Жемчужина из логова Дракона[VolgoDon конвертируется в fb2]

Мужской голос отважился возразить, тут же возникла перебранка, чуть не переросшая в драку, и Ветер почувствовал, что пора вмешаться. Он поднял руку, требуя внимания, потом заорал, что было сил. Внимание на него обратили сразу же, и более умеренные спорщики принялись усмирять зачинщиков.

«Стихотворец хочет говорить!» — «Слушайте!» — «Эй, ты, хватит, вон Ветер сейчас скажет!»

Когда все немного угомонились, он начал другую историю, и последний шум затих сам по себе.

Теперь речь шла уже о Герте. Как несправедливо бросили его в темницу, как тяжело было оттуда выбраться, и как удалось совершить, наконец, побег. Ветер с ненавистью описывал сырую тюремную яму в Шарчеле, откуда ему довелось по счастью выбраться, холод, сырость, голод, кусочек неба высоко над головой. Самому ему не пришлось убегать из Шарчела — его, хвала Нимоа, отпустили за ненадобностью и мелочностью прегрешений, а то и вообще по ошибке, но он видел тех, кто пытался, и помнил, что с ними делали потом, поэтому голос дрожал непритворно. А когда Герту удалось улизнуть, претерпев множество злоключений, его принялись искать во всех закоулках. Вот и пришлось бежать далеко–далеко, прочь от расправы. И, даже встретив на пути любовь свою, Арзу, он вынужден был ее покинуть, чтобы навсегда исчезнуть в чужой стране.

На сей раз молчание висело подольше, только кто–то ерзал, устраиваясь на лавке, да женщины все равно носами хлюпали, переживая теперь уже за Герта. А ведь недавно все волосы ему готовы были повыдергивать.

— Вон оно как… — протянул одинокий голос, и снова повисла тишина.

Тут прорезался вчерашний парень, тот самый, что вчера все пытал, чего уехал Герт. Опять пристал, как степная колючка:

— А чего она тогда с ним не подалась? Видать, плохо любила! Не то что Герт!

Удовлетворение в его голосе было столь явным, что кое–кто из женской половины немедленно на него накинулся: кто словесно, а кто и на деле. Спорщиков в который раз растащили. А Ветра вновь окружили, вновь, как вчера, хлопали по плечам. И опять расспрашивали. «Нет, ну он–то понятно… А и правда, чего она тогда за ним не побежала?» Ветер даже разозлился.

— Все вам не хорошо, — раздраженно сказал он куда–то в толпу, не обращаясь ни к кому определенно. — Это же просто стихи. Истории в красивых словах, понятно? Сказки! — попытался еще раз объяснить им.

— Смысл должон быть, — назидательно вмешался какой–то мастеровой. — Без смыслу красоты не бывает.

— Это почему? — азартно воскликнул Ветер.

— Интересу нет, — ответил мастеровой, и люди вокруг одобрительно загалдели.

«Будут еще меня учить, — подумал Ветер с досадой, — будто лучше меня знают! Я хоть полжизни побирался, зато куда лучше знаю, как стихи надо складывать».

Но торжество его все равно было полным. И больше не оставалось сомнений, откуда взялось такое неожиданное умение. Зеленая Жемчужина. Только прав Дракон, не такая она, как у Брана. Ведь что у старика? Ну, денежная удача. А у Ветра талант, дар необыкновенный. Сильный дар, ведь это по его воле люди молчали, плакали, спорили, вернее, ругались до хрипоты. Он покачал головой. А что он без них, со своими стишками? Может, прав тот мастеровой? И плохо, коль нет интересу?

Наутро Ветер уехал, как ни упрашивал его раздосадованный хозяин. Знакомые еще по первому дню возчики отправлялись с подошедшим обозом в Субадр, ближайший крупный город, и Ветру это было на руку. Правда, если той дорогой домой добираться, непременно в Кетэрсэ попадешь, но Ветер больше не морщился при одном его упоминании. Ремесленник Инхат, знакомый еще по первому дню, тоже оказался из Субадра и за компанию навязался в попутчики. Народу получилось много, и хорошо, потому что край тут разбойный до безобразия. Ветер с удовольствием присоединился к остальным — и спокойнее, и веселее.

