадратном километре на свет может появиться до 400 новорожденных. Сайга-чат мамы стараются оставить среди сусликовин — земляных холмиков, нарытых сусликами. Одни рыжие бугорки почти сливаются с другими. Разродившись, сайгачиха подскакивает в смотровом прыжке — тело под углом 45 градусов к земле, передние ноги поджаты, задние — вытянуты, чтобы определить, нет ли поблизости хищников, и отбегает в сторону метров на пятьдесят. После кормления, которое происходит три раза в сутки и длится от 30 секунд на первых порах до всего 3–15 секунд в последующие недели, самка проделывает тот же маневр. Если родной мамы рядом не оказалось, малыш, блея и размахивая коротким хвостиком, может напроситься на кормежку и к чужой. Та не оттолкнет голодное беспризорное дитятко. На то и «родильный дом». Скажем, овца так никогда не поступит, и в случае гибели матери опытные чабаны приспособились разбивать другой отелой овце нос. Только тогда, не чуя чужого запаха, та накормит не только своих ягнят.
Совершенно беззащитным сайгачонок остается лишь в первые часы. На десятой — двенадцатой минуте он уже встает, на четвертые-пятые сутки семенит за матерью, а через неделю готов трусить вслед за никогда не стоящим на месте стадом; уже и волк, и всадник его не догонят.
Двигаются сайгаки постоянно. Засветло отправляются в путь на кормежку, чтобы переждать жаркое дневное время на лежках. Лежку эта антилопа обустраивает: покрутится на одном месте, словно собака, приминая копытцами траву, и ложится — задние ноги вытянуты вдоль тела, передние подогнуты, голова на плече или на земле. Выдающийся исследователь Сибири Петр Симон Паллас, в 1760-х годах составивший по личным наблюдениям первое научное описание сайгака и назвавший его «русской козой», отмечал, что во время общего отдыха несколько животных всегда бодрствуют, оберегая покой других. Когда кто-то из сторожей ложится, на его место заступает следующий. Вечером — снова в поход за едой, который заканчивается глубоко за полночь, благо на слабое зрение большеглазые сайгаки не жалуются. Едят почти все, что попадется под копытами, но предпочитают злаки, такие, как молодой, еще не зацветший колючей метелкой, ковыль и довольно горькие (на наш, конечно, вкус) прутняк, солянку и полынь. В питье тоже неприхотливы: стадо, поселенное на когда-то существовавшем в Аральском море острове Барсакельмес, пило морскую воду, и поголовье росло.
Сейчас прямо перед глазами сайгаки жадно глотали жидкость из пропахшего метаном артезиана и разыскивали в нем какие-то ветки, похожие на прошлогоднюю полынь, которые с удовольствием жевали. После ухода первого стада появилось время, чтобы ознакомиться с синей табличкой, указывающей состав воды артезиана в миллиграммах на кубический дециметр: хлориды — 8951, сульфаты — 43, нитраты — 29, фтор — 0,1, нефтепродукты — 0,1. Опыт, поставленный на себе, показал, что надписи на заборах порой бывают весьма правдивы. А негасимое оранжево-красное пламя, колеблющееся на ветру над самой скважиной, недвусмысленно подтверждало наличие нефтепродуктов.
