Помоги проекту - поделись книгой:
2.6. Иные социальные категории и особенности самоидентификации
При работе с векселями исследователь сталкивается с проблемой определения социальной принадлежности их составителей, что, естественно, сказывается на точности подсчетов. На подобную проблему мимоходом указывал уже Н. И. Павленко в статье 1975 года. Так, канцелярских служащих «низкого ранга» он не относил к дворянам, хотя признавал, что «возможно, что какой-либо копиист или канцелярист мог принадлежать к дворянскому сословию». Вместе с тем, военных, служивших в гвардейских полках, но не имевших при этом офицерского чина, Павленко причислял к дворянству. Однако в приведенной им таблице, помимо дворян, канцелярских служителей, посадских, купцов, духовенства и крестьян, фигурируют и некие «прочие», которыми было осуществлено около 11 % зафиксированных историком сделок. Кого именно он включил в эту категорию, Павленко не пояснил.[90]
Сложности определения социальной принадлежности участников сделок носят однако не только инструментальный характер.
Преобразования Петра Великого, продолженные его преемниками на троне, как известно, упорядочили социальную структуру русского общества XVIII в., направив ее развитие в направлении формирования юридических сословий. Однако тенденции и потребности социально-экономического развития страны нередко приходили в противоречие с правительственной политикой, порождая социальные группы, не укладывавшиеся в жесткую социальную структуру, в основе которой лежала созданная Петром податная система. Исследования Элис Виртшафтер, посвященные разночинцам, показали, что в реальности социальная структура русского общества XVIII в. была более сложной, чем она предстает со страниц законодательных актов и официальных документов.[91] В предисловии к своей следующей книге, посвященной социальной идентичности в Российской империи, исследовательница признавалась, что поначалу, находясь под влиянием новой социальной истории, она собиралась писать «историю снизу», но затем столкнулась с тем, что доступные источники носят преимущественно официальный характер, в то время как представители социальных групп, которые она предполагала изучать (солдатские дети, солдаты, разночинцы), письменных документов практически не оставили, в результате чего она обратилась к изучению социального и политического языка.[92]
Другой американский историк, Дэвид Рансел в своей книге, основанной на дневнике дмитровского купца Ивана Толченова, обращает внимание на прозвучавший еще в 1983 г. призыв М. Конфино изучать русское общество как социальное целое, а не собрание изолированных групп. Рансел при этом замечает, что вследствие существовавшей в России системы управления и характера источников «исследователи затруднялись интегрировать и анализировать взаимодействие людей с разным социальным статусом». Поэтому историк советует коллегам обратиться к источникам, подобным дневнику Толченова, поскольку «это открывает путь сквозь барьеры, возведенные фиксированным знанием» и «позволяет понимать и анализировать общие культурные и социальные практики, которые делали Россию единой и придавали смысл ее общественной жизни».[93] Развивая эту мысль Рансела, надо заметить, что речь, собственно, идет о том, чтобы выяснить, вправе ли мы вообще говорить о «российском обществе» XVIII века, как о чем-то целостном.
Обсуждение этой проблематики было продолжено этими же авторами в 2008–2010 гг. на страницах журнала
Отмеченная Э. Виртшафтер необходимость изучать язык современников и их словоупотребление нашли отражение в появившемся в последние годы ряде работ, написанных в русле истории понятий и исторической семантики и, прежде всего, в двухтомном сборнике «Понятия о России», являющегося плодом реализации проекта Германского исторического института в Москве.[97] Что же касается комплексов архивных документов, о которых писала американская исследовательница, то представляется, что рассматриваемые в данной работе книги протеста векселей как раз и являются одним из таких комплексов.
Выше уже упоминалось, что анализ этих документов свидетельствует о том, что люди XVIII в., в том числе не дворяне больше ценили свои должности, чем сословную принадлежность. Можно предположить, что, если представление о сословии как о корпорации с определенными правами и привилегиями даже применительно к дворянам и горожанам до 1785 г. не было юридически закреплено, то для отдельного индивида принадлежность к нему была тем более достаточно расплывчатой и связанной почти исключительно с фискальными обязательствами. Получение же должности, пусть даже выборной и временной, выделяло индивида из массы, наделяло конкретными обязанностями и властными полномочиями и четко определяло положение человека в обществе. Обладатель должности, таким образом, становился обладателем и определенного социального капитала, и именно поэтому должность для него являлась большей ценностью, чем принадлежность к сословию. Опосредованно этому способствовало и государство, требовавшее от дворян при обозначении своего социального положения называть чин в соответствии с Табелью о рангах, причем именно чин, дававший право именоваться «благородием» или «превосходительством», в гораздо большей степени, чем статус дворянина и помещика, определял положение человека среди ему подобных.
Встречающаяся в векселях самоидентификация участников сделок может, таким образом, служить одним из ключей к реконструкции того, каким русское общество виделось «снизу», то есть глазами тех, кто его собственно и составлял, в то время как сами сделки были одной из форм взаимодействия между разными социальными группами. Изучая эти и иные подобные им источники можно надеяться со временем прийти к решению задач, которые применительно к истории Западной Европы раннего нового времени еще в 1960-1970-е гг. ставила перед собой новая социальная история.[98]
Одна из социальных групп, фигурирующих в рассматриваемых документах – это те, кого в литературе принято называть «слугами монастырскими». В соответствующей статье справочника «Государственность России» ее автор М. Ю. Зенченко объясняет, что это «собирательный термин, которым обозначался гражданский административно-управленческий персонал монастырского вотчинного управления», существовавший на протяжении XVII в. и исчезнувший в качестве «самостоятельной служилой категории» в ходе I ревизии 1719 г., когда «слуги монастырские» были «включены в общие перечни крестьян, плативших подушную подать». При этом в качестве синонима «слугам монастырским» в статье обозначено слово «служка».[99]
Не вполне понятно, что имеет в виду автор под «общими перечнями» – становились ли «слуги монастырские» исключительно монастырскими крестьянами, или это также могли быть крестьяне дворцовые и помещичьи? Очевидно, что после записи в подушный оклад те, кто выполнял функции монастырских слуг, вряд ли оставили свой промысел и, в случае участия в вексельных сделках, как свидетельствуют документы, в первую очередь обозначали свой служебный статус, не именуя при этом себя крестьянами. В нашей базе зафиксировано 12 подобных векселей за период 1740–1773 гг., в которых «слуги монастырские» выступают в качестве заемщиков, причем сразу же заметим, что этот хронологический отрезок включает и период после секуляризационной реформы 1764 г., когда монастырские вотчины перешли в ведение Коллегии экономии.
Из 12 составителей векселей в нашей базе один заемщик являлся управителем экономической вотчины, семь назвались «служителями», двое – «слугами» и двое – «служками». Являются ли три последних слова синонимами? Словарь Академии Российской объясняет, что служитель – это «крепостной человек, или наемной у кого– либо служащий», слуга – это «человек крепостной или вольной из платы кому служащий», а служка – «тот, кто приписан к монастырю какому для прислуг».[100] Таким образом, формальный статус, по крайней мере, первых двух мог быть как вольный, так и крепостной, в то время как служка – человек, приписанный к монастырю, т. е. по сути дела монастырский крестьянин. Действительно, два случая, относящихся ко времени после 1764 г., это – «слуга экономической вотчины» и «служитель Антоновой слободы экономического ведомства», что, впрочем, конечно же, не означает, что служки к этому времени вовсе исчезли.[101] Нет сомнения, что употребление слов «служитель», «слуга» и «служка» составителями веселей XVIII века не было произвольным и их авторы хорошо понимали различия между ними.
Добавим к этому, что слово «служитель», которое в документах XVIII в. часто употреблялось в сочетании «канцелярские служители», встречается еще в нескольких векселях, где в основном речь идет о служителях в господских, дворянских домах и, скорее всего, таковыми были их крепостные (дворовые). Вместе с тем, есть и явное исключение – это «Дому господина порутчика Александра Володимеровича Нарбекова служитель и города Соли Камской купец Михайла Филатов» (заемщик по векселю 1761 г. на 50 руб.). Очевидно, что, позиционируя себя подобным образом, Филатов подчеркивал свой «вольный» статус. А вот Иван Афанасьевич Серебрянцев, выписавший вексель на ту же сумму и в том же 1761 г., обозначил себя просто «приказчиком» вотчины кн. Козловского, что заставляет усомниться в том, был ли он вольным. С другой стороны, приказчик «Соликамского соляного промышленника Максима Суровцева» Степан Кузьмич Третьяков (он дважды опротестовывал в Бежецке векселя в 1754 и 1756 гг. на 3 руб. 20 коп. и 6 руб.) вполне мог быть вольным, как и его коллега, еще один приказчик того же Суровцева Кузьма Евдокимов, в 1755 г. выписавший вексель на 20 руб. приказчику же Пыскорского монастыря Якову Осиповичу Шенину.[102]
Судя по приведенным примерам, из всех слов, образованных от корня «служ», слово «служитель» использовалось в XVIII в. для обозначения наиболее высокого статуса его обладателя, вне зависимости от того был ли он формально вольным или крепостным, что соответствовало языковой традиции. Так, И. И. Срезневский в своих «Материалах для словаря древнерусского языка» для слова «служитель» приводит примеры исключительно религиозного значения, а для слова «слуга» – светского.[103] Между тем, к концу XVI в. относится связанный с Б. Ф. Годуновым эпизод, когда он стал официально именоваться царским слугой, что выделяло его из придворного окружения и наделяло особыми полномочиями.[104] Но в дальнейшем такое словоупотребление не закрепилось и социальный статус этого слова не изменился.
Однако, кого имели в виду авторы Словаря Академии Российской под словом «вольный»? Горожан? Мещан? Купцов? Или, может быть, представителей всех социальных групп помимо крепостных? И каков, например, был социальный статус управителя монастырской вотчины Ивана Федотовича Шлячковского, выдавшего в 1762 г. бежечанину М. А. Тыранову вексель на 3 руб. 50 коп., каковые он обязался уплатить в течение одного месяца? Очевидно, что эти вопросы требуют дальнейшего изучения.