Через два дня они добрались до Субадра. Инхат отговорил Ветра отправляться на постоялый двор, зазвал к себе к величайшему неудовольствию второй половины. Да кто ее будет спрашивать? Коня он пристроил у другого знакомого, тот как раз харчевню держал. С ним же уговорился к вечеру привести стихотворца, ведь сегодня второй срочный день, для многих неработный.

И вот Ветер вновь рассказывал о Герте и Арзе, и вновь по–другому. Герт теперь сделался молодым торговцем, которого из зависти решил погубить другой торговец, жадный и очень богатый. Но друзья вызволили Герта из заточенья, и он бежал к себе на родину, отовсюду преследуемый стражей, повстречался в дороге с Арзой. Но оба они знали, что расстанутся, ведь на родине Герта ждала невеста, которой он успел дать слово. Как мужчина, он должен был к ней вернуться. Рассказывая об этом, он видел, как некоторые, особенно мужчины, тяжело вздыхали, иногда чуть заметно.

Новоявленный стихотворец опять закончил в тишине, и тут девочка, дочка Инхата, которую лудильщик взял с собой на представление, вдруг заколотила в ладоши от восторга. Отец принялся вторить ей, и вскоре уже многие хлопали ладонью о ладонь. Ветру еще не приходилось видеть, чтобы актеров так странно приветствовали, а ведь он немало поездил с Брэнном Пересмешником. Но людям в харчевне понравилось. И когда рукоплескание успокоилось и остался лишь многоголосый гомон, Ветер понял, что он, наконец–то, на верном пути. Теперь уже не было бесконечного потока вопросов.

«Вон оно, как в жизни бывает…» — «А вот я б такую Арзу нипочем не бросил!» — «Нет, молодец он, слово дал — держать надо! Это мужик!» — «Жалко–то как их обоих, страсть…» — причитали женщины.

Стихотворцу торжественно поднесли сабы. Каждый хотел с ним выпить, и Ветер, понимая, чем это закончится, взмолился: как же тогда стихи сочинять, налившись сабой до краев. Благодарные слушатели поняли его по–своему: «Садитесь, да садитесь же, скорее! Он снова будет рассказывать!»

Все вокруг зашикали друг на друга. Ветер растерялся.

— А что вам рассказать? Чего хотите?

«Еще про любовь!» — пискнул женский голос, но его сразу освистали. «Про героев что–нибудь», — требовали мужчины. «Про жизнь знатную», «как богатство нажить», «нет, про клад лучше», «нет, про героев»… Люди принялись ругаться по новой, поднялся гвалт. Ветер замахал руками, и вокруг зашикали на слишком рьяных спорщиков. «Про Драконов», — вдруг робко попросила дочка Инхата в наступившем затишье. Народ зашушукался, но Ветру понравилась ее просьба.

— Про Драконов, так про Драконов, — ответил он ей, и девочка зарделась, смущаясь оттого, что стихотворцу приглянулось именно ее желание.

«Видно, пришла пора рассказать про Дракона и Жемчужину, — подумал он почему–то с грустью. — Ведь это можно? Разрешается?»

«Попробуй», — вновь послышался голос Дракона, вернее, собственный голос Ветра, только тоном повыше.

Ветер поймал себя на том, что не хочет рассказывать им о Жемчужине. Это было… свое, личное, невозможно просто так… выплеснуть все это людям, сидевшим перед ним. Да ведь и не расскажешь правды, засмеют его, назовут сумасшедшим. Как он цеплялся за это! Рассказать им сказку о Драконах, и все тут. Ветер продолжал безмолвствовать, нахмурившись, а люди вокруг него терпеливо ждали.