Предродовая круговерть — это лишь часть кочевой жизни вечных странников сайгаков. По весне они совершают длительные переходы в покрытые сочной травой степи, летом, в засуху, — к водоемам, а зимой отступают в малоснежные пустыни. Мощный снеговой покров лишает их пропитания. На самой большой своей нынешней территории — в Бетпакдалинском заказнике Центрального Казахстана — мигрирующие сайгаки покрывают расстояние 600–1200 километров, преодолевая в день до 40 километров. В прошлые века они, вероятно, откочевывали гораздо дальше, переплывая и Урал, и Волгу. На границе же калмыцкого заповедника «Черные земли» и астраханского «Степного» им пространства для маневра среди каналов, заброшенных рисовых чек и дорог почти не осталось. Именно благодаря постоянному движению сайгаков пастбища после них быстро восстанавливаются, а не превращаются в пески…
Усилиями советских ученых и охотоведов к середине XX века поголовье сайгаков с тысячи выросло примерно до миллиона. По-своему «помогла» и убийственная для сельского хозяйства коллективизация, превратившая пастбищные угодья в пустоши. В начале 1980-х годов, когда в стране по-прежнему жилось совсем не сытно, в рамках «продовольственной программы» даже предлагалось обратиться к «дармовым» природным ресурсам — сайгачатине. В одной диссертации предлагалось внедрение «нового, более прогрессивного и гуманного метода добычи сайгаков с применением переносных сетей» вместо обычной охоты на машинах с горящими фарами, когда животных в сумерках ослепляли, загоняли до отека легких и расстреливали, поскольку при этом «товарный вид туш не отвечает предъявляемым требованиям». Еще через десять лет, когда вместе с остатками еды исчезли и остатки законности, сайгаков бросились истреблять всеми способами, вспомнив даже об аранах, использовавшихся, как установили археологи, в каменном веке. Аран — это стреловидная площадка в несколько десятков гектаров, окруженная траншеями. Такие площадки расчищали рядами по нескольку штук на пути сайгачьих кочевок, располагая широкой горловиной в сторону, откуда шли стада. На кончике стрелы находился узкий «выход», утыканный кольями или просто стеблями кососрезанного тростника. Бегущие животные сами нанизывались на преграду.
И бесчисленные, казалось, стада сайгаков вновь почти растаяли. В Красном списке Международного союза охраны природы сайгак даже попал на страницу видов, находящихся в «критической опасности». Следующая за ней страница — уже не красная, а черная — «виды, вымершие в природе». В Красной книге России сайгак не числится, но не потому, что вымер, а потому, что проходит по статье «промысловые животные» (!), хотя вне пределов заповедных земель его уже не встретишь. Зато можно встретить объявления, предлагающие охотничьи туры на сайгаков с обещанием самых длинных рогов в виде трофея. А академики-географы, выслуживающиеся перед чиновным аппаратом, опять призывают расстреливать все в природе: в разряд «стратегических ресурсов промысловой фауны России» на 2014 год попали и туры, и снежный баран, и белогрудый медведь, и сайгак. Прогноз годовой добычи последнего составляет 1000 особей!
Самый большой урон, не считая академиков, которые считать не умеют, наносят браконьеры, убивающие самцов ради рогов. Взрослый рогаль присматривает за гаремами из 12–30 самок. Но в последние брачные сезоны одного самца окружает больше самок. Из-за агрессивности доминантных особей по отношению к молодым те не могу спариться, и плодовитость самок падает. Нехватка же рогалей в российской популяции связана с их целенаправленным преследованием браконьерами.
Отрезанные рога затем нелегально уходят в Китай, где из них изготовляют 500 с лишним снадобий. Как всегда — от всего. Правда, биохимики, исследовавшие состав рогов сайгака, не нашли в кератине и коллагене (двух основных белках, образующих роговой чехол) ничего принципиально отличного от рогов козла и барана. Зато в китайских снадобьях из «стопроцентного сайгачьего рога» нашли много чего другого. Хромография, проведенная биохимиком Меган Коглан из лаборатории древней ДНК при Университете имени Мёрдока в Перте, выявила в «сайгачьем» препарате следы 15 различных видов растений, включая сильные аллергены. В других традиционных китайских «лекарствах» обнаружены ртуть, свинец и мышьяк; после их применения более сотни женщин приобрели болезнь почек с осложнениями в виде рака мочеполовых путей. В Китай и другие страны Юго-Восточной Азии в 1995–2004 годах, по данным международной организации TRAFFIC, отслеживающей пути нелегальной торговли дикими животными, было ввезено около 45 тонн сайгачьих рогов — в основном из России (для чего нужно было убить от 250 до 450 тысяч самцов); написанными под копирку объявлениями о скупке якобы «старых сайгачьих рогов» заклеены все столбы и подворотни Саратова, Волгограда, Элисты и Астрахани.