Ровно половина – шесть – из двенадцати векселей этой категории выписаны на сумму от 10 руб. и ниже, однако три векселя, выданные служителем Иваном Филатовичем Мешковым канцеляристу Алексею Ивановичу Буркову (один в 1757 и два в 1759 гг.), были выписаны на относительно крупные по тем временам суммы – 52, 55 и 50 руб. Интересен и вексель на 15 руб., выданный в 1763 г. монастырским служкой Александром Петровичем Антоновым, контрагентом которого был бежецкий помещик И. Н. Ченцов.
Еще одна немногочисленная, но неопределенная в социальном отношении группа – это низшие военные чины и члены их семей. В нашей базе их девять человек. Из них два армейских сержанта и один солдат, один солдат лейб-гвардии Семеновского полка, один отставной боцманмат, один отставной солдат, один солдатский сын и одна солдатская жена. Почти все векселя в этой категории выданы на незначительные суммы. Исключение составляет лишь вексель 1755 г. на 100 руб., выданный уроженцем Бежецка отставным боцманматом Л. Н. Ревякиным.
Солдатский сын Семен Игнатьев, выписывая вексель на 3 руб. бежечанину И. В. Первухину, счел необходимым добавить, что он «города Бежецкаго житель». Слова «житель» и «жилица» встречаются еще в 26 векселях. В качестве места жительства при этом называются города Нарва, Переславль-Залесский, Рыбная слобода и Устюжна Железопольская, а также монастырские села, в том числе Валдай, а также Александровская слобода Переславля-Залесского, Подгорная Макарьева монастырская слобода, одно село в Костромской провинции. Очевидно, что солдатский сын Игнатьев проживал в Бежецке, не будучи вписан в бежецкое купечество, а значит, и в соответствующие ревизские сказки. В данном случае неизвестно, имел ли он собственный двор или жил на имевшемся в городе штабном дворе. Не исключено также, что он был сыном солдата-инвалида, находившегося в составе расквартированной в Бежецке инвалидной команды. С остальными «жителями», самоидентификация которых ограничена лишь одним этим словом, картина еще менее ясная. Средняя сумма вексельных сделок по этой категории составляет 27,2 руб., то есть выше, чем у крестьян и у церковников. Места заключения сделок также разнообразны – Тверь, Петербург, Весьегонск, Нарва, Валдай, Бежецк и Устюжна. Иначе говоря, в хозяйственную деятельность они были вовлечены достаточно активно. Правда, лишь в одном случае «житель» является заимодавцем, во всех остальных – это заемщики.
Возможно жителями тех или иных населенных пунктов называли тех, кто не был дворовладельцем и проживал совместно с родственниками. Вполне вероятно также, что люди, обозначавшие себя словами «житель» и «жилица», не являлись крепостными, не были приписаны к соответствующим городовым и сельским общинам, а их правовой и фискальный статус оставались неясными. Тоже следует сказать и еще о трех участниках сделок. Это «служный сын» Василий Евдокимов, «помощник» Ларион Орлов и «сиделец» петербургского купца Н. С. Семьянова Макар Григорьев, причем последний, действуя, видимо, по поручению своего хозяина, выписал вексель в 1772 г. на довольно значительную сумму – 490 руб.
Еще одно понятие, использовавшееся для обозначения социального статуса, это слово «содержатель». «Рыбнослободской купец, а Красносельской фабрики содержатель» Иван Матвеевич Нечаев в 1754 г. выписал вексель на 84 руб. на имя бежечанина Алексея Дедюхина, а в следующем году еще один вексель на 420 руб. на имя поручицы Анны Воейковой. Иван Алексеевич Третьяков, одолживший в 1768 г. 60 руб. у бежечанина Ивана Рогозина ограничился сообщением, что он просто «суконных фабрик содержатель», а «кожевенной фабрики содержатель» Тимофей Никитич Щеколютин счел необходимым добавить к этой информации, что он еще и «коммерц-комиссар». Словарь-справочник «Государственность России» применительно к XVIII в. упоминает лишь «комиссара от земли» («выборная должность, ведавшая сбором подушной подати в полковых дистриктах» в 1721–1736 гг.) и «комиссара над купечеством» (он же «караванный комиссар» – «коммерческий руководитель казенного каравана, регулярно отправлявшегося с товарами в Китай»).[105] Словарь Академии Российской дает понятию «комиссар» более общее определение: «пристав, коему препоручен казенной какой-либо сбор или препоручено что-либо в смотрение».[106] Скорее всего, Щеколютин действительно ведал какими-то сборами, как и московский купец Яков Иванович Мамин, в одном из векселей обозначенный как «содержатель питейных сборов». Прибавление к слову «комиссар» слова «коммерц», вероятно, указывает на то, что Щеколютин был уполномочен Коммерц-коллегией. Понятие же «содержатель» носит явно двусмысленный характер. Если о Мамине, чье имя достаточно часто встречается в бежецких документах, поскольку между ним и местными жителями возникали разного рода конфликты, известно, что он был откупщиком, то Нечаев, Третьяков и Щеколютин могли быть и владельцами соответствующих фабрик. Употребляемое же ими достаточно неопределенное понятие «содержатель» можно рассматривать как одно из свидетельств правовой необеспеченности частной собственности в России XVIII в., вследствие чего слово «владелец» применительно к промышленным предприятиям еще не было в ходу.[107]
Книги протеста векселей, естественно, не единственный вид источников, содержащий сведения, способные уточнить наши знания о социальной структуре русского общества XVIII в. Так, к примеру, на основе судебных документов московской канцелярии земских дел начала столетия можно сделать вывод, что, наряду с должностями, москвичи различали друг друга и по роду занятий. Так, в 1708 г. крепостной (сам себя он обозначает как «человек») кн. М. Г. Ромодановского Федор Фатуев подал челобитную о бесчестье на отставного солдата Луку Тюрина, причем пострадавшими, помимо себя самого, он назвал также работавших по найму у его племянника «дворника» и «огородника», чью социальную принадлежность он при этом никак не уточнял.[108] В 1720 г. драгун Азовского полка Прокофий Ожегин пожаловался на хозяина двора, где он с семьей стоял постоем, «серебряника» Петра Немчинова. Позднее выяснилось, что в действительности Немчинов – оброчный крестьянин дворцового села, но выяснилось это лишь спустя много лет, когда дело решили наконец завершить.[109] О другом «серебрянике», Григории Шумаеве, жаловавшаяся на него Анна Федорова, уточняла: «незнамо какова чина человек». Сама она при этом называла себя вдовой «плавильщика», не добавляя к этому обозначению никакого чина.[110] В других делах того же архивного комплекса встречается «портной мастер Казенного приказа»,[111] «блаженные памяти великие государыни благородные царевны и великие княжны Екатерины Алексеевны цырюльник».[112] Илья Зубов, обидевший в 1721 г. жену подьячего Поместного приказа Аксинью Белозерову, проходил по делу (и был оправдан) и вовсе как «сибиряк», что, судя по всему, не вызвало у служащих канцелярии никаких вопросов.[113] Еще один челобитчик в 1730 г. характеризовал себя следующим образом: «камергера и ковалера Степана Васильевича Лопухина оброчной крестьянин, а по купечеству Малых Лужников, что у Крымского двора Василей Петров сын Барсуков».[114]
Вполне очевидно, что приведенные примеры не дают возможности делать какие-либо обобщения относительно организации и структуры русского общества XVIII в. Лишь в качестве гипотезы можно предположить, что наряду с социальной структурой, закрепленной в законодательстве и используемой государством в управленческих, прежде всего фискальных целях, одновременно с ней существовала по меньшей мере еще одна, гораздо более подвижная и основанная на роде занятий отдельных групп населения. Обе эти виртуальные структуры пересекались, накладывались одна на другую и выходили на первый план в зависимости от конкретных ситуаций. Подобная возможность была заложена уже петровской Табелью о рангах, да и в целом петровскими преобразованиями. Уничтожив «чины Московского государства» и поставив понятие службы в центр официальной идеологии, реформы Петра одновременно наполнили слово «чин» новым значением и придали ему новый социальный статус, маркированный обращениями «ваше благородие», «ваше превосходительство» и т. д. Табель же о рангах прочно связала чиновную лестницу с возможностями социальной мобильности.[115]
2.7. Сроки предоставления займов
В соответствии с Уставом вексельным 1729 г. сроки предоставления займов – еще один обязательный элемент этого вида документов. Представляется целесообразным проследить, можно ли на основе книг протеста векселей выявить зависимость между суммой сделки и сроком займа.
В большинстве случаев срок займа обозначен в векселях в днях, неделях, месяцах и годах. Применительно к месяцам нередко встречаются также выражения «полтретья» (2,5 мес.), «полчетверта» (3,5 мес.), «полпята» (4,5 мес.), «полшеста» (5,5 мес.), «полсема» (6,5 мес.), «полосьма» (7,5 мес.) и «полдевята» (8,5 мес.). Помимо этого, начиная с 1762 г., в нашей базе появляются, как и было предусмотрено Уставом вексельным, векселя со сроком «по объявлению».[116] Имеется также несколько векселей, в которых заемщик обязывался выплачивать деньги равными долями по третям года. В абсолютном большинстве случаев срок выплаты займа обозначен целыми числами, как то две недели, один месяц, пять месяцев, один год, полтора года и т. д. Однако встречаются и исключения. Так, в 1755 г. купец М. А. Велицков должен был выплатить одолженные у К. К. Воинова 25 руб. в течение 1 месяца и 6 дней, а в 1768 г. отставной прапорщик, бежецкий помещик М. С. Ивашкин обязался выплатить свой долг в 5 руб. купцу М. Л. Ревякину в течение 5 месяцев и 26 дней. Скорее всего, в подобных случаях в качестве срока уплаты долга имелась в виду какая-то конкретная дата и высчитывалось соответствующее количество месяцев и дней до нее.
Самый короткий срок векселя – 2 дня – зафиксирован в сделке 1762 г. на сумму в 13 руб. между заёмщицей купеческой вдовой П. И. Архиповой и заимодавцем Д. А. Викулиным. Самый продолжительный срок – 8 лет – отмечен в уже упоминавшейся сделке 1754 г. на 50 руб. между Я. Л. и И. В. Ревякиными. Между тем, векселя с неопределенным сроком уплаты зачастую опротестовывались через столь же продолжительное время. Так, в 1773 г. бежецкий купец А. Т. Завьялов опротестовал вексель на 10 руб., выданный ему в 1765 г. его земляком Д. Л. Петуховым, а в 1774 г. моложский купец И. С. Шемякин опротестовал в Бежецке два векселя (один на 8 руб. 40 коп., другой на 50 руб.), выданные ему также в 1765 г.