«Попробуй»… Дракон сказал это, потому что знал, как будет трудно. Так ведь каждый сможет побежать за своей Жемчужиной, так ведь все смогут стать такими, как Ветер, или почти такими. И он снова среди них затеряется. Вот теперь он хорошо понимал Силивеста Брана.

«Но можно сказать иначе», — тут же вынырнуло из памяти, — «он посылал Брану каждого, кто встречался тому на пути». — «То есть он мог рассказать это любому?! Так просто? И я, выйдя отсюда, смогу всем рассказать?» — «Попробуй», — сказал Дракон.

Неправду он тогда сказал, ведь не Жемчужина забрала счастье Брана, а всего лишь мысль о том, что ей смогут обладать другие.

— И попробую! — вслух сказал он.

Но Бран мешал Ветру, стоял перед глазами. Он умолял. Он объяснял ему, и Ветер не мог не признать справедливости его слов: ведь что тогда начнется в Ленивых Скалах, не иначе как настоящая охота за сокровищем, и одни будут сталкивать других со своего пути. Ужас, что начнется. Но ведь Дракон, отбивался Ветер, сказал: придет только тот, кто готов. Или это ничего не значит?

«Попробуй», — опять услышал он свой собственный голос, и тогда с усилием стер образ старого Брана, а потом, тоже мысленно, поселил внутри себя Дракона, с виду такого же, как он сам. И начал.

Сначала было очень тяжело. Слова не шли, пришлось помучиться, извлекая их на свет. Но Нимоа оказался на его стороне, и вскоре Ветру стало легче, а потом и совсем хорошо. Он придумал героя Сида, статного и храброго, изобразил его поживее, чтобы придать реальность своей истории. Сид спас от разбойников старого служителя Святилища Драконов, но рана старика оказалась смертельной. Умирая, он поведал Сиду о таинственной Жемчужине, хранящейся в логове Дракона, что даст богатство и счастье тому, кто ее добудет. И Сид отправился в путь. По дороге, конечно, много подвигов совершил, многим людям помог, и так до Бешискура.

Некоторым это название показалось знакомым, и Ветер почувствовал, как люди насторожились. Далее он был точен, и описал все очень подробно, чтобы можно было найти без помех: и Ущелину, и Драконий Коготь, и пещеру с треугольным входом, и расселину. Когда же говорил о светящемся знаке, то для надежности прочертил его рукою в воздухе.

Лишь о том, что произошло в пещере в действительности, он умолчал. Вот сподобятся туда влезть — тогда и узнают. Живописал он и самого Дракона, не жалея красок и слов, его последнюю форму, драконью. Превознес его мудрость и доброту. Его герой Сид рассчитывал добыть Жемчужину в сражении, но увидел в пещере Высшее Существо. Но сначала герою предстояло пройти испытания, дабы убедить Дракона, что Сид достоин Жемчужины.

Тут–то Ветер и понял, почему Бран все это выдумал: испытания, возжжения костров, воззвания к Нимоа и его Драконам. Для достоверности. Ведь попробуй скажи кому–нибудь, что можно задаром получить что–то ценное, даже без просьб и молитв! Да никто не поверит. А тут все как положено. И ведь прав был Дракон: старый Бран, в конце концов, и сам поверил в это.

Он продолжал свой рассказ. После испытаний Дракон подарил Сиду одну из Жемчужин, и тот вышел из пещеры. Потом он, конечно, стал богаче, сильнее, умнее, добрее и так далее. Он сделал людям много добра за свою жизнь и, умирая, доверил эту тайну тому, кто оказался рядом, как в свое время поступил старик–служитель, чтобы следующий мог отправиться к Дракону за сокровищем.

С тех пор слава стала обгонять Ветра в его странствиях. Без преувеличения каждый из почитателей норовил упросить стихотворца побывать и в его городке или деревне. И более всего повсюду хотели «Жемчужину из логова Дракона», люди сами так ее окрестили. Самая знаменитая история Ветра.