В Казахстане за одно такое объявление срок грозит, не говоря уж об убийстве сайгака. И поголовье северных антилоп растет, несмотря на падеж от холодных снежных зим и сезонных эпизоотий, случившихся в последние годы. Сейчас сайгаков насчитывается до 150 тысяч. На западе Монголии, где обитает другой подвид, помельче, их тоже стало больше — около 10 тысяч. Способствуют этому и местные власти, и усилия международных организаций, таких, как «Альянс по сохранению сайгака». У нас же подобные организации, по сути, объявлены «врагами народа». Поэтому и сайгаков при официальной численности то ли 12,5 тысячи, названной заповедником «Черные земли» в 2010 году, то ли 5 тысяч, озвученной в 2012 году на совещании в Министерстве природных ресурсов и экологии России, осталось не более 3,5 тысячи голов.
Кстати, в казахской легенде говорится, что хобот у сайгака вырос в память о вымершем соратнике — мамонте…
Бизоны, сайгаки, а также овцебыки, северные и благородные олени, лоси, дикие лошади и полностью вымершие шерстистые мамонты и носороги, «единороги»-эласмотерии (огромные носороги с одним массивным рогом), большерогие олени, туры, пещерные львы, гиены и медведи еще 12–15 тысяч лет назад составляли мамонтовую фауну, населявшую в ледниковый период (позднеплейстоценовую эпоху) все пространство Голарктики — Северную Евразию, северную и центральную части Северной Америки и север Африки[32]. В англоязычной литературе эту фауну принято именовать «Big Game» — буквально «большая игра», что подразумевает большую охоту, как в Африке — на слонов, носорогов, львов, буйволов, антилоп-гну. Насколько «большая игра» практиковалась людьми ледникового периода, доподлинно не известно, но без охоты на крупную дичь люди не выжили бы. Однако многие виды мамонтовой фауны были уничтожены в природе (тур, дикая лошадь) или почти выбиты (бизон, овцебык, сайгак) в последние 350 лет.
Но если овцебыки пережили наступление нового межледниковья в Гренландии, бизоны — в прериях и лесах Северной Америки, а сайгаки — в степях России и Казахстана, может, и их современники — мамонты — где-нибудь уцелели? Ведь на арктическом острове Врангеля шерстистые мамонты почти дожили до той поры, когда в Китае начали изготовлять поделки из бивней их вымерших на континенте соплеменников. Еще чуть-чуть — и мамонт из доисторического животного превратился бы в историческое.
Или превратился? Гуляет же по криптозоологической литературе рассказ охотника, якобы встретившего мамонта в уссурийской тайге в 1918 году. Зверь описан похоже, но… не на мамонта, каким его представляет современная наука, а на картинки, распространенные в начале прошлого века. Даже кучу придуманный мамонт навалил совсем не такую, какую сделал бы всамделишный. А миф продолжает жить — так же долго будет жить нынешний миф о клонированном мамонте, возродившийся с новой силой. Хотя успешно создать клон современного животного размером с овцу и крупнее удается примерно раз на несколько сотен попыток, а вполне себе живого слона вообще никто никогда не клонировал. Понятно, что научного смысла в этой шумихе нет никакого. Это все городские легенды, вроде рассказов про зомби и мира во всем мире…
Слухи о мамонтах, расхаживающих по тайге, восходят к сибирским легендам. Якуты и другие сибирские народы верили, что в нижнем мире водится гигантский зверь — сэлии. Выбравшись на поверхность, он гибнет от солнечных лучей, и остаются торчать только рога, которыми он рыл землю и сокрушал лед. К сэлии коренные сибиряки относились с суеверным ужасом (увидеть его — к смерти), но, преодолевая страх, столетиями собирали «рога» для обмена. Из Сибири слух о подземных великанах распространился по всей Евразии, и, поскольку в финно-угорских языках словом, звучащим как «мамут», называли «земляные рога», сэлии обрел имя «мамонт». В средневековой Европе бивни мамонта приписывали единорогу или почитали как святые реликвии. Так, в Валенсии зубу мамонта поклонялись как мощам святого Христофора, считавшегося великаном[33].