Установить, чем именно в каждом конкретном случае определялся срок векселя, не представляется возможным, в особенности, когда речь идет о столь точных сроках, как в приведенных выше примерах. Можно лишь предполагать, что, когда векселем фиксировалась та или иная торговая сделка, указанный в нем срок определялся возможностями поставки соответствующего товара. Также не приходится сомневаться, что, к примеру, приведенный выше случай помещика Ивашкина свидетельствует о том, что его благосостояние оставляло желать лучшего и, таким образом, платежеспособность заемщика являлась, естественно, еще одним фактором, влиявшим на срок займа. Однако, стоит посмотреть, как соотносились сроки займов, когда речь шла о более крупных суммах.
С этой целью из базы данных были выделены векселя на сумму свыше 100 руб. Таковых оказалось 261. Самый короткий срок платежа, встречающийся среди этих векселей, значится в векселе 1759 г., выданном петербургским купцом А. Шероховым бежецкому купцу В. Ф. Шишину на 490 руб., и составляет 10 дней. Поскольку составлен вексель был в Петербурге, можно с уверенностью утверждать, что речь шла об оплате товара, привезенного для продажи в главном торговом центре страны. Еще две сделки имеют сроки по две недели. Это, во-первых, сделка 1713 г. между помещиком П. М. Унковским (заимодавец) и бежецким посадским С. X. Ревякиным (заемщик) на 110 руб. и, во-вторых, вексель, по которому «житель» дворцовой Рыбной слободы В. Я. Папышев обязался уплатить 120 руб. бежечанину Я. Я. Тыранову.
Самый продолжительный срок, на который был выписан вексель этой категории – 2 года: столько согласился ждать свои 350 руб. бежецкий купец В. Ф. Шишин от помещика П. М. Полуцкого. Бежечанин С. Л. Попов должен был ожидать от Е. В. Сахарникова 103 руб. 50 коп. в течение одного года и семи месяцев, а И. С. Павлов 140 руб. от И. А. Рогозина – один год и три месяца.
Срок всех остальных 255 векселей составляет от одного месяца до одного года. В рамках этого временного отрезка какая-либо зависимость срока от размера суммы не прослеживается. Так, к примеру, в 1762 г. кашинские купцы братья Осип и Матвей Васильевичи Сутугины выписали в Кашине пять векселей на И. И., В. И., И. Н., Т. И. и Н. И. Ревякиных на общую сумму 5050 руб., каждый сроком на шесть месяцев, а в 1763 г. Осип Сутугин выдал И. И. Ревякину вексель на 130 руб. сроком на девять месяцев. Спустя пять лет он выписал на его имя еще один вексель на 450 руб. и снова на девять месяцев. Между тем, ранее, в 1758 г. тот же Осип Сутугин выписал вексель другому представителю этой фамилии, И. Н. Ревякину на 800 руб. сроком на две недели. Дело Осипа Сутугина продолжил его сын Василий, выписавший в 1773 г. вексель на 250 руб. на имя М. Л. Ревякина сроком на 12 месяцев.[117]
И все же, то, что векселей с коротким сроком среди векселей на крупные суммы всего три, указывает на то, что определенное влияние на определение срока выплаты по векселю размер суммы все же имел. Очевидно, что, вне зависимости от того, получены ли были деньги за товар, который предстояло поставить, получен ли был заемщиком товар, за который следовало уплатить, или речь шла о денежном займе, на то, чтобы собрать крупную сумму требовалось более продолжительное время.
Для того чтобы подтвердить или опровергнуть это предположение, из базы данных было взято равное (261) количество векселей на сумму от 10 руб. и менее. Среди них оказался лишь один вексель, выписанный сроком на 15 месяцев и еще девять сроком на 1 год. Во всех остальных векселях сроки составляют по несколько дней, недель или месяцев. При этом число векселей сроком менее одного месяца также относительно не велико (28), хотя и значительно больше, чем среди векселей на крупные суммы. Таким образом, можно заключить, что сумма займа, если и играла какую-то роль в определении срока выплаты долга, то далеко не в первую очередь. Важнее, видимо, были либо платежеспособность заемщика, либо время, требуемое для обращения средств.
2.8. Назначения займов
Выше приводилось мнение Д. Монро о том, что назначение векселей, как правило, определить невозможно. Лишь в редких случаях, как в одном из приведенных примеров с дьячком Тимофеевым, указания на это встречаются в тексте самих документов. Несколько имеющихся в нашей базе подобных векселей указывают на то, что вексель мог быть выписан как в счет будущего товара, так и уже поставленного. Так, в 1769 г. олонецким купцом К. Савельевым и петербургскими купцами Н. Г. Глазуновым и И. М. Мадановым было составлено четыре векселя на имя Бежецкого купца М. Л. Ревякина, как заимодавца на общую сумму 571 руб. 88 коп., причем, во всех четырех векселях значилось: получил «товаром сполна». Все векселя были составлены в Петербурге сроком на четыре месяца каждый. На следующий год аналогичный вексель на 57 руб. составил петербургский купец С. Петров, а в 1773 г. подпоручик Е. М. Старошершавин составил вексель на того же М. Л. Ревякина на сумму 27 руб. 50 коп. с указанием: «а я от него на толикую сумму получил наржаной муки».[118] Петербургский купец С. Галактионов, выдавший в 1772 г. бежечанину И. И. Ревякину вексель на 1125 руб., уточнял: «толикое число от прикащика ево, Тимофея Жукова, товаром получил».[119] Бежечанин В. А. Дедюхин, выдавший в 1774 г. все тому же М. Л. Ревякину вексель на 6 руб., напротив обязался «за оные деньги становить масла коровьева четыре пуда».[120] Аналогично и бежечанин И. Пономарев в счет векселя на 15 руб. обязался заимодавцу В. Н. Неворотину «поставить ветоши семдесят девять пуд, ценою за каждой по девятнатцать копеек».[121] Пятьдесят пудов ветоши на 10 руб. обязался поставить бежечанину И. Н. Сорокинскому его земляк Ф. Д. Ососков.[122] Не совсем обычный характер носит вшитая в книгу протеста векселей датированная 1770 г. расписка дворянина Ф. И. Мышенкова, который составил ее «по повелению матери своей Стефаниды Андреевны Мышенковой» и согласно которой он должен был уплатить бежечанину И. А. Омешатову 16 руб. деньгами, «да хлебом ржи четверть, ячмень четверть, овса три четверти».
Однако очевидно, что вексели использовались не только для расчета за торговые операции, но и при оформлении денежных займов. Так, бежечанин П. М. Скорняков в 1768 г. в векселе на имя М. Л. Ревякина на 144 руб. 43 коп. уточнял: «толькие число я получил от него в разныя времена деньгами». По своему уникальным является вексель, составленный бежецким помещиком подпоручиком Прокофием Ивановичем Фоминым, которому М. Л. Ревякин одолжил в 1770 г. 550 руб. Подпоручик сообщал: эти деньги «занял я на покупку в бежецком магистрате сельца Печкова со крестьяны».[123]Еще более крупную сумму – 800 руб. – одолжил в 1755 г. у М. Д. Демина отставной поручик И. С. Коренев, находившийся в бежецком Николаевском Антоновом монастыре «на указном пропитании». Трудно сказать, внушал ли отставной офицер, несмотря на свой незавидный социальный статус, достаточное доверие, то есть, иначе говоря, обладал ли он соответствующей репутацией, или бежечанин просто проявил легкомыслие (в последнее, впрочем, верится с трудом в виду размеров займа), но очевидно, что вовремя (срок уплаты по векселю составлял пять месяцев) долг возвращен не был.
В тексте векселей изредка встречаются и уточнения иного рода. Так, к примеру, купцы Рыбной слободы М. А. Теменев и П. В. Ильинский в векселе 1775 г. на 400 руб., выданном ими бежечанину А. И. Ревякину, поясняли: «которые переслать нам ис Камор-канторы указом или векселем».[124]
В отдельных случаях на определенные предположения о целях займов наводят еще некоторые особенности векселей. В частности, в нашей базе есть несколько векселей, в которых заимодавцами выступают большие группы людей, а вексель при этом составлен на относительно незначительные суммы. Так, в 1714 г. десять бежечан одолжили сроком на один месяц 10 руб. у своего земляка И. Л. Чмутина. Можно было бы предположить, что деньги понадобились веселой компании на то, чтобы хорошо провести время в местном кабаке, но в 1749 г. уже 23 бежецких купца составили вексель на 203 руб. сроком на семь месяцев заимодавцу И. Н. Ревякину. Причем, в последнем случае в качестве заемщиков фигурируют люди достаточно состоятельные, которые в книгах протеста векселей не раз упоминаются в качестве заимодавцев. Вполне возможно, деньги пошли на уплату подушной подати или какие-то иные мирские нужды.
Аналогично, видимо, следует трактовать и случай 1759 г., когда на имя заимодавца А. И. Буркова был составлен вексель на 20 руб. сроком на восемь месяцев от имени 29 дворцовых крестьян разных деревень. Характерно, что открывают этот список староста дворцовой волости Тихон Егоров и сотский Дементий Ипатов, а уж затем перечисляются обычные крестьяне, на каждого из которых приходится около 69 коп. долга, то есть сумма, близкая к размеру подушной подати.[125] Стоит при этом заметить, что выбор заимодавца был не случаен, поскольку Бурков был самым активным из всех бежечан участником сделок с крестьянами, опротестовав в общей сложности 25 выданных ими векселей. Если предположение относительно целей составления данного векселя верно, то тем самым обнаруживается интересный механизм взаимодействия между крестьянами и горожанами XVIII в.
Сведения о характере использования векселей можно почерпнуть и из иных документов фонда городового магистрата. Так, в одном из дел 1767 г. имеется следующий указ: «Указ ЕИВ из Бежецкаго магистрата бежецкой соляной продажи зборщиком. Сего февраля 15 дня во оном магистрате бежецкой купец Иван Иванов сын Ревякин объявил выплаченной и надписанной в Главной соляной конторе на заплаченные во оной конторе комиссионером ево Василием Кожевниковым, купцом углицким, в 200 рублях вексель, которые деньги прежде на тот вексель получил он Ревякин в Бежецку из соляного збору. Того ради по указу ЕИВ в Бежецком магистрате определено: с означеннаго выплаченнаго векселя, оставя в магистрате за фундаментом точную копию (и оставлена), а подлинной для щету в документ отдать бежецкой соляной продажи зборщиком при указе…».[126] В этом же деле имеется еще несколько подобных указов, в том числе один, касающийся уже упоминавшегося кашинца В. О. Сутугина, на сумму в 2000 руб. В том же деле имеется образец векселя, составленного с подобной целью:
«В Бежецке 20 дня февраля 1767 году. Вексель на 100 рублев. В срок вексельнаго права, щитая от Бежецка до Москвы на пересылку сего векселя в пятнатцать дней, а по объявлении в силе Прави-тельствующаго Сената февраля 26 дня 1762 году указу в шесть недель заплатить по сему моему первому векселю в Москве в Главную соляную кантору медною манетою сто рублев, которые деньги здесь я получил из Бежецкаго магистрата из соляного збору и в росходную книгу записаны означенного ж числа под № 3. Михайло Титов сын Завьялов, купец бежецкой. Племяннику моему Козме Иванову сыну Репину, купцу бежецкому, обретающемуся в Москве».[127]
Приведенные документы свидетельствуют о том, что бежецкие купцы использовали векселя не только для взаимных расчетов со своими контрагентами, но и с теми целями, ради которых государство собственно и создавало этот финансовый инструмент.
2.9. Вексельные операции как промысел
Выше были рассмотрены различные социальные категории, представители которых фигурируют в базе данных, составленной на основе книг протеста векселей, хранящихся в фонде Бежецкого городового магистрата. Однако основными участниками зафиксированных в них вексельных сделок, были, прежде всего, жители самого Бежецка, горожане – те, кого до начала 1770-х гг. официально именовали купцами.[128] При этом имена многих из них встречаются довольно часто. Можно предположить, что именно эти бежечане наиболее активно занимались торгово-финансовой деятельностью.
На основе анализа фигурирующих в их векселях денежных сумм можно попытаться составить некоторое представление об объемах этой деятельности, а на основе анализа состава их контрагентов, а также привлекая некоторые другие источники – о ее характере, тем самым продемонстрировав еще одну информационную возможность книг протеста векселей.[129]
Одно из таких часто встречающихся имен – бежечанина Андрея Андреевича Загадашникова. Всего в книгах протеста векселей зафиксировано 52 векселя, составленные с его участием за период 1746–1771 гг. Такая хозяйственная активность заставляет приглядеться к нему повнимательнее.
В ревизских сказках третьей ревизии 1763 г. Загадашников был записан вдовым 38-летним отцом пятилетнего сына Семена. Соответственно, в 1746 г., когда на его имя был выписан первый, впоследствии опротестованный им вексель, Загадашникову было 18–19 лет. Бежецким купцом он числился и уже во время второй ревизии.[130] Однако в переписной книге 1722 г. и ведомости 1725 г. фамилии Загадашникова нет. Из этого следует, что он записался в бежецкое купечество между 1725 и 1747 гг., вероятно, женившись на дочери бежечанина, причем в достаточно юном возрасте. Во всяком случае, в 1752 г. он был уже женат, поскольку известно, что во время ссоры с одним из его должников тот обругал и Андрея, и его жену.[131] В моей книге 2006 г. упоминается относящийся к 1770 г. эпизод, когда с Загадашникова, как с записавшегося в купечество бывшего крестьянина, платившего в магистрат только сорокоалтынную подать, потребовали уплаты подушины за период со второй половины 1764 г., то есть как раз после третьей ревизии. Однако Загадашников утверждал, что он по-прежнему является одним из 139 экономических крестьян Подгорной Макарьевой слободы, где и платит подушину.[132]
В документах магистрата, в том числе в книгах протеста векселей, действительно встречаются имена четырех братьев Загадашникова – Ивана, Матвея, Гура и Конона, остававшихся жителями (как правило, именно «жителями», а не крестьянами они себя и называли) Подгорной Макарьевой слободы, причем, как будет ясно далее, братья вели совместную хозяйственную деятельность, хотя руководил ею в силу своего положения именно Андрей. Судя по всему, братья Загадашниковы были в Бежецке людьми достаточно известными, тесно общавшимися с его жителями. Так, Матвей, Иван и Гур известны как участники нескольких бытовых конфликтов; в 1760 г. Гур Загадашников упоминается, как целовальник, а в 1771 г. в тюрьму за долги бывшему бургомистру А. И. Дедюхину угодил Матвей Загадашников.[133]
Из 52 векселей с именем А. А. Загадашникова, попавших в нашу базу данных, лишь в 11 случаях он выступает в качестве заемщика, а во всех остальных случаях в качестве заимодавца. При этом абсолютное большинство векселей выписывалось на незначительные суммы в несколько рублей. Исключение составляет вексель 1753 г., выданный А. А. Загадашниковым А. И. Дедюхину на 803 руб. 26 коп. сроком на 10 месяцев. Размер суммы ясно указывает на то, что это была плата за определенный товар. Вторая по значимости сумма в нашей базе – 120 руб. Вексель на эту сумму сроком на четыре месяца был выдан в 1768 г. Загадашниковым на имя вдовы умершего Бежецкого священника Якима Павлова и, вполне возможно, что эти деньги были одолжены ему наличными. Если не считать этих двух векселей, то средняя сумма заключавшихся Загадашниковым вексельных сделок составляет 13,7 руб. Среди мест их заключения, помимо Бежецка, фигурируют Москва, Санкт-Петербург, Кашин,
Вышний Волочок и село Валдай. Среди контрагентов Загадашникова – 13 помещичьих и монастырских крестьян, купцы, церковники, один канцелярист и два дворянина, причем оба – кашинские помещики, очевидно покупавшие у него в Кашине какие-то товары.
Некоторую дополнительную информацию о хозяйственной деятельности Загадашникова и, в частности, о том, чем именно он торговал, можно почерпнуть из бежецких книг записи кредитных писем, т. е. фактически доверенностей, выдававшихся бежецкими купцами своим партнерам и работникам на ведение торговых операций. Абсолютное большинство подобных документов содержат поручение доставить определенный товар в Санкт-Петербург и там продать, либо обменять. Имя А. А. Загадашникова впервые встречается в книге 1748 г., когда он поручил своему «комиссионеру», кашинскому купцу И. С. Охотину отвезти в Петербург «три бочки щетин, да малинькой бочонок щетин же чищеных, весом налицо семьдесят один пуд».[134] В 1749 г. в качестве комиссионера значится уже брат Андрея Иван, которому доверялось отвезти в Петербург «девять бочек сала топленого весом двести одинатцать пуд дватцать фунтов, пять бочек щетин чищеных весом девяносто два пуда, три тюка холстов хрящевых, четыреста восемдесят концов, мерою в них шесть тысячь пятьсот аршин, льняных разных двести шестьдесят концов мерою в три тысячи восемсот аршин».[135] Аналогичный ассортимент товаров («девять бочек сала топленого весом двести дватцать пять пуд, четыре бочки щетин чищеных весом восемдесят пуд, три тыка холстов – двести концов льняных ровных мерою две тысячи восемсот дватцать аршин, четыреста девяносто концов хрящевых мерою шесть тысяч шестьсот аршин») и с тем же Иваном отправился в Петербург и на следующий год.[136] В последующие годы характер и объемы предпринимательской деятельности А. А. Загадашникова явно возросли: за 1759 г. имеются сведения о том, что он взял на откуп табачную продажу в Устюжне-Железопольской и посылал брата Конона покупать табак в Петербурге.[137]
В той же книге записи кредитных писем 1759 г. имеется касающийся Загадашникова поистине уникальный документ, определенным образом характеризующий интересующего нас человека, но, по своему значению, далеко выходящий за рамки проблематики данной работы. Его имеет смысл привести целиком:
«Города Бежецкаго Верха купцы, а церкви Николая Чудотворца прихожаня нижеподписавшияся дали сие верющее письмо бежецкому купцу оной церкви прихожанину ж Андрею Андрееву сыну Загадашникову в том, что ему Святейшаго правительствующего Синода члену великому ж господину преосвященному Димитрию, архиепископу Великоновгородскому и Великолуцкому учиненное от нас о увольнении отлучнаго указом Его Преосвященства города Бежецка от помянутой нашей приходской церкви Николая Чудотворца отца нашего духовного священника Иоанна Романова ко оной церкви по прежнему прошение Его Преосвященству подать и по нем ходатайство и старание иметь, в чем мы ему, Загадашникову, верим и что учинит спорить и прекословить не будем. Марта… дня 1759 году. К тому верющему письму прихожаня руки приложили: Иван Ревякин, Лука Ревякин, Яков Бурков, Матфей Демин, Иван Дехтярев, Сергей Ревякин, Егор Брудастов, Алексей Тыранов и вместо Федора Буркова Петра Первухина Иван Рогозин, Антон Фомин Лесников и вместо Ивана Иванова Демина Петр Лесников, Егор Тыранов, Андрей Винокуров, вместо Антона Самохвалова Петр Лесников, Николай Сергеев Тыранов, Иван Михайлов Ревякин».[138]