Когда слава стихотворца упрочилась, стали его и в богатые дома зазывать, даже к благородным приглашать — высокая знать прослышала о редкостном таланте и тоже желала развлечься. Простой народ даже обижаться начал: его–то считали своим, из обычного люда. Но он все равно шел. Чем знатные хуже простых? Только подобный случай являлся ему редко — такие как Ветер не в чести у высоких да благородных. По–настоящему большая удача ему выпала у тех же витамов, как раз в памятном Кетэрсэ, когда мечта жизни сытой, оседлой и счастливой еще не выветрилась из головы.

Однажды на постоялом дворе, где уже третий день ютился Ветер, появились слуги самого Старейшины Кетэрсэ, первого человека в городе и во всей провинции. Кроме Царского Величия, разумеется. Он повелевал стихотворцу по имени Ветер явиться в Большой Дом на Площади Хранителей для того, чтобы развлекать Старейшину и его гостей во время сегодняшнего празднества трех полных сроков от рождения уважаемого Старейшины. В подтверждение они передали пергамент с печатью.

Что уважаемого Старейшину не столько уважают, сколько побаиваются, Ветер понял, взглянув на людей в харчевне. Все разом подавленно примолкли при первом появлении посланников. Но Ветру доставили повеление, а не приглашение, и он поднялся к себе в комнату переодеться во что–нибудь более приличное случаю. Пока он спешно натягивал кадамч, в дверь постучался хозяин харчевни, жизнерадостный малый, с которым Ветер успел прекрасно поладить.

— Старайся понравиться Старейшине, Ветер.

— Разве мои истории не нравятся тем, кто сюда приходит? — спросил Ветер, одеваясь.

— Им–то нравятся. А надо, чтобы сам Старейшина остался доволен.

— Неужели? Для меня это совсем не важно.

Ветер лукавил. Ему было не по себе, когда сплетенные воедино слова оставляли слушателей равнодушными, и он отчаянно пытался докопаться, нащупать то, что их заденет, на ходу менял слог, историю, саму мелодию повествования и, в конце концов, достигал успеха.

Но хозяин сейчас качал головой не потому, что опасался за славу стихотворца.

— Старейшина — зверь, — сказал он. — Что хочет, то и делает. У нашего Царя он в чести. Ему человека за малейший проступок вздернуть — что муху прихлопнуть.

— Не бойся. Я же не дурак. — Ветер уже почти собрался.

— То–то и плохо… иногда бывает, — пробормотал хозяин уже в дверях.

Но Ветер его не услышал, потому что сейчас предвкушал другой успех, больше и значительнее, чем в мире городских харчевен, ремесленников и мелких торговцев. А вот удача в мире сильных… это и богатство, и настоящая слава. Она сможет изменить его судьбу. Кто знает, вдруг ему вскоре придется рассказывать свои истории при Царском дворе!

Большой Дом Ветру не понравился. Не дом, а настоящий дворец, громадой возвышавшийся прямо в центре Кетэрсэ. Резиденция всех Старейшин: и прошлых, и нынешнего. Как водится, в нижних этажах, на уровне земли, ютилась прислуга, еще ниже, должно быть, обитала стража. Не трудно было догадаться, что где–то очень глубоко — тюремные подземелья.

Приглашенного стихотворца ввели не с парадного входа. Предстояло пройти через нижние помещения, чтобы попасть наверх, туда, где слышались звуки музыки. Он с ужасом и содроганием увидел, как одни слуги, одетые получше, стегали кнутом других, словно надсмотрщики в Шарчеле, а стражники с удовольствием пребольно пинали поварят, пробегавших мимо по какому–то делу, приводя в восторг своих товарищей, состязаясь меж собою в изобретательности. Да чего он только не видел, пока поднимался! Казалось, тут каждый ищет себе жертву, чтобы покуражиться. Хозяин харчевни сказал чистую правду, здешний хозяин — зверь, и тем осторожнее следует быть Ветру, чтобы унести отсюда ноги, да еще и с честью.

Наверху все казалось иным, как неуместная позолота над выгребной ямой. Он прошел широкой галереей, с обеих сторон уставленной прекрасно исполненными статуями, стражники открыли перед ним тяжелые кованые двери, и до того приглушенный грохот музыки и людского собрания вырвался наружу, всей мощью обрушившись на Ветра. Кто–то из слуг грубо подтолкнул его, и Ветер двинулся вперед меж людей в роскошных одеждах.

Такого великолепия он не видел даже в доме Брана, куда являлись богатейшие из богатейших Ласпада. Его подвели к огромному, изукрашенному позолотой сиденью с высоченной спинкой. На нем обнаружился еще довольно крепкий, невзирая на свои преклонные лета, старик. С надменным, неживым лицом, будто высеченным из камня, но не до конца, словно мастер забыл что–то важное. Тяжелый взгляд никак не вязался с этой маленькой фигуркой, источенной временем. Зато и шляпа его, из–под которой торчали тщательно завитые остатки седых волос, и кадамч, и небрежно раскинувшийся поверх него парадный плащ черного бархата, были затканы золотом и обильно украшены жемчугом, белым, голубым и черным. И ни следа краски на лице, как это обычно принято у знатных стариков и старух.

Когда Ветра подвели к подножию высокого кресла, Старейшина Кетэрсэ изобразил своим старческим ртом подобие снисходительной гримасы.

— Ты и есть стихотворец? Которого зовут Ветер? — Его голос уже дребезжал по–стариковски, и ноты, звучавшие в нем, еще меньше располагали Ветра к почитанию. Скорее уж, к осторожности.

— Да, почитаемый господин Старейшина, это я, — ответил Ветер витиевато, как принято у витамов. — Приветствую всеуважаемого Старейшину в добром здравии и благополучии и жажду быть ему приятным.

Он низко поклонился, но старик приподнял одну руку над подлокотником. Очевидно, как простолюдин, стихотворец должен был облобызать ее. Ветра больно стукнули под лопатку, и он подошел к руке. Старейшине задержка не понравилась, поэтому второй раз он кивнул не очень–то благосклонно, едва–едва. Он поднял другую руку — и музыка тотчас прекратилась, а затем и разговоры стихли. Воцарилось молчание.

— Господа мои, — произнес старик, и его надтреснутый голос неожиданно далеко разнесся по залу. — Перед вами, наконец–то, тот самый стихотворец со странным именем, которого мы так желали услышать. — Вокруг зашептались, Ветер прямо кожей почувствовал всеобщий интерес. — И оценить, насколько те выдумки, что ходят по городу вот уже несколько дней, правдивы. Если хотя бы наполовину, то нас ожидает занимательнейшее развлечение.

Он прервался на миг, цепко ощупывая глазами стихотворца, которому тут же сделалось совсем муторно.

— Нам сообщили, — обратился он опять к гостям, — что этот самый Ветер сочиняет свои стихи без всякого труда, приличного доброму человеку, а… х-м…так сказать, прямо на ходу. Лишь укажи, что желаешь услышать. — Вокруг заахали. — Я хочу проверить это сейчас же, и без всякого обмана. Так вот, — и он постучал пальцем о подлокотник кресла, переводя свой тяжелый взгляд на Ветра, — я хочу, чтобы для начала ты воспел это славное и древнее здание, в котором рождались и умирали мои достойные предки. И учти, твои стихи должны быть достойными его величия. Их величия. — Он посмотрел еще строже. — Но если вдруг сумеешь угодить нам — не пожалеешь.

Он откинулся в кресле поудобнее, показывая, что все сказал.

— Можешь начинать.

Ветер очутился в полукольце витамской знати. Часть гостей, впрочем, осталась за широкими столами по краям залы, не проявляя особого интереса к стихотворцу. Он обвел глазами просторный покой, собираясь. Здешняя роскошь смотрела на него из всех углов. Высоко под самым сводом один за другим цепочкой чередовались огромные портреты в золоченых рамах. Острое зрение Ветра без труда позволяло различить их черты, местами благородные и не очень. Некоторые лица, изображенные на них, поражали мощью, силой, некоторые умом или хитростью, некоторые жестокостью, некоторые не поражали ничем.

«Скоро здесь будет и его портрет, — подумал Ветер с тоской, — и его потомок будет рассказывать всем о своем прославленном благородном предке».

Что же можно сказать о нем такого хорошего, чтобы непременно понравилось? Он решил отделаться обычным восхвалением, вроде тех, что писал когда–то Стэвир во славу сильных и знатных, и уже открыл рот, но не смог ничего выдавить. Исчезла куда–то легкость и свобода, с которой обычно лились его слова. Вместо этого перед глазами, как надоедливые мухи, мельтешили отвратительные картины, что пришлось повидать по дороге сюда. Из жизни нижних ярусов замка. А ведь он еще многого не видел! И Ветер со страхом ощутил, как отвращение, сверх всяких других чувств затуманило голову и полностью овладело разумом. «Ты не сможешь не пользоваться ее силой», внезапно вспомнились ему слова Дракона, и он заговорил:

— Когда б не гнев, что душит самого В одном лишь взгляде на твои деянья, То не сказал тебе бы ничего! Я был бы нем, как эти изваянья!

И Ветер медленно повернулся, указывая назад, в сторону галереи с рядами безмолвных статуй.

— Достойные все лица вижу здесь, Под сводом этой гордой, дивной залы…

Широким жестом он обвел портреты, со стен взиравшие на собравшихся.

— Но есть слова: достоинство и честь, Вы с давних пор о них не вспоминали!

Люди вокруг него сразу и не поняли, в чем дело, слишком силен был удар, так неожиданно все случилось, и Ветер, пользуясь этим, продолжал говорить о том, что дом этот, конечно же, хранит воспоминания о многих страшных и даже кровавых событиях. Но ничего ужаснее того, что каждый день совершается там, внизу, далеко от величественного свода, где смеются люди и гремит музыка, ему, Ветру, видеть не доводилось.

Отвращение душило его, и он старался сбросить это удушье с потоком слов, все равно теперь конец. Мысль о том, что некуда больше деваться от судьбы, как ни странно, успокоила стихотворца. Теперь он продолжал вольно, уже без кома в горле, и говорил бы еще долго, ведь он только начал, но люди вокруг Ветра постепенно оправлялись от его несусветной наглости. Старейшина, наконец, тоже обрел дар речи.

— Стража! — заскрежетал он, перекрывая голос Ветра. — В подземелье его! Завтра тебя вздернут, паршивая крыса! — кричал он, ощерив немногие оставшиеся зубы.

Кто–то из стражников огрел Ветра по затылку, и он затих, лишившись сознания. Толпа знати разомкнулась, когда стихотворца выволакивали из залы, а затем сомкнулась вновь, невольно провожая его взглядами.

Очнулся он в подземелье. Должно быть, долго провалялся. Морщась, ощупал шишку на голове: ничего страшного, просто кожа рассечена да удар изрядный — видно, рукоятью приложили. Рана саднила несильно, но внутри, под черепом, вовсю изнывала тупая боль, поэтому он не сразу смог вспомнить что–то важное, тяжело было собраться с мыслями.

Да, его же завтра вздернут. Вот он каков, Драконий подарочек!

Он криво усмехнулся непослушными губами. Все равно бы вздернули рано или поздно. А теперь… по крайней мере, не как уличного вора, а возмутителя спокойствия, оскорбившего самого Старейшину! Есть, чем гордиться. Ветер вспомнил Ильмару. Куда же его, в самом деле, все время несет? Как она сказала? Кто может вольный ветер привязать… Да кто пожелает, тот и привязывает. И все–таки… он знал и славу, и людское жадное внимание, пусть недолго, но все равно Дракону сердечная благодарность. За все в этом мире приходится платить. Он привалился к холодной каменной стене и затих, обняв колени. Через некоторое время он уловил шаги, а затем лязг запоров. «Ну вот, пришли уже», — подумал без особого страха.

Показавшийся в проеме стражник, однако, сам чего–то побаивался, и уж во всяком случае, не за тем пришел, чтобы Ветра на казнь тащить. К тому же, совсем один, да еще палец к губам приложил. Ветер слабо кивнул в ответ.

— Завтра тебя не повесят, — тихо пробормотал незнакомец, наклонившись к Ветру. — Старейшину отговорили. Тебя накажут кнутами. Перед закатом, а потом выкинут вон из города, в лес, дварам на поживу. Старейшине так больше понравилось. Только вот что: как выкинут тебя в лесу, никуда не уходи, а то найти потом не смогут.

— Кто не сможет? Двары?

— Там увидишь. — Он боязливо выглянул из каменной каморки. — Шаги, вроде… Видать, почудилось. Так слышишь: не уходи никуда. И смотри, не проговорись!

— Хорошо, — Ветер кивнул.

Надежда снова вернулась к нему. Кнуты — чепуха, куда хуже взвиться в последний путь на веревке.

Но не такой уж чепухой оказались эти кнуты. Дважды он терял сознание, и дважды его отливали водой. На площадке внутреннего двора Большого Дома собралось множество зрителей, кажется, из вчерашних гостей Старейшины. В третий раз Ветер уже не очнулся, и его, погрузив на лошадь, словно мешок, при свете вечернего Канна вывезли за городские ворота Кетэрсэ, а потом и дальше, в лес.

Очнулся он в неизвестном месте. Маленькая опрятная комнатка, мягкая постель. Задрав неловко рубаху, он обнаружил, что перевязан со знанием дела. За ним хорошо смотрели, кормили, каждый день приходил молодой веселый лекарь и заново перевязывал раны. Как–то раз он поинтересовался, откуда у Ветра такой шрам на виске, и тот помянул разбойников, после чего и без того любезный посетитель проникся к нему еще большим уважением. И только выходить наружу стихотворцу не разрешали. Опасно.

А через несколько дней к Ветру прибыл странный гость. Одежда и манеры выдавали в нем человека знатного, да не из обычных — из высоких, такой отпечаток ни с чем не спутаешь. К тому же Ветру смутно помнилось, что где–то он его уже встречал. Но где? Незнакомец держался весьма любезно, хотя, как и у всех людей подобного сорта, надменно–снисходительное выражение успело оставить характерные складки на обличье, а в голосе то и дело прорывались повелительные ноты. Зато в глазах светился недюжинный ум, и, главное, живость, ни в коей мере не свойственная большинству людей его положения. Ветру он понравился, и все же, пользуясь своим недугом, он едва поклонился незнакомцу.

— Приветствую тебя, стихотворец, — начал гость. — Ты поправляешься, я вижу.

— И тебя приветствую с добром, господин. Прости великодушно, имени твоего не знаю.

— Тебе и не надо знать его, — поспешно ответил незнакомец. — Так спокойнее. Безопаснее.

— Для меня? — спросил Ветер.

Он покачал головой.

— Нет, для меня.

— Должно быть, это тебе я жизнью обязан, — догадался Ветер. — За то великая благодарность, господин. Никогда этого не забуду.

Незнакомец досадливо отмахнулся.

— Не спеши благодарить, стихотворец. Ведь это я надоумил Старейшину развлечься, позвать тебя на праздник. — И, видя удивленный взгляд, пояснил: — Я слушал тебя накануне, почти целый вечер. В харчевне. Слухи о твоем необыкновенном искусстве сразу же разлетелись по городу, и мне стало любопытно.

— Но тебя там не было! — невольно перебил Ветер. — Я бы запомнил…