Востоковед Александр Юрченко из Санкт-Петербурга выяснил, что впервые находки мамонтовых костей упоминаются в письменных источниках XII века. Андалусский географ Абу Хамид ал-Гарнати, посетивший в 1150 году страну Булгар на реке Волге (территория современного Татарстана), свидетельствовал: «А под землей есть бивни слонов, белые как снег, тяжелые как свинец, один — сто маннов [около 60 килограммов] и больше и меньше, не знают, из какого зверя они выломаны… Из них изготовляют гребни и шкатулки и другое, так же как изготовляют из слоновой кости, но только это — крепче слоновой кости: не ломается». В 1254 году царь Малой Армении Хетум совершил путешествие в Монголию ко двору великого хана Менгу. Находясь там, Хетум услышал множество занимательных рассказов и по возвращении в Армению поделился ими с историком Киракосом Гандзакеци. И вот что записал Киракос: «…Есть остров песчаный, на котором растет, подобно дереву, какая-то кость драгоценная, которую называют рыбьей; если ее срубить, на том же месте она опять растет, подобно рогам». Речь, несомненно, шла об ископаемых бивнях мамонта: ведь каждый год на севере Сибири из многолетнемерзлых пород вытаивают кости — словно из земли растут. Прибывший в Россию спустя 440 лет немецкий проповедник Генрих Вильгельм Лудольф отмечал: «Чрезвычайно любопытная вещь — Мамонтова кость, которую в Сибири выкапывают из земли.
В народе ходят о ней фантастические рассказы. Говорят, что это кости животного, проводящего жизнь под землей и величиной превосходящего всех наземных животных… Более сведущие люди говорили мне, что эта Мамонтова кость представляет собою зубы слонов. Надо полагать, что они были занесены туда во время всемирного потопа и в течение долгого времени все больше и больше покрывались землей».
Когда в Санкт-Петербурге была основана Кунсткамера, туда по указу Петра I с Урала и из Сибири свезли множество мамонтовых «рогов». Исследовав эту коллекцию, энциклопедист и государственный деятель Василий Никитич Татищев опубликовал в 1725 году первое научное описание мамонтовых костей, а немецкий анатом и русский академик Иоганн Георг Дювернуа в 1728 году реконструировал скелет мамонта и доказал его подобие слоновьему. Но и тогда находки костей и останков мамонтов порождали странные слухи. В народе говорили, что мамонт — это старый лось, у которого вместо рогов выросли бивни, или столетняя щука, которая подкапывает берега рек. Кто-то даже утверждал, что лично знал одного татарина, провалившегося в пещеру и спасенного мамонтом. Некоторые считали мамонтов потомками слонов Александра Македонского, забредшими на север после его индийского похода. Ученое же сообщество обсуждало «мегамота», названного так по аналогии с библейским «бегемотом». «Мегамота» нарисовал шведский майор барон Леонард Кагг, вернувшийся из Тобольска, куда он, подобно многим плененным во время Северной войны офицерам, был направлен Петром I налаживать школьное образование. А источником сведений стал другой «свейский полоненик» — капитан Филипп Иоганн Табберт фон Страленберг, автор карты Сибири. Что было на рисунке, представленном на суд широко известного Шведского литературного общества (ныне — Королевское научное общество)? Бык с гигантскими изогнутыми рогами, огромными острыми когтями и львиным хвостом. «Рога», конечно, были бивнями мамонта, а «когти»… рогами шерстистого носорога. Чтобы разоблачить это «чудище», и написал на немецком и латинском языках свою статью для шведов Татищев.