Приведенный документ несомненно свидетельствует о доверии и определенном авторитете, которыми пользовался Загадашников у бежечан, решивших возложить на него столь ответственную и необычную миссию, однако к концу 1760-х гг. дела его, по-видимому, пришли в упадок. В 1770 г. с него пыталась взыскать тот самый долг в 120 руб. попадья Анна Ивановна, от имени которой действовал ее сын дьякон Иван Якимов. Должник объявил, что уже заплатил 20 руб., осталось уплатить еще 100 руб., но денег у него нет, хотя есть двор и лавка. Обычно в таких случаях имущество описывалось и выставлялось на торги, но Загадашников на это не согласился, и за это его неделю держали под караулом. Однако и это не помогло: Андрей Андреевич продолжал упрямиться, хотя и заплатил еще 10 руб. Тогда оценка имущества Загадашникова была проведена без его согласия, и оно было выставлено на торги, но, как часто бывало в подобных ситуациях, на него сразу же объявились и другие претенденты. Так, бежецкий купец М. Л. Ревякин объявил, что Загадашников должен был ему 5 руб. по векселю еще 1754 г., а И. В. Шишин представил опротестованный вексель на 10 руб. крестьянина Анкудинова, выданный в 1765 г., по которому Загадашников был поручителем. Далее из соответствующего дела следует, что в конце 1771 г. Андрей Андреевич умер и его сын Семен (оставшийся, таким образом, сиротой в 13–14 лет) в уплату Ревякину готов был отдать лавку отца.[139]
Гораздо более масштабной была деятельность уже не раз упоминавшегося бежецкого купца Михаила Лукича Ревякина – представителя одной из коренных и наиболее состоятельных бежецких семей, занимавших в городе заметное положение.[140] Дед Михаила, Савва Яковлевич, согласно ведомости 1725 г., торговал «юфтью, салом, холстами и сыреными товары» с годовым оборотом в 200 руб.,[141] отец – Лука Саввич в начале 1750-х гг. был бежецким бургомистром, и его невестка, вдова покойного младшего брата Василия безуспешно пыталась отсудить у него довольно солидную сумму денег – 2629 руб.[142]
В общей сложности в нашей базе 121 вексель с именем Михаила Ревякина за период 1749–1775 гг., причем лишь в одном из них он фигурирует в качестве заемщика: все остальные 120 векселей были выписаны на его имя. Примечательно, что свою хозяйственную деятельность он начал в весьма юном возрасте. В ревизских сказках второй ревизии 1747 г. значилось, что ему 12 лет. Впрочем, здесь возможна ошибка примерно в два года, поскольку по данным третьей ревизии он значится 30 лет от роду, хотя между ревизиями прошло не 18, а 16 лет.[143]
Среди контрагентов Ревякина – представители всех социальных категорий, о которых шла речь выше. Подавляющее большинство сделок было заключено им в Бежецке, но встречаются также векселя, выданные в Петербурге, Москве, Тихвине и Угличе. Что касается объема сделок, то они также отличаются разнообразием – от нескольких рублей до нескольких сот, причем можно предположить, что в ряде случаев, когда фигурируют крупные целые суммы, речь идет о денежных займах. Так, к примеру, вексель на 517 руб. 50 коп., выданный Ревякину в 1751 г. купцом С. С. Тырановым, скорее всего, был платой за определенные товары, а вот вексель 1755 г. на 400 руб., выданный угличской помещицей вдовой майоршей В. В. Соколеновой вероятнее был связан с денежным займом. Аналогичным, по-видимому, был и характер векселя на 200 руб. подпоручика И. Ф. Батурина и на 40 руб. дворянина С. Е. Саванчеева (оба 1761 г.), вдовы канцеляриста Сыскного приказа Т. Н. Молчановой на 200 руб. (1763 г.), новгородского помещика подпоручика И. А. Восленова на 80 руб. (1769 г.), кашинской помещицы вдовы капитанши А. К. Берсеневой на 600 руб. (1770 г.), отставного полковника И. И. Ушакова на 150 руб. (1772 г.), дворянина Т. А. Веселаго на 120 руб. (1772 г.) и подпоручика Д. П. Савелова на 100 руб. (1775 г.). Данное предположение косвенно подтверждается тем, что именно у М. Л. Ревякина одолжил 550 руб. на покупку «сельца» и упоминавшийся выше помещик П. И. Фомин. Помимо названных в нашей базе имеется и еще ряд векселей на имя М. Л. Ревякина, выданных ему дворянами на более мелкие суммы в 20–50 руб., что позволяет сделать вывод о том, что денежные ссуды представителям высшего сословия были одним его постоянных промыслов. Однако очевидно, что этим его хозяйственная деятельность не ограничивалась.
Именно от М. Л. Ревякина подпоручик Старошершавин получил «наржаной муки» на 27 руб. 50 коп. Согласно книгам записи кредитных писем, в 1751 г. Ревякин поручил своему комиссионеру ярославскому купцу И. К. Кабычеву отвезти к Санкт-Петербургскому порту «пятьсот восемдесят кож яловичных».[144] На следующий год в качестве комиссионера Ревякина с грузом, который состоял из «триста девяносто концов холстов льняных ровных – пять тысяч триста аршин, две тысячи семсот шесть концов холстов хрящевых – три тысячи восемсот дватцать аршин, девять бочек сала топленого – двести тритцать девять пуд» в Петербург отправился бежецкий купец Я. И. Первухин. В том же году И. И. Первухин повез в Петербург «холста льняного ровного и хрящеватого – шесдесят тысяч аршин», причем ему было велено продать товар либо за границу, либо в армию.[145] В 1754 г. Ревякин отправил в столицу своего работника В. И. Ермакова, сопровождавшего груз, состоявший из «семсот семдесят семь четвертей хлеба, круп овсяных и ячных, сто сорок два куля муки ржаной, восемнатцать кулей солода ржаного мелкого».[146] В книге записи кредитных писем 1756 г. Ермаков уже назван «прикащиком», причем уточняется, что он – крестьянский сын из монастырского села. На сей раз он вез в Петербург «тысячю триста дватцать семь кулей муки ржаной, девятьсот семдесят кулей овса». При этом свои услуги он предоставлял не только Ревякину: купец С. Г. Бурков поручал ему продать «хрящевой холст две тысячи девятьсот десять концов мерою тритцать девять тысяч четыреста пятьдесят аршин», что указывает на практику совместного найма купцами работников для осуществления торговых операций. Можно предположить, что уточнение социальной принадлежности Ермакова было необходимо, поскольку соответствующая запись делалась в официальном документе городового магистрата, однако, если бы имели дело с его самоидентификацией, она могла бы ограничиться лишь словом «приказчик».
Интересно, что в этой же книге имеется кредитное письмо 1756 г., выданное отцом М. Л. Ревякина Лукой Савичем своему комиссионеру кашинскому купцу Ивану Васильевичу Сутугину (брату его свата) с поручением взять подряд на поставку в петербургские-магазины «муки ржаной тысячю кулей, круп овсяных и житных сто четвертей».[147] В предыдущие годы в качестве комиссионера Л. С. Ревякина фигурирует его младший сын Яков, брат Михаила – тот самый, кто в начале 1760-х гг. служил контролером в Петербурге. В ревизских сказках 1763 г. у его имени имеется помета: «выбыл в 757 году по увольнению ис канторы Главного магистрата в силу Правительствующаго Сената канторы 744 году указу по доношению Комерц коллегии Правительствующему Сенату в том 757-м году в Кронштатскую портовую таможню определению контролером».[148]К этому времени Яков, родившийся примерно в 1737 г., уже активно участвовал в хозяйственной деятельности. В 1748 г. отец поручал ему, одиннадцатилетнему, отвезти в Петербургский порт «имеющиеся в городу Бежецку сто семь пуд с половиною щетин чищеных, триста пуд сала топленого, пятьсот шездесят восемь концов холстов гладких мерою в тех семь тысячь семьсот осмнатцать аршин, три тысячи двести концов холстов хрещевых мерою в тех сорок три тысячи восемьсот девятнадцать аршин», а сам Яков просил своего комиссионера петербургского купца И. Е. Волкова взять выпись на таможне, чтобы привезти в Бежецк, купленные им, Яковом, в Санкт-Петербурге десять ящиков стекол.[149] В следующем году Волкову было поручено отправить из Петербурга в Казань «три оксфорта ренского красного, облонского три бочки, ягот изюму две бочки, ягот черносливу два ящика, ягот же винных».[150] Можно предположить, что переход Якова на государственную службу, представляющий один из примеров социальной мобильности, способствовал успеху торговой деятельности семьи и повышению уровня ее благосостояния.
Приведенные данные также свидетельствуют о том, что, принимая активное участие в торговой деятельности, члены семьи Ревякиных не специализировались на каких-то определенных видах товаров, что в принципе, видимо, характерно для русского купечества этого времени.
Обратимся теперь к нашедшим отражение в книгах протеста векселей следам хозяйственной деятельности Сергея Васильевича Ревякина, прославившегося своим хулиганским поведением на улицах Бежецка. Всего в нашей базе 19 векселей, составленных с его участием за период с 1753 (в это время ему было примерно 14 лет) по 1774 гг., то есть значительно меньше, чем его двоюродного брата Михаила, что косвенно указывает на то, что сколько-нибудь значительной торгово-предпринимательской деятельностью Сергей не занимался. Фигурирующие в этих векселях денежные суммы невелики – от 1 до 60 руб. При этом лишь в пяти случаях Сергей был составителем векселей, то есть заемщиком, а во всех остальных случаях – заимодавцем. Вместе с тем, обращает на себя внимание, что первые восемь векселей (1753–1761 гг.) – это векселя, выданные Ревякину на суммы от 2 до 55 руб., причем по пяти из них заемщиками были крестьяне, по двум – канцеляристы и только по одному (на 55 руб.) – помещица. Однако два следующих векселя 1762 г. – это, очевидно, денежные займы, сделанные Ревякиным совместно с матерью Марфой Михайловной на общую сумму 85 руб. В 1763 г. Ревякин одалживает 10 руб. пономарю Федору Романову, а в 1764 г. сам занимает по двум векселям 60 руб. у своего родственника И. И. Ревякина. Начиная с 1766 г. он лишь один раз занимает 10 руб. у А. И. Дедюхина, а сам вновь ссужает деньгами разных людей, однако значащиеся в выданных ему векселях суммы значительно ниже, чем на первом этапе. Это неудивительно, имея в виду, что криминальная деятельность Сергея пришлась как раз на 1760-е гг.
В некотором смысле ключом к этим данным может служить явочная челобитная, поданная на Сергея Ревякина в 1767 г. канцеляристом С. А. Поповым, в которой тот утверждал, что Ревякин «ничем не торгует… и пробавляется по большей части картежною игрою…».[151] Действительно, денежные суммы, фигурирующие в выданных ему векселях, вполне могли быть карточными долгами.
Еще одна фамилия, часто встречающаяся в книгах протеста векселей, – это фамилия Самохваловых. В моей книге 2006 г. члены этой семьи также фигурировали в качестве участников разнообразных криминальных историй. Напомню, что братья Владимир и Василий Самохваловы записались в бежецкое купечество во время первой ревизии 1722–1723 гг. Вновь обнаруженные документы позволяют уточнить, что они были «дьячковы дети» Бежецкой пятины Новгородского уезда.[152] Владимир Самохвалов имел сыновей Ефима, Терентия и Федора, а Василий – Андрея, Антона и Никифора (по уточненным данным, родился в 1724 г.). В 1730 г. Андрей Васильевич Самохвалов (согласно ведомости 1725 г., ему в это время было 17 лет) убил подростка Якова Тыранова и, приговоренный к смерти, бежал в неизвестном направлении. Его брат Никифор был в свою очередь убит в пьяной драке в 1756 г., а другого брата, Антона, участника многочисленных драк и грабежей в 1769 г. вместе с семьей решено было выслать в Сибирь. Сын Терентия Владимировича Самохвалова Илья в 1762–1763 гг. находился под следствием сразу по нескольким обвинениям, был наказан плетьми и отдан в рекруты. При этом список вещей, украденных в 1751 г. у Никифора Самохвалова и его жены показывает их как людей далеко не бедных.[153]
Всего в базе данных зафиксировано 33 векселя с участием членов семьи Самохваловых. Первый из них относится к 1749 г. Это тот самый вексель на 203 руб., который был выдан группой бежечан, среди которых был и Никифор Самохвалов, И. Н. Ревякину. Далее следуют семь векселей 1749–1755 гг., из которых один выписан на имя Антона, а остальные – на имя Никифора. Один из этих векселей выдан Никифору в Петербурге тамошним купцом И. И. Мурзиным на 169 руб. 53 коп. сроком на три месяца. Суммы остальных векселей находятся в диапазоне от 8 руб. 50 коп. до 30 руб. Из этих шести оставшихся векселей один выдан помещичьим крестьянином, а остальные – бежецкими купцами.
Начиная с 1756 г. в базе данных появляется имя вдовы Никифора, которая, по-видимому, сразу после смерти мужа опротестовала два векселя – на 11 руб. 20 коп. и 22 руб. 20 коп. После этого ее имя исчезает на десять лет и вновь появляется в 1766 г., когда она предъявила к опротестованию вексель на 5 руб., выданный ей братом мужа Антоном. Спустя еще семь лет она опротестовала вексель на 10 руб. 30 коп., выданный одним из бежецких купцов, что может рассматриваться как косвенное свидетельство того, что она занималась какой-то мелкой торговлей.
Имя Антона Самохвалова встречается в базе данных еще пять раз: два раза в качестве заимодавца и три раза в качестве заемщика. При этом последний зафиксированный случай относится к 1773 г., что заставляет усомниться в том, что решение городского мира о высылке его с семьей в Сибирь было исполнено.
К 1762 г. относится вексель на 4 руб., выданный Ильей Терентьевичем Самохваловым вышеупомянутому городскому хулигану С. В. Ревякину, вероятно, его партнеру по карточным играм.[154] Начиная с 1765 г. в базе данных появляется имя брата Ильи Петра Терентьевича, на чье имя в течение последующих десяти лет было выдано тринадцать векселей на суммы от 8 до 108 руб. При этом контрагентами Петра были исключительно его земляки, и все сделки были заключены в самом Бежецке. Судя по тому, что имя Петра не встречается в разного рода конфликтных и криминальных делах, этот представитель семьи Самохваловых отличался благонравным образом жизни. Один из векселей был выдан в 1771 г. на имя Ильи Михайловича Самохвалова, установить родство которого с остальными членами этой фамилии не представляется возможным.
В качестве еще одного примера рассмотрим уже упоминавшуюся династию мелких канцелярских служащих Воиновых. Всего в базе данных 34 векселя с участием Кузьмы Воинова, его сыновей Александра и Петра, их матери Екатерины Григорьевны и жены Александра Анны Ивановны. При этом только в трех случаях Воиновы являлись заемщиками. Что касается их контрагентов, то это были преимущественно купцы и дворяне. Лишь один вексель 1759 г. на 100 руб., выданный группой монастырских крестьян купцу И. А. Дегтяреву, был затем переведен на Александра Воинова. На его брата Петра был переведен вексель 1766 г. на сумму 7 руб. 50 коп., выданный солдатом Бежецкой воеводской канцелярии П. С. Корешковым купцу А. П. Попову. Помимо этого, в базе данных имеется еще несколько векселей, в которых Воиновы фигурируют в качестве тех, на кого переводились векселя и кто, соответственно, их опротестовывал и взыскивал долги с должников. Так, купец В. Ф. Шишин перевел на П. К. Воинова вексель на 350 руб., выданный ему помещиком П. М. Полуцким, В. А. Дегтярев – вексель секунд-майора Ф. Колюбакина на 18 руб., И. Л. Попов – вексель поручика А. П. Корякина на 50 руб., О. Ф. Шишин – вексель помещика А. И. Максакова на 120 руб.; И. Дегтярев перевел на А. К. Воинова вексель отставного подпоручика И. С. Путятина на 30 руб. Судя по всему, подобная процедура была довольно обычной и очевидно, у канцелярских служащих, в особенности работавших в воеводской канцелярии, было больше возможностей взыскивать долги с дворян, чем у простых купцов. Также обращает на себя внимание, что, за исключением пяти векселей, большинство сумм, значащихся в векселях с участием Воиновых, – это целые суммы в рублях без копеек, что косвенно указывает на то, что за ними, скорее всего, стоят денежные займы, а торговлей представители этой семьи не занимались.
Число подобных примеров можно было бы умножить, однако представляется достаточно очевидным, что книги протеста векселей в сочетании с иными источниками дают возможность отчасти реконструировать хозяйственную деятельность как отдельных людей, так и целых семейных кланов, а также дополнить сведения по истории городских семей.
2.10. Взыскание вексельных долгов
Значительное количество опротестованных векселей уже само по себе указывает на то, что использование этой формы денежных расчетов было делом довольно рискованным, а возмещение заимодавцам полагающихся им средств было далеко не гарантировано. Подчас это требовало немалых усилий, а сама процедура растягивалась на многие годы.
Согласно Уставу вексельному, нотариус, или иное должностное лицо, оформившее протест векселя, должен был затем опросить предполагаемого должника о том, «повинен» ли он платить по опротестованному векселю. Примечательно при этом, что заемщик не вызывался для этого в присутствие, но чиновнику надлежало самому его разыскать. Полученный от заемщика ответ также фиксировался в книге протеста векселей и становился основанием для последующих процедур по взысканию долга. Бежецкие чиновники аккуратно выполняли это правило, что дает возможность реконструировать стандартные ответы заемщиков и их реакцию на требование уплаты долга.
Как уже отмечалось, в абсолютном большинстве случаев заемщики признавали свои долги и лишь единожды в бежецких книгах протеста векселей встретилась запись: «ответу никакова не дает».[155]Нередко заемщики считали необходимым уточнить, что часть означенной в векселе суммы ими уже выплачена. Так, к примеру, когда в 1750 г. вышеупомянутый Никифор Самохвалов опротестовал вексель на 10 руб., выданный ему бежечанином Т. П. Тырановым, заемщик отвечал, что 3 руб. из этой суммы уже уплатил, а остальные 7 руб. обещал уплатить позже. Интересно при этом, что вексель был выдан 16 марта 1750 г. сроком на месяц, а опротестован только 7 июня, то есть через более чем два с половиной месяца.[156]
Вообще нарушение сроков протеста векселей было, судя по всему, делом достаточно частым.[157] Причины этого могли быть самыми различными: и особенности личных отношений между участниками сделки, и хлопотность самой процедуры протеста. Последнее отчасти подтверждается тем, что, согласно записям в книгах протеста векселей, заимодавцы, явившись в магистрат, нередко опротестовывали сразу несколько векселей, сроки которых истекали, естественно, не в один и тот же день. Внесению протеста в срок могло помешать также отсутствие заимодавца в городе или исполнение им своих служебных обязанностей. Так, к примеру, в 1738 г. бежечанин П. С. Попов подал в Бежецкий магистрат челобитную, согласно которой еще в 1726 г. Е. Т. Тыранов занял у его отца по заемному письму 46 руб. сроком на год, однако, писал он, «мне за отлучками от дому своего по выборам градцких людей и отправления Вашего Императорскаго Величества дел по Бежецкой ратуше и таможне и за прочими градскими нуждами на него Евстрата, також и на жену и на показанного сына ево Алексея Вашему Императорскому Величеству бить челом не допустило».[158]
Приведенный пример, впрочем, можно счесть не вполне корректным, поскольку речь в нем идет не о векселе, а о заемном письме. В целом же можно констатировать стремление опротестовывать имевшиеся на руках векселя в срок, в том числе, как было показано выше, независимо от того, где находился в этот момент заимодавец. О значении, которое придавалось самой процедуре протеста, говорит и еще одно обстоятельство: нередко в ответ на предъявление служащим магистрата опротестованного векселя заемщики не только признавали себя «повинными» платить по нему, но и сопровождали это признание подробностями взаиморасчетов со своим контрагентом. Так, например, в 1750 г. И. И. Омешатов в ответ на предъявление ему векселя на 4 руб. на имя Е. Я. Брудастова объявил, что у них с заимодавцем торговые счеты и, если, когда они «сосчитают», он останется должен, то заплатит.[159] Подобные объяснения фиксировались в книгах протеста векселей и, поскольку не оспаривались заимодавцами, по-видимому, соответствовали действительности. Иными словами, последние считали необходимым на всякий случай опротестовать просроченный вексель, не дожидаясь окончательных взаиморасчетов с заемщиками.
Документы Бежецкого городового магистрата свидетельствуют о том, что в большинстве случаев, когда речь шла о протесте, поданном одним из своих земляков, служащие смотрели на то, что протест подан с нарушением положенных сроков, сквозь пальцы. В других случаях это обстоятельство, напротив, могло быть использовано для защиты своего от притязаний со стороны. Так, когда в 1753 г. служитель помещика А. Т. Тютчева Афанасий Кривопалов попытался взыскать с бежечанина Матвея Завьялова 112 руб. по векселю 1747 г., в магистрате навели справки и, не обнаружив протест 1748 г. (вексель был выдан на один год), постановили, что, поскольку, согласно Главе 33 Устава вексельного, опротестовывать вексель полагалось в определенный срок, а если срок был пропущен, заявления принимать не полагалось, «означенной вексель, учиня надпись, что по справке в опротестовании не оказалось и, списав точную под дело копию, возвратить показанному Кривопалову с распискою».[160]
Весьма распространенной была просьба признавших долг заемщиков о «сроке», «обож[д]ании», или «терпении», причем, судя по всему, отсрочка в таких случаях, как правило, предоставлялась и нередко долг действительно выплачивался. Так, в 1753 г. М. Е. Репин опротестовал вексель на 48 руб., выданный Ф. Е. Павловым
А. И. Дедюхину и переведенный на Репина. Заемщик отвечал, что уже уплатил Дедюхину и его жене 35 руб., а «об остальном просил обож[д]ания» и через несколько дней действительно с долгом окончательно расплатился.[161] Однако так бывало не всегда. Когда в декабре того же 1753 г. М. Д. Демин попытался взыскать 14 руб. с братьев Лариона, Петра и Ивана Телегиных, те также сперва попросили «обож[д]ания», но уже через три дня объявили, что платить им нечем.
Очевидно, что просьба об отсрочке вовсе не гарантировала уплаты долга, могла быть использована для затягивания дела, а то и вовсе его заматывания. Так, в 1741 г. А. Е. Тыранов выдал вексель на 100 руб. своему сородичу И. Ф. Тыранову. В 1742 г. заимодавец вексель опротестовал, но заемщик попросил «сроку». Спустя четыре года (!), в 1746 г., по-видимому отчаявшийся получить свои деньги И. Ф. Тыранов перевел вексель на боцманмата Луку Ревякина и тот вновь обратился в магистрат, который, в свою очередь, постановил выставить имущество должника на торги. Поскольку «охочих людей никого не явилось», решено было отдать имуществу Ревякину. Однако то ли последний на это не согласился, то ли решение не было исполнено, но еще через четыре года боцманмат пожаловался на бездействие бежецких властей в Московский магистрат, который послал в Бежецк соответствующий указ, но и тогда дело с места не сдвинулось, и в 1755 г. (через 14 лет после составления векселя!) Ревякин вновь бил челом о взыскании долга. Можно предположить, что, поскольку в последней челобитной боцманмата заемщик – Алексей Евстратович Тыранов – назван санкт-петербургским купцом, то, если это не ошибка, его подсудность столичному магистрату могла быть причиной бессилия бежецких чиновников.[162] Впрочем, вполне вероятно, он был человеком с «двойным гражданством», поскольку в ревизских сказках 1763 г. А. Е. Тыранов с женой и тремя сыновьями благополучно присутствует и, значит, он по крайней мере владел в Бежецке двором.[163]
В иных случаях, в особенности, когда кредитор проявлял настойчивость, служащие Бежецкого магистрата бывали более расторопны. Так, в 1767 г. Ф. А. Шишин попросил отсрочки платежа по векселю на 39 руб. до августа того же года. В феврале 1768 г. магистрат констатировал, что деньги не заплачены. Шишин же заявил, что в сентябре минувшего года уплатил своему кредитору П. С. Стрельникову 10 руб., а остальные деньги платить «повинен».[164]
Вполне очевидно, что признание долга могло быть получено от заемщика лишь в том случае, если в момент опротестования векселя он находился в Бежецке и мог быть опрошен. Однако так бывало далеко не всегда. Нередко опротестовавшие вексель заимодавцы, чьим контрагентом был не житель Бежецка, сразу же сообщали, что его в городе в данный момент нет. Если же заемщиком был бежечанин, служащий магистрата обязан был исполнить процедуру, предусмотренную Уставом вексельным, то есть отправиться к нему домой и опросить. Но и в этом случае не было, конечно, никакой гарантии, что он его застанет. Так, к примеру, в 53 из 83 зафиксированных в книге протеста векселей 1755 г. случаев заемщиков в Бежецке не оказалось.[165]
Об отсутствии бежечан в городе служащий магистрата, как правило, узнавал от их домашних. Примечательно при этом, что нередко они сообщали и о том, где именно находится заемщик. Например, в 1740 г. было опротестовано несколько векселей, выданных бежечанином Иваном Андреевичем Петуховым. В марте, сентябре и октябре его жена Наталья Игнатьевна отвечала рассылыцику магистрата, что мужа в доме нет. Наконец в декабре отец Петухова Андрей Андреевич уточнил, что сын «отлучился для торгу в Москву».[166]Там же и с теми же целями находился, по словам его отца, в 1741 г. Иван Сергеевич Тыранов.[167] В том же году Наталья Семеновна Репина сообщила, что ее муж Федор Дорофеевич находится на ярмарке в с. Поречье.[168] «Для нужд своих в Москву» в начале 1749 г. отправился Михаил Ларионович Дегтярев, о чем сообщила его дочь «девка» Анна.[169] Однако через несколько месяцев, в декабре того же года, когда капитан Поликарп Васильевич Недовесков опротестовал вексель на 56 руб., выданный ему за год до этого тем же М. Л. Дегтяревым, десятский показал, что Дегтярев с женой Пелагеей Андреевой и дочерью Анною уже с июня этого года находились «в отлучке».[170]Можно предположить, что Дегтярев возвращался в Бежецк за своей семьей, но никто, видимо, не попытался взыскать с него долг, поскольку Устав вексельный не предусматривал, повторные розыски заемщика. В том же 1749 г. не было в Бежецке и Якова Елисеевича Репина, который, согласно утверждению его жены Авдотьи Васильевны, находился в Устюжне Железопольской.[171] Таким образом, этот элемент записей в книгах протеста векселей может быть использован и для изучения географической мобильности горожан XVIII в., причем, как в первом из приведенных примеров, подчас из них можно узнать и о продолжительности отсутствия горожанина в месте постоянного проживания.
Еще одна примечательная особенность этих записей связана с тем, что жены заемщиков и другие их родственники нередко обнаруживали неплохую осведомленность о финансовых делах своих близких, зачастую не только признавая долг, но даже уточняя, что часть его уже выплачена. Так, например, когда в 1749 г. Иван Петрович Вытчиков опротестовал вексель на 110 руб., выданный ему Иваном Ильичем и Ильей Прокофьевичем Тырановыми, то жена Ивана Марья Андреевна сообщила, что мужа в городе нет, но он уже уплатил в счет долга 40 руб. и просила «сроку» до его возвращения.[172]
Жена другого бежечанина – Ивана Андреевича Омешатова – не только признала долг мужа тверскому купцу Д. В. Борисову за покупку в 1728 г. «судовых снастей пеньковых на двадцать два рубли» (9 руб. 60 коп. он заплатил сразу), но и заплатила еще 5 руб., обязавшись позже выплатить и остаток долга. Примечательно при этом, что все это происходило десять лет спустя после совершения сделки.[173] Столь долгая семейная память об этой покупке свидетельствует, видимо, о ее значении в хозяйстве этой семьи.
Отсутствие заемщика, очевидно, могло надолго затянуть процедуру взыскания с него долга, а то и вовсе сделать ее невозможной. Судя по всему, здесь можно говорить о своего рода «пробеле» в законодательстве, поскольку в Уставе вексельном процедура дальнейшего поиска должника, как уже упоминалось, прописана не была. Конечно, если местонахождение заемщика было известно, магистрат мог вступить в продолжительную переписку с соответствующими учреждениями по месту его нахождения, однако шансов на то, что чиновники этих учреждений, забросив собственные дела, примутся за поиски скрывающегося от кредитора бежечанина, были не велики. Можно предположить, что происходило это лишь тогда, когда заимодавец проявлял изрядную настойчивость и обладал достаточным социальным капиталом.
Совсем иной оборот дело принимало, когда должник оказывался на месте, признавал долг и при этом объявлял, что заплатить ему нечем. В этом случае, как уже отмечалось, его имущество описывалось, оценивалось и выставлялось на торги. При этом магистрат обязан был «опубликовать» объявление о торгах, в которых могли принять участие все желающие. Понятно, что собственной типографии в Бежецке в это время еще не было, и издавать какие-либо документы типографским способом магистрат права не имел. По всей видимости, рукописное объявление вывешивалось в каком-то публичном месте, либо о назначенных торгах объявлялось устно. Сведения о том, как это происходило, имеются в присланной в магистрат в 1771 г. промемории Бежецкой воеводской канцелярии: «в Бежецку и по ярмонкам с выстановлением билетов троекратно публиковано».[174] После такой «публикации» желающие являлись в магистрат, объявляли свою цену, и имущество должника продавалось тому, кто предлагал больше.
Наиболее простым примером такой распродажи может служить дело Кузьмы Евстифьевича Архипова. 1 июля 1753 г. он выписал вексель на 40 руб. сроком на четыре месяца на имя Матвея Дмитриевича Демина. 11 декабря Демин вексель опротестовал. На следующий день заемщик объявил, что платить ему нечем. Имущество должника было описано и оценено в 30 руб. Бежечанин Д. Викулин предложил прибавить 3 руб., И. А. Дегтярев – еще 2, а
В. Винокуров – еще 5. Соответственно, имущество Архипова было продано за 40 руб., которые и были уплачены заимодавцу.[175] Аналогичным образом за сумму, равную сумме долга, было продано в 1754 г. имущество Аграфены Федоровны Сажиной, вдовы Филиппа Дмитриевича, который еще в 1745 г. занял 30 руб. у Степана Буркова. Имущество вдовы было оценено в 20 руб. В торгах приняли участие М. Л. Дегтярев, М. Д. Демин и М. Е. Репин. Первый предложил «надбавить» 4 руб., второй – 1 руб., а третий – 2. Тогда М. Д. Демин предложил еще 3 руб. и купил имущество.[176]
Впрочем, зачастую сумма, вырученная за продажу имущества, превышала сумму долга. Например, в 1744 г. по иску А. И. Дедюхина к Т. П. Тыранову о взыскании с последнего по просроченному векселю 110 руб. имущество заемщика, первоначально оцененное в 76 руб. 60 коп., было продано заимодавцу за 151 руб. 10 коп. Полученная таким образом выгода вовсе не обязательно досталась заемщику, поскольку при значительной просрочке платежа сумма долга с учетом процентов также вырастала весьма значительно. В данном случае, в особенности с учетом того, что о Дедюхине известно, как о человеке весьма состоятельном, старательно выбивавшем долги из своих должников и скупавшем по возможности их недвижимое имущество, очевидно, что в прибытке оказался именно он.
Несколько иначе сложились в 1752 г. отношения между уже известным нам М. Л. Ревякиным и Семеном Сергеевичем Тырановым, с которого он пытался взыскать по просроченному векселю 517 руб. 50 коп. Заемщик заявил, что уже заплатил заимодавцу 367 руб. 50 коп. и, таким образом, оставался должен 150 руб. Однако наличных денег у него не было, вследствие чего его имущество, включавшее «кафтан немецкой кофейного цвету, да камзол васильковой», серебряные украшения и несколько икон, были проданы на общую сумму 137 руб., которые и были переданы Ревякину. Последний при этом объявил, что требовать с заемщика проценты он не будет, а недостающие 13 руб. Тыранов, по-видимому, как-то все-таки раздобыл.[177] Однако, судя по всему, Тыранова это дело привело к полному разорению. Когда вскоре новоторжский купец И. О. Кисельников предъявил в бежецком магистрате опротестованный вексель на 125 руб. 50 коп., выданный ему Тырановым еще в 1751 г., заемщик заявил, что ни денег, ни имущества у него нет. Магистрат, тем не менее, направил пищика для описи, «где он, Тыранов, ныне жительство из найма в квартире имеет». Сведений о том, было ли обнаружено там какое-либо имущество, в деле, к сожалению, нет.[178] Однако оно продолжилось шесть лет спустя. За это время Кисельников перевел вексель на новоторжского же купца
С. И. Вишнякова, который предъявил его в Бежецкий магистрат в 1760 г. Лишившегося двора Тыранова в Бежецке уже не было, но его нашли неподалеку, в селе Спас на Холму и доставили в магистрат. В результате в деле появилась запись, согласно которой «чрез взятье ево, Семена Тыранова, сына Ивана на договорные годы во услужение (в чем от Бежецких крепостных дел и запись мною взята) по означенному векселю удовольствие получил сполна и более с него, Тыранова, по тому векселю впредь ничего требовать не должен и не буду, чего ради оной вексель с протестом и надписью к отдаче ему Тыранову выдал и во уверение под делом подписуюсь: новоторжской купец Степан Вешняков, подписуюсь своеручно».[179]
Последний пример косвенно дает представление о том, что происходило с человеком, когда все его имущество оказывалось распроданным. Скупые строки официального документа, конечно же, не передают при этом эмоций, которые, наверное, испытывал отец, вынужденный фактически продать за долги собственного сына. Стоит при этом заметить, что сам механизм попадания Ивана Тыранова в зависимость мало чем отличался от того, каким образом люди становились холопами в XVI и XVII вв. По-видимому, в официальных документах Иван отныне фигурировал как служитель или слуга, но каков был его реальный социальный статус, остается не вполне ясным.
Стоит добавить, что в случае с Семеном Тырановым положение, видимо, осложнялось тем, что в нелегкое положение попал и его отец, Сергей Прокофьевич, фигурировавший уже в споре с М. Л. Ревякиным в качестве поручителя сына. В 1754 г. А. И. Дедюхин начал против него дело о взыскании долга по векселю на 100 руб., выданному еще в 1746 г. на имя упоминавшегося выше А. Р. Резанцева, служителя помещицы М. Г. Ляпуновой. Последний перевел вексель на Дедюхина. За истекшие восемь лет долг вырос до 226 руб. 50 коп., но за проданные двор и огород удалось выручить лишь 140 руб.[180]
Использованная в деле Семена Тыранова форма расплаты за долги была отнюдь не уникальной. Так, к примеру, разорившийся купец В. Г. Неворотин был отдан для отработки долгов своему брату Федору,[181] а задолжавший по нескольким векселям Ф. А. Шишин дал расписку в том, что «обязуется он в том, что за недостающие по протестованным векселям разных просителям… поставить по себе верные поруки или у партикулярных людей не менее дватцати четырех рублев в год зарабатывать в неделю…».[182]
Однако далеко не все дела по взысканию долгов оканчивались для заимодавцев благополучно. Зачастую они затягивались на многие годы и принимали весьма запутанный характер, вовлекая в свою орбиту помимо заемщика и заимодавца немало других лиц. Рассмотрим несколько подобных дел.
5 февраля 1723 г. бежечанин Никифор Степанович Дегтярев бил челом на Степана Емельяновича Петухова в том, что тот еще в 1717 г. занял у него 15 руб., из которых отдал лишь 5. В марте того же года Дегтярев подал новую челобитную, в которой указал, что Петухов до сих пор не допрошен. Это возымело действие, заемщик был призван к ответу и сообщил, что «достальных де денег десяти Рублев ему, ответчику, платить кроме двора своего нечем». Магистрат постановил оценить движимое и недвижимое имущество и отдать истцу. Однако выполнено постановление, судя по всему не было. В декабре того же года Петухов был выбран целовальником к таможенным и кабацким сборам в Весьегонск на 1724 год. В феврале 1726 г. Дегтярев подал новую челобитную, в которой сообщал, что «товарищи» Петухова вернулись домой без него, а имущество должника и так было у него в закладе. Магистрат послал в Весьегонск на розыски Петухова своего служащего, но сведений о том, привело ли это к какому-либо результату, в архивном деле нет.[183]
В 1747 г. бежецкий купец Иван Ильич Тыранов опротестовал в магистрате вексель на 100 руб., переведенный на него петербургским купцом Матвеем Степановичем Кокушкиным и выданный последнему бежечанином Иваном Федоровичем Тырановым. Должник на допросе показал, что действительно должен был Кокушкину 100 руб., однако эти деньги, а также еще 30 руб., полученные им по поручению петербургского коллеги с монастырского крестьянина Михаила Воронина послал
Спустя несколько лет, в 1753 г., когда А. И. Дедюхин предъявил в магистрат четыре просроченных векселя на 88, 50, 127 и 112 руб., отделаться столь легко от кредитора Тыранову уже не удалось. Из дела выясняется, что вексель на 88 руб. был выписан еще в 1745 г. сроком на 1 месяц, был опротестован и тогда Тыранов объявил, что уже выплатил 50 руб., а на остальные просил «сроку». Вексель на 50 руб. он выписал в 1746 г. на имя И. П. Вытчикова, приказчика петербургского купца И. Яковлева. В том же году жена Вытчикова пыталась эти деньги от него получить, но Тыранов заявил, что выплатил 16 руб., а на остаток суммы также просил «сроку», после чего Вытчиков перевел вексель на Дедюхина. Между тем, в апреле 1747 г. Тыранов выписал еще один вексель на Дедюхина на сумму 127 руб. сроком на восемь месяцев. В январе 1748 г. эти деньги с него пытались взыскать, но не застали дома. Наконец, вексель на 112 руб. был выписан Тырановым на имя все того же Дедюхина вместе с М. Ф. Завьяловым в 1746 г. Попытка в 1747 г. получить долг провалилась, поскольку Завьялова в городе не было, а Тыранов, как и прежде, просил «сроку». В марте 1753 г., то есть через восемь лет после того как был выписан первый вексель, Дедюхин дал Завьялову срок до января 1754 г., а Тыранов уже на следующий день объявил, что платить ему нечем. Двор, лавка и огородная земля Тыранова были оценены соответственно в 50, 35 и 5 руб. В торгах приняли участие М. Л. Ревякин, предложивший за двор – 70 руб., за лавку – 50 руб., а за огород – 7 руб., и С. Г. Бурков, предложивший соответственно 80, 59 и 8 руб. Тогда Ревякин надбавил 2 руб. за двор, 1 руб. за лавку и 50 коп. за огород. Но в дело вмешался Дедюхин, который добавил за двор еще 25 руб., за лавку – 4 руб., а за огород 50 коп., сообщив при этом, что «впредь торговаться не будет».
Магистрат постановил продать имущество Тыранова Дедюхину, а самого должника держать под караулом пока не возвратит остаток долга. На это Тыранов вновь попросил у Дедюхина «терпения» до 1754 г., и тот согласился.[185] В данном деле обращает на себя внимание, что Дедюхин продолжал ссужать Тыранова деньгами, имея на руках уже просроченные векселя, по которым заемщик постоянно просил «сроку». Можно предположить, что до поры до времени Тыранов казался практичному Дедюхину человеком вполне платежеспособным и лишь, когда стало ясно, что дела его окончательно пришли в упадок, заимодавец предпринял энергичные меры, чтобы получить свое.
По-своему необычное и одновременно с этим типичное, растянувшееся более чем на 20 лет дело повествует о взыскании долга по векселю на 104 руб., выписанному в 1730 г. А. О. Осоковым на имя С. Я. Ревякина сроком на год, поручителем по которому был Федор Шишин. Опротестован вексель был уже в 1731 г., но взыскать деньги с должника тогда не удалось, а вскоре и сам должник, и его поручитель умерли. После этого на протяжении многих лет вексель передавался из рук в руки, пока в 1753 г. не оказался у С. А. Горбунова, который решил взыскать возросшую до почти 510 руб. сумму с детей поручителя, братьев Алексея и Василия Шишиных. Магистрат направил к братьям копииста Сусленникова с тем, чтобы тот арестовал и описал их имущество, но те сделать этого не позволили, хотя и выразили готовность оплатить долг. Вызванные в магистрат братья «как справедливости, так и опровержения никакова не показали». Тогда их имущество, включая двор и большое количество разных товаров (ткани, предметы одежды, свечи, украшения и др.) были все же описаны на общую сумму около 315 руб. Состоявшийся торг особой прибыли не принес: было добавлено в общей сложности 5 руб. Однако Шишины, по-видимому, располагали и наличными деньгами, поскольку на обороте векселя была сделана запись о том, что «по сему векселю настоящие деньги и с проценты получены сполна».[186]
Уникальная информация о хозяйственной деятельности бежечан содержится в архивном деле 1771 г. о взыскании с купца Василия Ивановича Рогозина 142 руб. по двум векселям, выданным им в предыдущем году своему земляку М. Д. Демину, который, в свою очередь, перевел их на ратмана магистрата А. Ф. Лесникова. Рогозин сообщил, что «в сроки до протесту векселей ему, Демину, деньгами и товаром заплатил сполна, а потом имелся с ним, Деминым, по тем векселям и в имеющихся на нем, Рогозине, сверх тех векселей за козлины в тритцать шести рубля розщет, по которому осталось доплатить тритцать рублев дватцать шесть копеек, о которых на щетном реестре он, Матвей Демин, сам своею рукою написал точно, что только осталось на нем, Рогозине, тритцать рублев дватцать шесть копеек, которой щетной реестр… его руки Демина на обличение и представляет». Соответствующий документ, который имеет смысл привести полностью, действительно имеется в деле:
Поделиться книгой: