Русский Лондон

Это название может показаться странным сейчас – о причине выбора его рассказывал сам митрополит Антоний: «Когда я стал правящим епископом Великобритании и Ирландии (1962), мне сначала был дан титул Лондонского и Великобританского. Я обратился с вопросом к архиепископу Кентерберийскому Михаилу Рамзею, которого я знал очень хорошо и близко: не создаст ли это каких-нибудь затруднений в отношениях с Англиканской церковью, поскольку у англикан есть свой Лондонский епископ. Он мне ответил, что если я хочу, чтобы мое назначение правящим епископом было положительным делом для взаимоотношений между англиканами и Русской церковью, лучше бы мне не иметь английского титула. Я тогда обратился в Патриархию с просьбой дать мне титул, который был бы русский. Причем тут два соображения играли роль. Во-первых, то, что мне сказал архиепископ Кентерберийский, и во-вторых, – мне очень хотелось иметь русский титул… Мне было отрадно иметь титул чисто русской, древней, но кроме того, миссионерской епархии, потому что я рассматривал нашу роль на Западе как миссионерскую»[92].

Как говорил архиепископ Кентерберийский Роберт Ранси, «народ нашей страны – христиане, скептики и неверующие – в огромном духовном долгу перед митрополитом Антонием. [Он] говорит о христианской вере с прямотой, которая вдохновляет верующего и призывает ищущего… Он неустанно трудится во имя большего взаимопонимания между христианами Востока и Запада и открывает читателям Англии наследие православных мистиков, особенно мистиков Святой Руси. Митрополит Антоний – христианский деятель, заслуживший уважение далеко за пределами своей общины».

Антоний скончался 4 августа 2003 г. и упокоился недалеко от церкви на кладбище Олд-Бромптон в семейном захоронении рядом с могилами его матери и бабушки.

За годы его служения приход Успенского храма значительно увеличился: теперь он состоит и из русских, и из англичан, причем последних примерно одна треть. Службы исполняются на двух языках – русском и английском. В храме, в противоположность тому, что можно увидеть в русских церквах, у входа не стоят полупьяные бомжи, не поощряются кликушество и убогость, здесь нет места фарисейству и грубости, ко всем относятся с вниманием и заботой.

В конце XIX в. в Лондоне была еще одна церковь (кроме той, которая стояла на Уэлбек-стрит). Она находилась во дворце, где жила Мария Александровна, жена второго сына королевы Виктории, герцога Эдинбургского Альфреда. Новобрачные поселились в Кларенс-хаузе* (Clarence House), четырехэтажном особняке на улице Молл (The Mall) рядом с дворцом Сент Джеймс (St. James’s Palace).

При выходе замуж за членов русского императорского дома обязательным условием для иностранных невест был переход из одной разновидности христианства в другую, православную, но в веротерпимой Европе от русских великих княжен этого не требовали и они сохраняли свое вероисповедание. Так, когда Мария Александровна выходила замуж за герцога Альфреда, то для нее устроили в одном из покоев дворца домовую церковь, освященную во имя св. Александра Невского, куда поставили иконостас из походной церкви прадеда Марии императора Александра I. В 1879 г. во дворце Кларенс-хауз построили по проекту архитектора И. А. Монигетти в небольшой каменной пристройке церковь Благовещения в «нововизантийском стиле», для которой иконостас был вырезан из дерева по рисунку Д. И. Гримма, который также рисовал и образцы утвари, изготовленной фирмой П. Овчинникова. Образа исполнил художник Т. А. Нефф[93]. В 1894 г. церковь упразднили.

Недавно община Русской православной церкви за рубежом (не подчиняющаяся Московской патриархии и никогда не сотрудничавшая, в отличие от нее, с советской властью[94]) выстроила и освятила церковное здание на улице Гарвард в лондонском районе Чизуик (Chiswick, Harvard Road, 57). Ранее эта община молилась в церкви св. Филиппа на Palace Road, а впоследствии перешла в помещение церкви пресвитериан (см. ранее). После истечения срока аренды в 1989 г. решили найти себе собственный участок и построить собственную церковь там. В 1992 г. нашли участок с подходящим домом, к которому сначала пристроили большой зал для молитв, а строительство церковного здания началось с закладки 27 ноября 1997 г., и в 1999 г. состоялось первое богослужение в ней.

Теперь удивительно видеть в типичном лондонском районе позолоченный купол и церковку в стиле псковско-новгородской архитектуры, проект которой принадлежит английскому архитектору Дугласу Норману.

Православная община южного Лондона собирается для молитв в церкви св. Петра на улице Клэпем Менор-стрит в районе Клэпем (St. Peter’s Church, Clapham Manor Street SW 4).

В Лондоне есть Благовещенский монастырь Русской церкви в изгнании, находящийся в Брондсбери-парк (26, Brondesbury Park, Willesden, NW6 7DL), открытый в 1960 г. Община образовалась в Палестине и в 1954 г. перебралась в Лондон. В монастыре находится часовня, доступная для верующих.

Украинская православная церковь представлена зданием в лондонском районе Илинг, дом № 1А на улице Ньютон-авеню (1A, Newton Avenue, Ealing, London W3 8AJ), где службы проходят каждое второе воскресенье.

В Лондоне существует русская община баптистов – их церковь East Tabernacle Church находится на Бердетт-роуд (Burdett Road, Mile End), там работает и русская школа.

Эмиграция

Само создание России есть создание колонизационного государства. Как писал историк В. О. Ключевский, «переселение, колонизация страны была основным фактом нашей истории, с которым в близкой или отдаленной связи стояли все другие ее факты»[95].

Огромные просторы России, их неосвоенность, богатые природные ресурсы отнюдь не способствовали развитой экономической эмиграции в другие государства: от поборов, от крепостного рабства, от безысходной бедности можно было спастись в дальних краях, где-нибудь на просторах русской равнины или в сибирских лесах.

Только существенно позднее – примерно с конца XVIII в. – уже можно говорить о значительной эмиграции из России за границу, когда приходилось покидать государство в поисках лучшей доли. Основной причиной, во-первых, была, конечно, бедность, но бежали не только от бедности, но часто просто от голода.

В XIX – начале ХХ в. из России бежали в самые разные страны мира миллионы ее граждан. Так, только в 1860–1890-е гг. в США отправились около миллиона человек, в Аргентину – 22 тысячи, в Бразилию – 53 тысячи, в Африку – 6,5 тысячи. Еще более усилился отток россиян в ХХ столетии[96].

В XIX в. значительное место в эмиграционных процессах начинают играть идеологические мотивы: так, члены секты духоборов были вынуждены покидать Россию из-за преследований православных мракобесов и царской администрации. Благодаря поддержке прогрессивных деятелей культуры трудолюбивым и мирным духоборам удалось покинуть Россию – этому много способствовал Л. Н. Толстой. Существенную роль играла и эмиграция по национальным мотивам – представители отдельных этносов в массовом порядке уезжали за рубеж.

Если же говорить о политической эмиграции, то ее начало можно отсчитывать с весьма ранних времен.

Еще во время существования множества мелких княжеств бытовало незыблемое право «отъезда», право покидать сюзерена и переходить к другому, и не только, так сказать, единолично, но нередко еще и с огромным отрядом воинов, с чадами и домочадцами.

Как повествует летописец, в 1332 г. к великому князю Ивану Даниловичу в Москву пришел «некто от киевских благоплеменных Вельмож служити, Родион Несторович, а с ним сын его Иван, и с ним же княжата и Дети Боярския и двора его до тысящи и до семи сот. Князь же Великий прият его с радостию, и даде ему Болярство на Москве и устави надо всеми большинство, и даде ему в вотчину пол-Волока Ламского…»

Со временем такие боярские вольности прекратились. Как писал историк Ключевский, «политическая сила боярства и помимо опричнины была подорвана условиями, прямо или косвенно созданными московским собиранием Руси. Возможность дозволенного, законного отъезда, главной опоры служебной свободы боярина, ко времени царя Ивана уже исчезла: кроме Литвы, отъехать было некуда, единственный уцелевший удельный князь Владимир старицкий договорами обязался не принимать ни князей, ни бояр и никаких людей, отъезжавших от царя. Служба бояр из вольной стала обязательной, невольной»[97].

Выход из Московии стал зависеть только от воли государя. Никому из подданных не разрешался переход границы, и за нею внимательно следили – можно вспомнить знаменитую сцену «Корчма на литовской границе» из пушкинского «Бориса Годунова», где литовская граница совсем «недалече, к вечеру можно бы туда поспеть, кабы не заставы царские, да сторожевые приставы».

Даже приглашенные иностранцы, как правило, не могли уехать обратно – Москва не отпускала их. Как свидетельствует очевидец, посетивший Москву в начале XVI в., «уезжать из страны воспрещено кому-либо, в особенности иностранцам», а опричник Генрих Штаден пишет: «Чтобы дойти до смертной казни, иноземцу не так-то легко провиниться. Только когда уличат его, будто он хотел бежать за рубеж, – тогда – да поможет ему бог!»[98].

Зодчий фрязин Петрок приехал в Москву в 1528 г. на три-четыре года, «а служил, сказал, Великому Князю, одиннадцать лет, а держал его Князь Великий силою[99]», просил отпустить его обратно, но позволения не получил и пытался бежать на родину через ту самую ливонскую границу. Его судьба осталась неизвестной, но можно быть уверенным, что если его поймали, то он жестоко поплатился… Такого именитого зодчего, как Аристотель Фиораванти, заключили в тюрьму только за просьбу отпустить его, и это после того, как он построил Успенский кремлевский собор, организовал производства кирпича, построил мост через Волхов, чеканил монету… Как написано в летописи, Аристотель «начал проситися у великого князя в свою землю; князь же велики пойма его и ограбив посади…». Так престарелый зодчий и кончил жизнь свою.

Служит примером трагическая история знаменитого ученого, иконописца, богослова Максима Грека, приехавшего в Москву по просьбе великого князя для перевода Псалтыри. После окончания работы он запросился обратно, но не тут-то было, – его заставили работать далее. Как мог он боролся с невежеством, распутством, лихоимством, суеверием русского духовенства и поплатился: в конце концов враги осудили его на многолетнее заключение в монастыре. Он умолял его отпустить, но тщетно: Москва боялась его разоблачений в Европе и предпочла сгноить в темнице.

Одним из первых примеров политической эмиграции было дело сына известного деятеля царствований Михаила Федоровича и Алексея Михайловича Афанасия Ордина-Нащокина, дипломата, знатока европейских обычаев, много общавшегося с иностранцами. Сын его, молодой, умный и многообещающий Воин Нащокин, часто слышал от отца неблагоприятные отзывы о русских порядках и похвалу иноземным. Он съездил в Москву, где, как рассказывает историк С. М. Соловьев, «стошнило ему окончательно», и оттуда, посланный с поручением в Ливонию, уехал за границу в Дрезден и потом во Францию. Отец, зная русские обычаи наказывать не только самого виновного, но и его ближнюю и дальнюю родню, ожидал неминуемой опалы, однако благоразумный царь Алексей Михайлович послал милостивое слово «христолюбцу и миролюбцу, нищелюбцу и трудолюбцу и совершенно богоприимцу и странноприимцу и нашему государеву всякому делу доброму ходатаю и желателю, думному нашему дворянину и воеводе Афанасию Лаврентьевичу Ордину-Нащокину», где он писал, чтобы отец не кручинился, так как «мы, великий государь, его измену поставили ни во что, и конечно ведаем, что, кроме твоея воли сотворил, и тебе злую печаль, а себе вечное поползновение учинил»[100].

Ранний пример невозвращенцев явили братья Веселовские при Петре I. Один из них – Авраам – был заподозрен в деле царевича Алексея и, видно, не зря, ибо он предпочел не возвращаться из Европы на родину, а другой – Федор – был не кем иным, как российским послом в Англии в 1716–1720 гг. Он поддержал брата и потому сам лишился посольского поста. История его рассказана в главе «Послы императорской России».

Однако все это были редкие примеры эмиграции либо по политическим мотивам, либо по каким-то личным. Только с XIX в. можно говорить о многочисленной эмиграции по политическим причинам. В XIX в., с пробуждением самосознания, осознанием необходимости борьбы с унижением, произволом, с нарушением прав человеческой личности, политическая эмиграция приобрела отчетливый характер протеста против строя российского государства, которое само, в свою очередь, способствовало эмиграции, высылая неугодных ему лиц, лишая их гражданства и не пуская их на родину. Такая противоправная практика продолжалась и в царской, и в большевистской России до конца 80-х гг. ХХ в.

Англия с давних времен, еще с начала XIX столетия, считалась «землей обетованной» для политических эмигрантов. В России с давних пор существовали неизменные представления об Англии как о свободной стране с устойчивой политической системой, где закон превыше всего и где свято соблюдается право политического убежища.

Еще декабристы говорили, что наблюдение ими английских обычаев утвердило «первое понятие о пользе законов и прав гражданских», а целью создания тайного общества для декабристов было «достижение их тогдашних любимых идей – конституции, представительства народного, свободы книгопечатания, одним словом, всего того, что составляет сущность правления в Англии…»[101].

По наблюдению исследовательницы русской эмиграции в Англии О. А. Казниной, «у русской эмиграции (в широком культурном, а не только литературном смысле) в Англии были не менее, а может быть, даже более глубокие корни, чем в других европейских странах».

Англия привлекала стабильностью своей политической жизни, уравновешенностью государственных структур. Как отмечал французский публицист и историк, социалист Луи Блан, в Англии «знают, что лучшее средство избежать революций – не бояться реформ. Вот… ключ к разгадке того глубокого спокойствия, которое в Англии соединяется с свободой»[102]. Политический климат в Англии, право убежища, сами хозяйственные ее успехи вызывали восхищение русских, и англомания, столь распространенная в некоторых кругах, служила средством выражения оппозиционного настроения.

Когда профессор Московского университета В. С. Печерин решился покинуть николаевскую Россию, то он отправился в Великобританию, «страну разума и свободы». Даже Белинский, никогда не бывавший за границей, следуя, как можно представить, общепринятому тогда в русском обществе мнению, писал, что «нигде индивидуальная, личная свобода не доведена до таких безграничных размеров… как в Англии», а историк М. П. Погодин афористично свел мнения о нескольких европейских странах: «Во Франции жить можно всего веселее, в Англии свободнее (!), в Италии приятнее и дешевле, в Германии спокойнее»[103].

Герцен много раз высказывался об Англии и Лондоне, и к мнению такого тонкого и знающего наблюдателя европейской жизни, как он, можно прислушаться: «Здесь можно устроить удивительную жизнь, я повторяю с полным убеждением, что во всей Европе – один город, и этот город – Лондон. Он имеет все недостатки свободного государства в политическом смысле, зато имеет свободу и религию уважения к лицу… Как здесь балуешься свободой книгопечатания… мне кажется, что нигде жить нельзя, кроме здесь»[104].

Литератор А. П. Милюков приводит в своих воспоминаниях такое высказывание Герцена: «В Англии свободомыслящему человеку живется покойнее и безопаснее, чем где-нибудь на континенте, не исключая и Швейцарии. Наполеон III успел выжить из Женевы неприятных ему людей, но здесь никакие его угрозы не заставят правительство предпринять какие-нибудь насильственные меры против французских эмигрантов. Здесь не придет к вам полицейский комиссар осведомиться, с какой целью вы участвовали в каком-нибудь митинге. Английский закон одинаково всех обязывает, но и всех равно охраняет… иностранец, ступая на английскую землю, пользуется всеми правами англичанина. И за это должен нести и равную ответственность перед законом».

В другом своем высказывании Герцен, выражая, по сути дела, отношение русских демократов к завоеваниям свободы в Великобритании, особенно очевидным при сравнении с Российской империей, писал в статье в газете «Колокол»: «Англия – это единственная годная для нас школа. Великий народ с маленькой армией и огромными завоеваниями отучит нас от мундиров, парадов, полиции, произвола. Страна без централизации, без бюрократии, без префектов, без жандармов, без стеснения печати, без ограничения права собраний, без революций, без реакции: полная противоположность России и Франции.... И какова роль ее! После упадка и падения материка, единственно уцелевшая, с высоко поднятой головой, спокойная, полная уверенности в себе, она глядит из-за волн на отвратительный шабаш… Я совсем не англоман. Я просто-напросто русский, покинувший свою родину во имя свободы»[105].

* * *

Одним из первых русских политических эмигрантов в Великобритании является Николай Иванович Тургенев.

Он родился в семье директора Московского университета и получил, как и его братья, основательное образование. Тургенев сделал неплохую карьеру, служил в министерстве финансов, написал книгу, которая положила начало русской финансовой науке, принимал активное участие в ранних декабристских организациях, голосовал за введение республиканского правления, но так получилось, что в день восстания 14 декабря 1825 г. он был за границей и поэтому избежал ареста. Его судили заочно и приговорили к смерти, замененной милосердным Николаем вечными каторжными работами, и неудивительно, что он не пожелал возвратиться на свою родину: «По вызову, сделанному с высочайшего утверждения, к ответу из чужих краев не явился». При поддержке своего горячо любимого брата Александра Николай Тургенев прожил за границей 32 года и только в 1857 г. его восстановили в правах. В первые годы эмиграции он жил в Англии, позднее – в Париже, близ которого на своей вилле Vert Bois и умер (его похоронили на кладбище Пер-Лашез).

Тургенев прибыл в Лондон 20 января 1826 г. и провел там семь лет. В Лондоне его адресом был дом № 17 по Джермин-стрит (Jermine Street), в аристократическом квартале города, но возможно, что он не жил там постоянно, а останавливался у своих великосветских друзей (на что особенно упирал в своих домогательствах выдать его император Николай).

Почти сразу же Николай I попытался воздействовать на британское правительство с целью добиться выдачи Тургенева. Русский посол Ливен получил задание связаться с министерством иностранных дел и потребовать выслать Тургенева, настаивая на том, что британцы должны помогать России бороться с европейским революционным движением. Как рассказывал сам Тургенев, он узнал, что русское правительство поручило следить за ним: «Другой не менее любопытный эпизод связан с моим пребыванием в Эдинбурге. Я имел рекомендательные письма к одному коммерсанту в этом городе, который в то же время был русским вице-консулом. Он принял меня с тем полным сердечности и внимания гостеприимством, которое можно встретить только в Англии; его отношение ко мне оставалось неизменным с момента моего прибытия и до моего отъезда. Через несколько лет я узнал, что вследствие моего отказа ехать в Россию он получил из русского посольства предложение следить за мною. Следить, шпионить за кем-нибудь в Англии! Вице-консул с негодованием отверг это поручение, которое лишний раз доказывало, как мало господа русские дипломаты знают нравы тех стран, где они пребывают».

И до сих пор слова Тургенева: «Что же делают эти русские дипломаты за границей, если они не знают даже азбуки социального строя страны, в которой они пребывают, ее законодательства и руководящих начал ее управления?» – можно применить к нашим дням…

Сам Николай в разговорах с британскими послами в Петербурге, сообщал, что Тургенев пользуется симпатией «в качестве страдающего русского патриота» и считал своим долгом «предупредить правительство его величества [короля Англии] против Тургенева», а также не преминул попугать английское правительство и указал «на возможность для Тургенева принести значительный вред, воспользовавшись современным критическим положением с целью распространения революционных идей в тех частях Англии, где ощущается нужда и может быть недовольство». Бесцеремонные советы русского императора британцы оставили без каких-либо последствий, и Тургенев без всяких затруднений спокойно жил в Англии.

В книге «Россия и русские» он оставил нам свои впечатления о Великобритании: по его словам, эта страна «самое дивное и, может быть, высшее выражение европейской цивилизации».

* * *

Самым известным русским эмигрантом в Лондоне XIX в. был Александр Иванович Герцен, блестящий философ, один из великих русских писателей, борец за демократические преобразования.

Одна из лучших и ярких характеристик его принадлежит писателю и мемуаристу П. В. Анненкову: «Признаться сказать, меня ошеломил и озадачил на первых порах знакомства этот необычайно подвижной ум, переходивший с неистощимым остроумием, блеском и непонятной быстротой от предмета к предмету, умевший схватить и в складе чужой речи, и в простом случае из текущей жизни, и в любой отвлеченной идее ту яркую черту, которая дает им физиономию и живое выражение… Неугасающий фейерверк его речи, неистощимость фантазии и изобретения, какая-то безоглядная расточительность ума приводили постоянно в изумление его собеседников. …Я знавал людей, преимущественно из так называемых серьезных и дельных, которые не выносили присутствия Г., зато были и люди, даже между иностранцами, в эпоху его заграничной жизни, для которых он скоро делался не только предметом удивления, но страстных и слепых привязанностей.

Почти такие же результаты постоянно имела и его литературная, публицистическая деятельность. Качества первоклассного русского писателя и мыслителя Г. обнаружил очень рано, с первого появления своего на арену света, и сохранил их в течение всей жизни, даже и тогда, когда заблуждался. Вообще говоря, мало встречается на свете людей, которые бы умели сберегать, подобно ему, право на внимание, уважение и изучение в то же самое время, когда он отдавался какому-либо увлечению. Ошибки и заблуждения его носили еще на себе печать мысли, от которой нельзя было отделаться одним только презрением или отрицанием ее…»[106].

Герцен еще в 1849 г. принимает решение остаться на Западе, не возвращаться в Россию – «…затем, что борьба з д е с ь, что, несмотря на кровь и слезы, здесь разрешаются общественные вопросы, что здесь страдания болезненны, жгучи, но г л а с н ы… Я остаюсь здесь не только потому, что мне противно, переезжая через границу, снова надеть колодки, но для того, чтобы работать».

После почти шести лет жизни в Европе, переездов из одной страны в другую, после многих трагических событий в его жизни – семья распалась, погибли в кораблекрушении его мать и сын, умерла жена и новорожденный сын – Герцен 24 августа 1852 г. прибыл в Великобританию. Как писал он, «переездом в Лондон… замыкается самая ужасная часть моей жизни»[107]. «…Болезненно ошеломленный, сбитый с толку рядом ударов, так скоро и так грубо следовавших друг за другом, я не мог ясно взглянуть на то, что делал. Мне будто надобно было еще и еще дотронуться своими руками до знакомых истин для того, чтоб снова поверить тому, что я давно знал или должен был знать»[108].

Он не предполагал оставаться в Англии надолго, но оказалось, что Герцен прожил в ней двенадцать лет, богатых встречами, творческими успехами и разочарованиями: «Я не думал прожить в Лондоне дольше месяца, но мало-помалу я стал разглядывать, что мне решительно некуда ехать и незачем. Такого отшельничества я нигде не мог найти, как в Лондоне»[109].

Он уже заранее считал, что Великобритания – это то, что он должен был увидеть: свободная страна. И только-только сойдя с палубы парохода, доставившего его из Франции в Дувр, он сразу же увидел то, что очень хотелось увидеть: «С уваженьем, с истинным уваженьем поставил я ногу на английскую землю, – какая разница с Францией! Здесь чувствуешь себя свободным». Потом он много раз менял свое отношение к увиденному в этой стране, оценки его переменялись в противоположных направлениях. И вот его впечатление от Лондона в самые первые дни: «Такого характера величия и полнейшей независимости не имеет ни один город».

По приезде он останавливается недалеко от вокзала Виктория-стейшн, куда прибыл его поезд, в отеле «Морли» у Трафальгарской площади в номере на четвертом этаже (Morley’s Hotel; его помпезное и массивное здание, сооруженное в 1831 г., находилось на северо-восточной стороне площади, там, где теперь находится Южно-африканский дом (South Africa House), построенный в 1935 г.). Здесь он встречается с Джузеппе Мадзини, радикальным итальянским революционером.

Примерно через неделю Герцен с сыном и его воспитателем Э. Гаугом переезжает из гостиничного номера в первую нанятую им лондонскую квартиру, которая находилась в фешенебельном районе также в центре города: Спрингс-Гарденс 4 (Springs Gardens) совсем рядом с Трафальгарской площадью. Те, кто побывал у него тогда, отмечали, что русский эмигрант живет вполне обеспеченной и даже роскошной жизнью. В первые же дни Герцен встречается с представителями революционных кругов и с известными англичанами и тогда уже он посещает известного историка и философа Томаса Карлейля в доме (он сохранился) на Чейни-роу (Cheyne Row).

В центре города Герцен пробыл совсем недолго – до 1 ноября 1852 г., когда он решил, что останется жить в Великобритании: «Итак, я остаюсь здесь, квартиру нашел превосходную, даль страшная отовсюду… на обороте письма будет план… Думал ли я жить в Лондоне? – Никогда. Все случайно, так и следует»[110].

Новое место действительно было «даль страшная» – на севере Лондона, у Риджентс-парка. Герцен написал адрес на письме своему другу Маргарите Рейхель: «2, Barrow Hill Place, Primrose Road, Regent’s Park» и почему-то написал: «Адрес длинный и дикий» и добавил: «но делать нечего, пока почта не привыкнет, надобно так писать». Почта, надо думать, так и не привыкла, ибо Герцен что-то спутал и написал Barrow Hill Place, но такой улицы не было, а была Barrow Hill Road, а также была Primrose Hill Road, а не просто Primrose Road, причем все эти Roads находились в разных местах около известного в лондонской истории Primrose Hill (Холма Примул), так что сейчас довольно затруднительно точно определить его адрес. Он снял дом, принадлежавший скульптору, – двор был заставлен кусками мрамора и скульптурами, но местом он был доволен: «Мы в такую даль заехали, что и здешние старожилы найти не могут. – Пустыня, и я доволен. Тишина, как в Ницце, и туман, как в паровой бане»[111].

«Весь средний этаж состоял из огромного, неудобного, холодного drawing-room, – вспоминал Герцен. – …Когда на второй или третий день после нашего переезда, разобравшись и устроившись, я взошел утром в эту комнату, сел на большие кресла и просидел часа два в совершеннейшей тишине, никем не тормошимый, я почувствовал себя как-то свободным, – в первый раз после долгого, долгого времени. Мне было не легко от этой свободы, но все же я с приветом смотрел из окна на мрачные деревья парка, едва сквозившие из-за дымчатого тумана, благодаря их за покой.

По целым утрам сиживал я теперь один-одинохонек, часто ничего не делая, даже не читая… В этом досуге разбирал я факт за фактом все бывшее: слова и письма, людей и себя. Ошибки направо, ошибки налево, слабость, шаткость, раздумье, мешающее делу, увлеченье другими. И в продолжение этого разбора внутри исподволь совершался переворот… были тяжелые минуты, и не раз слеза скатывалась по щеке; но были и другие, не радостные, но мужественные; я чувствовал в себе силу, я не надеялся ни на кого больше, но надежда на себя крепчала, я становился независимее от всех… Но я так был отрезан на чужбине… Надобно было, во что б ни стало, снова завести речь с своими, хотелось им рассказать, что тяжело лежало на сердце. Писем не пропускают – книги сами пройдут; писать нельзя – буду печатать; и я принялся мало-помалу за "Былое и думы" и за устройство русской типографии»[112].

Итак, в этом доме Герцен начинает работать над знаменитой книгой воспоминаний «Былое и думы». Он писал в письме своей старинной приятельнице: «Поздравьте меня: с тех пор как я переехал в мое аббатство и разбитая нога не позволяет ходить – у меня явилось френетическое неистово [от фр. frеnеtique] желание написать мемуар, я начал его по-русски (спишу вам начало), – но меня увлекло в такую даль, что я боюсь, – с одной стороны, жаль упустить эти воскреснувшие образы с такой подробностью, что другой раз их не поймаешь… Иван Алексеевич, княгиня, Дмит<рий> Пав<лович>, Александр Алексеевич, Васильевское[113] – и я ребенком в этом странном мире, патриархальном и вольтеровском. – Но так писать – я напишу «Dichtung und Wahrheit»[114], а не мемуар о своем деле. Я целый день сижу один и пишу и думаю. Не лучше ли начать с отъезда из Москвы в чужие края. Я и это пробовал – положение русского революционера относительно басурман европейских стоит тоже отделать, об этом никто еще не думал.

Да, я построю надгробный памятник…»[115].

«Былое и думы» – одна из самых замечательных книг не только русской литературы, но и мировой. И. С. Тургенев высоко ценил ее: «Все это написано слезами, кровью: это – горит и жжет… Так писать умел он один из русских», а Виктор Гюго писал: «Ваши воспоминания – это летопись чести, веры, высокого ума и добродетели. Вы умеете хорошо мыслить и хорошо страдать – два высочайших дара, какими только может быть наделена душа человека»[116].

У Риджентс-парка Герцен прожил до марта следующего года, когда он снял «маленькую дачку, cottage, с садом и всяким удовольствием», куда переехали 27 марта 1853 г. «Дачка» под номером 25 находилась на New Road (которая с 1857 г. стала называться Euston Road) (25 Euston Square, New Road), существенно ближе к центру города, что было для Герцена важно – облегчалось общение со множеством гостей. Правда, не было такой тишины и спокойствия как у Primrose Hill, так как Юстон-роуд проходит мимо трех (!) лондонских вокзалов и тогда, как и сейчас, на ней круглые сутки была народу труба нетолченая.

Июнем 1853 г. датируется основание Вольной русской типографии: «…если я ничего не сделаю больше, то эта инициатива русской гласности когда-нибудь будет оценена[117]», – писал Герцен. Говоря о причинах основания типографии, он спрашивал: «Отчего мы молчим? Неужели нам нечего сказать? Или мы молчим только оттого, что мы не смеем говорить?» и утверждал: «Открытая вольная речь – великое дело; без вольной речи – нет вольного человека».

Типография поменяла несколько адресов в Лондоне: она находилась недалеко от Юстон-роуд, на площади Риджент-сквер (Regent Square), где с одной, южной стороны, тянется ряд домов; на Джадд-стрит (2, Judd Street), отходящей под прямым углом от Юстон-роуд, потом на улице Каледониан-роуд, а также в предместье Лондона Теддингтоне и в Нью-Хэмтон.

Через год Герцен с детьми и их воспитательницей Мальвидой Мейзенбуг находит квартиру в одном из самых живописных предместий Лондона – Ричмонде. Как вспоминала Мейзенбуг, «я с радостью приветствовала предложение Герцена покинуть Лондон и поехать в Ричмонд, где, благодаря близости к Лондону, можно было пользоваться удобствами города, а прогулки по Темзе, протекающей среди прекрасного парка, и близкое соседство Кью-Гартена (ботанический сад Kew Garden. – Авт.) делали загородную жизнь особенно привлекательной»[118]. Эти места связаны с появлением альманаха «Полярная звезда», в котором под обложкой его, где были помещены профили казненных декабристов, и под эпиграфом из Пушкина «Да здравствует разум» печатались запрещенные стихотворения, письмо Белинского Гоголю, исторические документы. Как писал декабрист И. Д. Якушкин Герцену, «"Полярная звезда" читается даже в Сибири, и ее читают с великим чувством; если бы вы знали, как бы этому радовались – Свободная ваша речь для всякого русского человека как будто летящий от родины глас».

В доме, стоящем высоко на берегу Темзы, он снимает квартиру с видом на реку (3, St. Helena Terrace). Туда они переезжают в начале июля (до 5-го) 1854 г. Этот дом стоит довольно высоко на берегу Темзы, над центром дома – невысокий аттик с надписью: «St. HELENA TERRACE» (Герцен называл дом «Аленина терраса»), перед квартирами второго этажа расположены небольшие сады, а первый этаж занят помещениями, где хранятся лодки. Когда я побывал в этом доме, то смог убедиться, насколько прекрасен вид из окон его. Темза здесь не очень широкая, слева – мост, по которому идет дорога в Туикенем (Twickenham) и далее в Хэмптон Корт (Hampton Court).

Несмотря на, казалось бы, прекрасные условия, жили Герцены тут недолго: после возвращения из поездки на остров Уайт Герцен хотел нанять тот же дом, но этого не получилось, и они поселились на другой, левой стороне Темзы в Туикенеме, в «превосходном» доме Bridgefield Villas. Отсюда он 27 декабря того же года переезжает в Ричмонд-хаус (Richmond House), который, несмотря на название, находится не в Ричмонде, а в Туикенеме «по дороге в Hampton Court». Сам он объяснял причину переезда: «… вчера или на днях явился агент, да и говорит: "Ваш хозяин весь в долгах, а вы, мол, съезжайте, – а то, мол, все штанишки продадут за его долг". "Помилосердствуйте, ваше агентство, как же, дети мал мала меньше, все зубы, ветер". "Это, – говорит, – как вам угодно, а 27 декаб<ря> все продадут, и Франсуа, и все". Давай опять искать квартеру, помните вы Попов дом – да не приходского попа, а поэта Попа по дороге в Hampton Court? – так тут возле мы и наняли – дом большой с садом, видом и со всякой сладостью…»[119]. «Переезжаем в середу», т. е. 27 декабря 1854 г. Дом поэта Александра Поупа (Pope) напротив современного здания St. James’s Boy’s School на улице Cross Deep на берегу Темзы в Туикенеме.

Уже в марте 1855 г. Герцен покидает дом и временно, в продолжение нескольких дней, живет в Bridgefield Villas, а с 7 апреля – он на новой квартире в небольшом доме (десятилетней дочери Герцена Тате он показался «очень маленьким») Cholmondeley (произносится Чомли; а Герцен называл его «Шолмандей») Lodge там же в Ричмонде, недалеко от St. Helena Terrace.

В апреле 1855 г. здесь Герцен отдает отпечатать объявление о выходе журнала «Полярная звезда», названного так по имени альманаха, редактировавшегося Рылеевым, декабристом, повешенным в 1826 г.

В конце этого же года – 5 декабря – Герцены в новом месте – на севере города недалеко от первого их дома: дом № 1 (у Тучковой № 21), вилла Питерборо, Финчли нью-роуд, Сент Джонс-Вуд (Peterborough Villas. Finchley New Road, St. John’s Wood).

Воспитательница детей Герцена Мальвида фон Мейзенбуг писала, что «…было решено переехать в Лондон, так как сын Герцена должен был посещать Лондонский университет и лабораторию знаменитого химика Гофмана, а Натали нуждалась в некоторых уроках, для которых я не была достаточно компетентной. С искренней скорбью расставалась я с милым деревенским уединением, с прелестным видом на Темзу, окруженную зелеными берегами, с прекрасным парком Ричмонда и садами Кью, в которых проводила вместе с детьми такие счастливые часы, со всей той замкнутой и уютной жизнью, которой предстояло снова колебаться и, может быть, совсем расстроиться под влиянием вмешательства внешнего мира. Вместо того чтобы все более упорядочиваться и становиться все благоустроеннее, она подвергалась опасности быть разрушенной или же совершенно разбитой». Однако новое помещение, хотя и столь далекое от живописного Ричмонда, оказалось не таким уж плохим: «Мы вернулись в Лондон и поселились в доме, расположенном на окраине Ст.-Джонс-Вуд. Это предместье Лондона, – писала Мальвида Мейзенбуг, – утопающее в зелени садов, место, где берут начало многочисленные дороги, расходящиеся во все стороны, в леса и живописные местные деревни, так что мы могли считать, что живем в деревне»[120].

В квартире на Finchley New Road Герцен задержался почти на десять месяцев. Здесь 9 апреля 1856 г. произошла знаменательная встреча старых друзей – Герцена и Огарева. Жена Огарева вспоминает, как она с мужем приехала в Лондон: «Часа через четыре мы увидали Лондон, величественный, мрачный, вечно одетый в туман, как в кисейное покрывало, – Лондон – самый красивый город из виденных мною; мелкий, частый дождь не умолкал. Взявши багаж и приказав поставить его на карету, мы поспешили сесть в нее и отправились отыскивать Герцена по данному нам адресу доктором Пикулиным: Richmond, Chomley-lodge. Но кеб – не железная дорога, и нам пришлось запастись еще большим терпением; наконец мы прибыли в Ричмонд; несмотря на дождь, город произвел на меня сильное впечатление: он весь утопал в зелени, дома даже были покрыты плющом, диким виноградом (brionia) и другими ползучими растениями; вдали виднелся великолепный, бесконечный парк; я никогда не видала ничего подобного! Кеб остановился у калитки Chomley-lodg’a; кучер, закутанный в шинель со множеством воротников, один длиннее другого, сильно позвонил; вышла привратница; осмотрев нас не без явного любопытства, так как мы, вероятно, очень отличалась от лондонских жителей, она учтиво поклонилась нам. На вопрос Огарева, тут ли живет мистер Герцен, она обрадованно отвечала:

– Да, да, mister Ersen жил здесь, но давно переехал.

– Куда? – спросил уныло Огарев.

– Где теперь? – переспросила привратница. – О, далеко отсюда, сейчас принесу адрес.

Она отправилась в свою комнату и вынесла адрес, написанный на лоскутке бумаги; Огарев прочел: London Finchley road № 21 (так в тексте. – Авт.) Peterborough Villa. Кучер нагнулся над бумажкой и, очевидно, прочел про себя.

– О… о, – сказал он, качая головой, – я отвезу вас в Лондон, а там вы возьмете другой кеб, моя лошадь не довезет вас туда, это на противоположном конце города, а она и так устала, сюда да обратно – порядочный конец.

Мы вздохнули печально и безусловно подчинились его соображениям. Возвратившись в Лондон, Огарев сознался, что желает чего-нибудь закусить наскоро, пока переставляют наши чемоданы с одного кеба на другой; так мы и сделали. Усевшись в карету, мы опять покатили по звучной мостовой; дорогой мы молчали и в тревожном состоянии духа смотрели в окно, а иногда обменивались одной и той же мыслью: «Ну, а как его и там не будет?» Наконец мы доехали. Кучер сошел с козел и позвонил. № 21 виднелся над калиткой; дом каменный, чистый, прозаичный, находился среди палисадника, обнесенного кругом высокой каменной стеной, усыпанной сверху битым стеклом, и которому эта стена придавала скорей вид глубокой ванны, чем сада. Герцен не мог его выносить и никогда не бывал в нем. Повар Герцена, Francois, итальянец, маленький, плешивый, на вид средних лет, отворил дверь дома, поглядел на наши чемоданы и запер ее; вероятно, он ходил передавать виденное своему хозяину. Нетерпеливый кебмэн (кучер) позвонил еще сильнее. На этот раз Francois живо вышел, добежал до калитки, развязно поклонился нам и сказал ломаным французским языком:

– Monsieur pas a la maison.

– Как досадно, – отвечал тихо Огарев по-французски, и подал мне руку, чтоб я вышла из кареты; потом он велел кучеру снять с кеба чемоданы и внести их в дом; за сим спросил кучера, сколько ему следует, и заплатил. Francois шел за нами в большом смущении. Войдя в переднюю, Огарев повернулся к Francois и спросил:

– А где же его дети?

Герцен стоял наверху, над лестницей. Услыша голос Огарева, он сбежал, как молодой человек, и бросился обнимать Огарева, потом подошел ко мне: «А, Консуэла?» (так называл он жену Огарева. – Авт.) – сказал он и поцеловал меня тоже.

Видя нашу общую радость, Francois наконец пришел в себя, а сначала он стоял ошеломленный, думая про себя, что эти русские, кажется, берут приступом дом». С тех пор и Герцен, и его друг, и Тучкова жили либо очень близко друг от друга, либо в одном доме, и с тех пор начал завязываться тугой узел их взаимоотношений: Тучкова и Герцен полюбили друг друга.

Несколько дней они собирались поздно вечером, когда им никто не мог помешать, и Герцен бессонными ночами рассказывал им, «…что наболело на его душе за последние годы, он нам рассказывал со всеми подробностями все страшные удары, которые перенес, рассказывал и о болезни и о кончине жены»[121].

Определить место этого дома несколько затруднительно, так как улицы Finchley New Road ни тогда не было, да и сейчас нет, а была (и есть) улица, называемая просто Finchley Road (без New). Возможно, Герцен несколько ошибся и имелась в виду именно Finchley Road у нынешней станции метро St. John’s Wood.

Эти бесконечные переезды утомляли Герцена. В одном из писем он жалуется: «Как бы хотелось, чтоб это была последняя квартира в Лондоне. Не могу привыкнуть к этой земле – да и только – вижу ее хорошие стороны, но incompatibilitе d’humeur [несходство, несовместимость характеров. – фр.] – да и только»[122]. Возможно, что постоянные переезды были связаны с этой несовместимостью, он никак не мог найти согласие, спокойствие внутри себя, что внешне и проявлялось таким образом…

Тучкова оставила подробные воспоминания о квартирах Герцена в Лондоне: «Мне помнится, что мы провели не более полугода в Petersborough Villa. Александр Иванович Герцен охотно менял не только квартиры, но и кварталы: ему скоро были заметны все неудобства занимаемого дома; ему становились невыносимы даже все те же лица в омнибусах, отправляющихся постоянно по одному направлению: в центр города и обратно. Вдобавок, Petersborough Villa имела еще одно большое неудобство. Этот дом состоял из двух квартир, вполне одинаковых, с одной смежной стеной. Как я уже говорила, по воскресеньям у нас собирались разные изгнанники: Чернецкий с Тхоржевским обязательно, немцы, французы, итальянцы. Иногда кто-нибудь из гостей приводил нового, случайного посетителя. Мало-помалу все оживлялись, кто-нибудь начинал играть на фортепиано, иногда пели хором. Дети тоже принимали участие в пении, раздавался веселый гул, смех».

Для русских такое поведение считалось вполне нормальным, но в Англии естественно вызывало протест: «За стеной начиналось постукивание, напоминающее, что в Англии предосудительно проводить так воскресные дни. Герцен по этому поводу приходил в сильное негодование и говорил, что нельзя жить в Англии иначе, как в доме, стоящем совсем отдельно. Это желание вскоре осуществилось. Александр Иванович поручил своему приятелю Саффи в его частых прогулках по отдаленным частям города приискать для нас отдельный дом с садом. Когда Саффи нашел, наконец, Tinkler’s или Laurel’s house, как его звали двояко, он пригласил Александра Ивановича осмотреть этот дом вместе с ним; они остались оба очень довольны своей находкой».

Как писала Тучкова, «Герцен находил, что наш дом тесен» и потому был найден другой и совсем в другом районе города. Герцен сообщает в письме, что 10 сентября 1856 г. он переезжает на юг города, на правый берег Темзы, в район Патни (Putney) по адресу High Street, дом мистера Тинклера (Mr. Tinkler), называемый Laurel House.

Ему повезло с этим домом – он сумел прожить в нем почти два года (редкость при его переездах). Один из многочисленных гостей Герцена, А. П. Милюков, писал о посещении дома: «Видя, что я затрудняюсь поздно возвращаться в город, совсем еще не знакомый мне, он сказал: "Да вы и ночуйте у меня, а завтра можете ехать с первым поездом, вместе с моим сыном". Разумеется, я с радостью согласился. Александр Иванович занимал в Путнее отдельный двухэтажный дом, расположенный в глубине небольшого двора и выходивший другой стороною на прекрасный планированный сад, с сочной, бархатной зеленью, какую можно видеть только в Англии. Помещение отличалось тем комфортом и чистотою, которыми справедливо гордятся англичане. В нижнем этаже была приемная зала, столовая и кабинет, в верхнем – спальня и детские комнаты, везде картины и ковры. Только что мы вошли в залу, как из сада прибежали дети Герцена – Саша, мальчик лет шестнадцати, и две девочки: Наташа, годами двумя моложе брата, Ольга, малютка лет семи, а через несколько минут пришел Николай Платонович Огарев с женою. Александр Иванович познакомил нас. В наружности Огарева с первого взгляда я не нашел ничего особенного: его круглое лицо и небольшая полнота напоминали скорее коренного русского купца, чем поэта. В 7 часов пригласили нас в столовую. Обед с шампанским и фруктами прошел очень оживленно и весело, и, когда затем перешли курить в кабинет, можно было подумать, что мы знакомы уже давно. Герцен обладал той сообщительностью, которая чрезвычайно облегчает и ускоряет короткое сближение»[123].

Тучкова оставила подробное описание жизни Герцена здесь: «Laurel’s house был во всем противоположен Petersborough Villa. Снаружи он скорее походил, под железной крышей, окрашенной в красную краску, на какую-нибудь английскую ферму, чем на городской дом, а со стороны сада весь дом был плотно окутан зеленью, плющ вился снизу доверху по его стенам; перед домом простиралась большая овальная луговина, а по сторонам ее шли дорожки; везде виднелись кусты сирени и воздушного жасмина и другие; кроме того, была пропасть цветов и даже маленькая цветочная оранжерея.

Милый дом, как хорошо в нем было, и как все, чем жили оба друга, развивалось быстро и успешно в то время!

С старшею дочерью Герцена каждый день мы делали два букета, помещая посредине большую белую душистую лилию; один букет был для гостиной, другой – для комнаты Огарева.

От калитки до входной двери приходилось пройти порядочное расстояние; двор был весь вымощен дикарем (т. е. каменными плитами. – Авт.), направо была пустая конюшня, а над ней – сеновал и квартира садовника.

Мы переехали в свое новое помещение и хорошо в нем разместились. Герцен мог ездить в Лондон по железной дороге, станция которой находилась в двух шагах от нашего дома (это станция Putney по линии до вокзала Уотерлу (Waterloo)). А когда Александр Иванович опаздывал, он мог сесть в Фуляме (так она произносила название Fulham) в омнибус, который за Путнейским мостом каждые десять минут отходит в самый центр Лондона.

Герцен вставал в шесть часов утра, что очень рано по лондонским обычаям; но, не требуя того же от прислуги, он читал несколько часов у себя в комнате. Ложась спать, он тоже подолгу читал; а расходились мы вечером в двенадцатом часу, а иногда и позднее, так что Герцен едва спал шесть часов. После обеда он оставался большею частью дома и обыкновенно читал вслух по-французски или по-русски что-нибудь из истории или из литературы, понятное для его старшей дочери, а когда она уходила спать, то читал для сына книги, подходящие к его возрасту. Герцен следил за всеми новыми открытиями науки, за всем, что появлялось нового в литературе всех стран Европы и Америки. В девять часов утра в столовой обыкновенно подавался кофе. Герцен выпивал целый стакан очень крепкого кофе, в который наливал с ложку сливок; он любил кофе очень хорошего достоинства. За кофеем Александр Иванович читал «Теймс», делал свои замечания и сообщал нам разные новости. Он не любил направления «Теймса», но находил необходимым читать его каждое утро. Окончив чтение «Теймса», он уходил в гостиную, где занимался без перерыва до завтрака. Во втором часу в столовой был приготовлен завтрак (lunch), который состоял из двух блюд: почти всегда из холодного мяса и еще чего-нибудь из остатков вчерашнего обеда. На столе стояли кружка pal al (должно быть, pale ale – светлого пива. – Авт.) и бутылка красного вина или хереса. Герцен очень любил pal al и пил его ежедневно»[124]. В этом доме обитатели его встретили появление первого номера знаменитого впоследствии «Колокола», русской свободной газеты, вышедший 22 июня 1857 г. Идея издания принадлежала Огареву, а Герцен предложил ее название «Колокол» и девиз «Vivos voco!» – «Зову живых!». В первом же номере объявлялось кредо издателей: «Везде, во всем, всегда быть со стороны воли – против насилия, со стороны разума – против предрассудков, со стороны науки – против изуверства, со стороны развивающихся народов – против отстающих правительств». «Колокол» ратовал за уничтожение крепостной зависимости, за свободу Польши.

Известностью газета пользовалась необычайною: ведь там публиковались секретные распоряжения, сообщения с мест о свинствах русской жизни, не пропускаемые николаевской цензурой, воззвания, письма в редакцию. Говорили, что свежий номер «Колокола» обязательно лежал на столе Александра II.

Герцен считал, что дом был мал (там же жил и Огарев с женой), и 24 ноября 1858 г. нанял неподалеку на улице Перси Кросс в районе Фулем (Percy Cross, Fulham) дом, называвшийся Парк-хауз (Park House). Та же Тучкова оставила довольно подробное описание нового жилища: «В нашем новом помещении на той стороне дома, которая была обращена к саду, была крытая галерея во всю длину дома, размеры которого были очень велики; там мы проводили большую часть дня. Внизу помещалась кухня, комнатка для мытья посуды и другая, крошечная, с полками, куда вымытые тарелки ставились на ребро и никогда не вытирались, а быстро сохли от теплого воздуха. Эти прибавочные отделения к кухне находятся во всех английских домах; вообще, Герцен говорил всегда, что существует такое однообразие в расположении комнат и даже в расстановке мебели в английских домах, что он мог бы с завязанными глазами найти любой предмет, любую комнату. Кроме кухни, внизу было еще помещение для мужской или для семейной прислуги. В первом этаже находились очень большая столовая и гостиная, разделенная на две половины; в одной Герцен писал, в другой, заперев дверь в упомянутую половину, можно было в необходимом случае принять кого-нибудь постороннего; дальше, через коридор, была небольшая комнатка, пониже остальных, где Наташа Герцен (старшая дочь его) брала уроки. Во втором этаже были: моя комната, детская и большая комната, где помещались обе дочери Герцена; в третьем этаже находились спальни Герцена и Огарева, комнаты их были очень плохо меблированы; над ними в последнем этаже жили горничные.

Прислуги в Park-hous’e было четыре человека, потому что взяли еще горничную для черной работы; а по субботам, как и во всех английских домах, брали поденщицу (cheer-woman – cheer значит веселиться – так Тучкова называет charwoman. – Авт.), которая мыла и скоблила все в доме, даже наружное крыльцо. Маццини рекомендовал Герцену хорошего повара…»[125].