Окончательно закрепили название «мамонт» в научном обиходе палеонтологи Иоганн Блюменбах из Гёттингенского университета и Жорж Кювье из Музея естественной истории в Париже, доказавшие на сибирских материалах в 1799 году, что это особый вымерший род слона
В августе того же года в дельте реки Лены эвенками из общины Осипа Шумахова, «тунгузского князца», как он именовался в тогдашних грамотах, была обнаружена первая мумия мамонта, о которой сохранились достоверные сведения. В 1803 году, когда мамонт полностью вытаял из обрыва, Шумахов вырубил бивни и продал их за 50 рублей (весьма достойные по тому времени деньги) купцу Роману Болтунову. Купец оказался любознательным — добрался до обрыва, зарисовал тушу и описал ее: «…Был так тучен, что брюхо у него отвисало ниже коленных загибов. Этот мамонт был самец… но без хвоста и хобота». Еще через три года о мамонте прознал Михаил Фридрих Адамс, адъюнкт по зоологии российской Императорской академии наук, который возвращался через Якутск из Китая. Когда зоолог оказался на месте, от мумии еще оставался скелет с большими кусками шкуры, две ноги, даже усохшие мозг и глаз и целый пуд выпавших волос — прочее уничтожили песцы, волки и собаки. Тем не менее этот остов, выставленный впоследствии в Кунсткамере (ныне — в Зоологическом музее в Санкт-Петербурге) и известный как «мамонт Адамса», является одним из наиболее полных скелетов
Вот что писал журнал «Научное обозрение» за 1901 год: «Как сообщают газеты, найден прекрасно сохранившийся труп мамонта. В желудке оказался мох, трава. По распоряжению Императорской академии наук местные власти должны позаботиться о сохранении драгоценной находки вплоть до прибытия специалистов, посланных для изучения условий нахождения туши в залежах льда и доставки ее в Петербург. Мамонт найден в местности, находящейся в 300 верстах от Средне-Колымска…» Частично вытаявшую мумию заметил в береговом откосе реки эвенк Семен Тарабикин, преследовавший лося. Он извлек единственный бивень и продал его казакам. Те, зная об объявленном вознаграждении, выкупили у охотника и право на владение всей тушей. В сентябре 1901 года на реку Берёзовку, приток Колымы, прибыла экспедиция под руководством консерватора Зоологического музея Отто Герца — под изыскания царь Николай II выделил 16 тысяч рублей. Чтобы извлечь мамонта, над ним возвели деревянный сруб, который круглосуточно отапливали печами. Обратный путь занял четыре месяца: фрагменты мамонта везли на десяти повозках, запряженных то лошадьми, то оленями, а от Иркутска — в вагоне-холодильнике. В 1903 году уникальный экспонат — березовского мамонта, и ныне представляющий собой самую целую мумию взрослого животного, — выставили в музее.
Вскоре довольно полные останки мамонта один из якутских братьев-промышленников Гороховых высмотрел на дне ручья, протекавшего на острове Большом Ляховском. Весть о находке дошла до Санкт-Петербурга, но в академии решили, что отныне проблем с мамонтами не будет, и отказали в финансировании дальней экспедиции. В итоге изрядно потрепанные фрагменты ляховского мамонта оказались в Париже, а следующую мумию нашли… только через 70 лет.
В 1977 году, на ручье Диме, в верховьях Колымы, при подготовке площадки для промывки золота бульдозерист Анатолий Логачёв из старательской артели «Знамя» зацепил ножом своей машины мамонтенка, названного по месту раскопа — «Дима». Другую почти целую тушку мамонтенка обнаружили спустя одиннадцать лет на берегу речки Юрибечеяхи на полуострове Ямал моряки теплохода «Порог». А самую целую на сегодня мумию мамонтенка, которого назвали Любой, там же, на Ямале, нашел оленевод Юрий Худи в 2007 году — у нее не хватает только хвостика. На следующий год двухмесячный мамонтенок вытаял из обрыва на реке Хроме в Северо-Восточной Якутии (его так и зовут Хрома). Дальше, видимо из-за усилившегося таяния мерзлоты, мумии стали появляться почти каждый год.
Очень необычная находка поджидала, например, палеонтологов на берегу моря Лаптевых в 2010 году: ее назвали Юка, поскольку обнаружили и сберегли мумию члены родовой общины «Юкагир». Путь мамонта от берегового обрыва до лаборатории в Якутске занял полтора года. А там, чтобы уточнить возраст животного, была сделана компьютерная томография черепа, результат которой оказался неожиданным: в черепе сохранился головной мозг! Прежде выводы о строении этого органа у мамонта основывались лишь на слепках внутренней полости черепной коробки и знаниях о мозге современных слонов. Поэтому важной задачей стало сохранение редкой находки для дальнейших исследований. «Мозг Юки, хоть и сохранил внешние признаки и форму, стал очень хрупким вследствие длительной мумификации. Месяц ушел на его консервацию — пропитку формалином — в Якутске, затем черепную коробку вскрыли и извлекли его, — рассказывает Евгений Мащенко, известный специалист по мамонтовой фауне из Палеонтологического института РАН. — Важно было не повредить череп и при этом аккуратно достать мозг в твердой оболочке, трепанация продолжалась почти шесть часов. Череп мамонта имеет особые воздушные полости, облегчающие эту массивную конструкцию, вот и пришлось распилить пятисантиметровую костяную толщу».
Когда и где найдут очередную мумию, предсказать невозможно. Так, в августе 2012 года в редакции журнала «National Geographic Россия» раздался звонок. Звонивший поинтересовался: не нужен ли мамонт? Поскольку мамонта держать журналистам было решительно негде, даже мертвого, занялись им сотрудники академических институтов… Звонку предшествовала история, случившаяся на западе Таймыра, на мысу Сопочная Карга, который вдается в Енисейский залив, где жил вдовец-оленевод с шестью детьми. Один из них — десятилетний тогда Женя Салиндер — как-то отправился с луком на охоту и добыл… мамонта: заметил частично вытаявшую тушу в десятиметровом обрыве. Вскоре на мыс прибыла научная экспедиция. «Сопкаргинский мамонт очень неплохо сохранился, — рассказывает секретарь Комитета по изучению мамонтов и мамонтовой фауны РАН Алексей Тихонов. — Удалось извлечь основную часть туши с ногами, черепом, нижней челюстью, правым ухом и глазницей, даже пенис. Длина тела — 2,9 метра, высота в крупе —1,2 метра. Предварительный осмотр местонахождения показывает, что мамонт жил более 38 тысяч лет назад и умер, вероятно, в подростковом возрасте — 13–16 лет от роду. В таком возрасте слонята-мальчики начинают созревать и, будучи изгнаны матриархом из группы, переживают сильный стресс».
Итак, в многолетнемерзлых породах, известных как «вечная мерзлота», мамонт и некоторые другие представители мамонтовой фауны, как мы видим, попадаются, но речь идет не о горах замороженных трупов, а о единичных находках. И совсем не оледенелых. «Вечная мерзлота» — это не лед, а в основном илистые частицы, спаянные ледяными кристаллами в твердую горную породу, уподобившуюся по крепости бетону. Постоянная температура пластов колеблется от 0 до -15 °C. Есть и кристаллы чистого льда до 20–40 сантиметров длиной, и льдовые жилы, заполняющие вертикальные трещины, — до 10 метров в поперечнике и до 50 метров глубиной (такие жилы развиваются 8–12 тысяч лет). Застывшие низкотемпературные слои перемежаются с разжиженными. Все это вместе и есть многолетнемерзлые породы, которые занимают всю территорию Якутии, достигая огромной — до 1400 метров — мощности, и значительную часть Сибири. На Россию приходится половина всей мировой площади «вечной мерзлоты». Образовались многолетнемерзлые породы из-за длительного промерзания грунтов во время последних оледенений (180–20 тысяч лет назад), когда обширные материковые ледники покрывали почти всю Северную Америку, Северную Азию и Европу до Альпийского пояса, а навстречу им далеко вниз спускались горные льды Пиренеев, Альп и Тибета. Дольше всего «осколки» ледникового щита сохранялись на севере Азии.
Объединяет всех относительно целых мамонтов несколько обстоятельств. Во-первых, каждый из них внезапно погиб вблизи природного холодильника, который обеспечил обезвоживание трупа — мумификацию; во-вторых, оказались они в бескислородной среде, в тонком «упаковочном материале» — среди илистых частиц; в-третьих, почти все мумии — а их уже около дюжины — принадлежат молодняку: среди юных особей смертность всегда высокая. «Кладбища» же мамонтовой фауны (на самом деле скопления разрозненных костей) формировались на протяжении сотен и даже тысяч лет в тех местах, куда трупы и перемытые кости сносились реками, — в древних поймах и дельтах. И каждая находка — будь то мумия или всего лишь разрозненные кости — это кладезь сведений о мамонтах и об их эпохе, о том времени, когда человек становился разумным. А новые технические средства позволяют узнать о них подробности, которые даже пять лет назад и не мыслились…
Поделиться книгой: