Операция «Купюра»

– Не такой уж я молодой – мне почти тридцать. Родился аккурат в тот день, когда Гагарин полетел в космос. Кроме того, я не начальник. Моего шефа вы сегодня увидите на Литейном.

– А меня жизнь как следует побила, – с горечью призналась Лиля. Она доставала из холодильника пакет с кефиром. А из хлебницы – сдобный батон. – Мне в мае двадцать семь, а выгляжу старше. Меньше тридцати пяти никто не даёт. Конечно, истаскалась – кого такая жизнь украсит? Моя сестра-двойняшка такая вся свежая, как цветочек! Не вышла за Петкуна, не родила в девятнадцать лет, вот и сохранилась. Она ещё и меня отговаривала. А я решила, что Герке просто завидно. Он такой красивый, чёрный был, а я блондинка. Думала, что он принцем моим будет на всю жизнь. А Петкун оказался пьяницей и тунеядцем. Сейчас он от своих дружков скрывает, что женат на русской. А мы с ним не разводились даже – он алиментов боится. Вдруг да найдут, чего доброго? Так что официально я замужняя, никаких льгот и скидок мне не положено. Петкун здесь прописан, и приходится за него платить по «жировкам». Такие вот дела… – Лилия поняла, что слишком заговорилась. – Вы звоните, звоните! Просто наболело – сил нет никаких!

По коридору протопал Яшка, потом, кажется, упал, заревел, и Лиля бросилась туда. Всеволод с третьей попытки прорвался к Милорадову и доложил, что через сорок минут, если ничего не случится, они со свидетелем будут на Литейном. Конечно, немного опоздают, но что поделаешь – надо куда-то маленьких детей на вечер пристроить…

После этого, дожидаясь, когда Лиля переоденется и накрасится, Всеволод поймал Барановского и узнал, что к трупу Гаврилова выезжал следователь Подболотов из Петроградской прокуратуры, и он тоже будет сегодня на Литейном, при составлении фотороботов. С Милорадовым и Горбовским это уже согласовано, так что ждут только их со свидетелем и держат пальцы крестиком – чтобы визит не сорвался.

На лестнице Лилия несмело взяла Грачёва под руку, потому что нужно было изображать влюблённую пару. Тот не стал протестовать, с удовольствием принял игру, но потом подумал, что дама может всё это неправильно понять. Галантность и заинтересованность она от собачьей своей жизни приметза искреннее чувство, и потом придётся долго и тяжело, прямо-таки с кровью, отдирать её от себя.

С мужиками иметь дело всегда легче – полная свобода, никаких церемоний, недомолвок и намёков. Хочешь – матом, хочешь – в зубы, и не нужно ломать голову, выбирать выражения, болеть душой. А тут, кроме всего прочего, надо ещё и то учитывать, что на мужа Лилии похож, на отца этих детей. И не будешь говорить всех и каждому, что не всякий брюнет – бабник, которому всё равно, у кого остаться на ночь. Вот Сашка Минц – это да, он сейчас, к бабке не ходи, за Лилией увяжется. Но, может, это и к лучшему – выручит друга по старой памяти…

– Воротник поднимите, – тихо сказал своей спутнице Грачёв. – И шапку надвиньте пониже. Особенно когда на Литейный приедем и пойдём по коридору, нужно соблюдать осторожность – там ведь тоже всякие личности крутятся. Бывает, что и на бандитов работают.

– Ой, правда? – со смехом, уже не боясь, удивилась Лилия. Она, оказывается, всё это время болтала о каких-то пустяках, и много смеялась, как будто в истерике, но Всеволод ничего не слышал. – Ну ладно, замаскируюсь. Господи, интересно-то как!..

Вот, пожалуйста – только что плакала по Гаврилову, боялась покушения, беспокоилась о детях – а теперь ей просто интересно. Наверное, всё же надеется поближе сойтись с таким добрым молодцем, как Грачёв. И эти прозрачные намёки – очень похож на мужа, а того она считала красавцем, принцем, рыцарем. Значит, понимай так, что всё это относится и к сотруднику КГБ. Вроде, и лести никакой нет, и не навязывает себя Лилия, а на самом деле – всё наоборот…

Грачёв усадил свою пассажирку назад, и они выехали со двора – в тёмный вечер, в снегопад, в метель. «Хвоста» не было – ни на Бухарестской, ни на Лиговском, ни на Невском. Когда въехали на Литейный, Лиля перестала смеяться и болтать, стала с интересном озираться по сторонам – будто бы раньше никогда здесь не бывала…

Глава 2

В половине шестого вечера Захар Горбовский вернулся от Павла Милорадова и, как всегда, долго не мог попасть ключом в замочную скважину. Отбрехаться опять не получилось, «контора» заручилась согласием милицейского генерала, и ему оставалось только взять под козырёк. Оба ведомства с самого денежной реформы работали вместе, но сначала только номинально – во всяком случае, к Горбовскому пока никто не обращался, зная, как сильно загружен отдел. Но сегодня положение изменилось, и Захар Сысоевич понял, что крупно влип.

В присутствии генерала Милорадов заявил, что его сотрудник Всеволод Грачёв, кстати, сводный брат знаменитого Миши Ружецкого, через заведующего отделением Сбербанка Баринова, типа весьма скользкого и даже судимого, вышел на след опасной группировки, специализация и состав которой пока не ясны. Понятно только то, что мочат они, не задумываясь, и, как минимум, уже один труп за последнее время на себя повесили.

Ведут они себя нагло, ни перед чем не останавливаются, людей не жалеют. В частности, задушили художника Фёдора Гаврилова, который, по словам Баринова, по своей декларации менял для бандитов наличку. Причина расправы точно не известна – то ли об оплате за услугу не договорились, то ли пронюхали, что Баринов назвал имя Гаврилова, и поспешили зачистить концы. В любом случае, налицо работа серьёзной группировки с большими возможностями, которой именно сейчас потребовалось менять деньги, а, значит, ненадолго выйти из тени. Вот тут-то и должны подключиться люди Горбовского – выяснить, кто же это озорует не по-детски.

Уже есть кое-какие зацепки – например, Грачёв установил личность и адрес женщины, натурщицы Гаврилова, которая встречалась с художником сегодня в его мастерской. Ей было назначено определённое время – двенадцать часов дня, а в три часа Фёдора Авксентьевича уже нашли задушенным. Всеволод уже выехал к этой женщине домой, обещал привезти её к восьми или чуть попозже, чтобы выяснить, не знает ли она чего-нибудь интересного. Так что, как бы ни было трудно со временем, Захару Сысоевичу нужно вникнуть в дело, а то потом будет гораздо сложнее.

Горбовский сел за стол и уже собрался попросить секретаршу принести ему стакан крепкого чаю, как без стука открылась дверь, и широким шагом вошёл Милорадов. Захар посмотрел на него глазами побитой собаки, всем своим видом показывая, что хотя бы полчаса отдыха ему надо дать – не машина ведь. Да и та без перерыва долго работать не может, ломается, сгорает.

– Я на минутку! – Павел уселся за стол для совещаний и пальцами потёр свой мощный подбородок с глубокой бороздкой. Через его голубые глаза, казалось, можно было рассмотреть извилины головного мозга. Сейчас Милорадов, который рано облысел и очень из-за этого переживал, в который уже раз с завистью посмотрел на густую шевелюру Горбовского.

– Чаю хочешь? – вяло спросил Захар и нажал кнопку селектора.

– Хочу! – с готовностью отозвался Милорадов. – И покрепче.

– Мариночка, чаю два стакана и цукеру… сахару! – Захар понимал, что никакого удовольствия от такого чаепития не получит, потому что придётся говорить о деле.

– Одну минуту, Захар Сысоевич, – сказала стройная черноволосая женщина в милицейской форме и, щёлкая каблучками, вышла из кабинета.

– Ничего, потом ты у меня чаю выпьешь – я же не халявщик, – успокоил Милорадов. – Совместим приятное с полезным.

– Да кабы это было главной проблемой! – махнул рукой Горбовский. – Хоть весь самовар выхлебай – мне не жалко. Ребят у меня свободных нет – все по макушку заняты. Ты хоть своего сокола, то есть грача, отдай мне на это время – всё лишние руки…

– О чём речь! – Милорадов взял у Марины стакан в начищенном подстаканнике. С удовольствием отпил глоток. – Вот это да, что надо! Как я сам не догадался чаю выпить – весь день голова кругом. Всеволод отправился в отделение Сбербанка на Васильевском – просто с Бариновым побеседовать, да и Барановский из ОБХСС за ним увязался. А потом понеслось – Баринов назвал фамилию Гаврилова, сказал, что тот меняет деньги для бандитов. Всеволод, как всегда, взял с места в карьер. И захотел немедленно встретиться с художником. Уж как там получилось, я не знаю, но через час они уже нашли труп с петлёй из галстука на шее. Дальше всплыло имя Лилии Селедковой, той самой натурщицы, и Сева бросился её искать. Боюсь, как бы и её не прикончили, раз такие дела…

– Понятно. – Захар залпом выпил полстакана чаю, запустил пальцы в волосы. – Значит, Всеволода мне отдаёшь?

– А без него всё равно не обойтись. Да и работник он огневой – день и ночь пашет. Ты, думаю, в претензиях не будешь – парень весь в своего отца…

– Да уж знаю – у меня в отделе есть другой такой парень, – Захар имел в виду Михаила Ружецкого. – Вот пусть и поработают вместе. Я, как на фронте, родственников не разлучаю. Курить будешь?

– Давай. – Милорадов, покончив с чаем, принялся за сигарету. – Захар, да не смотри ты на меня так! Всё знаю, понимаю, сочувствую, но сделать ничего не могу. И без меня твоё начальство сделало бы точно такие же распоряжения. Не вольны мы выбирать себе дела – они сами нас выбирают. Да тут ещё Подболотов поприсутствовать хочет – следователь из Петроградского района, который на труп Гаврилова выезжал. Зачем ему это надо, без понятия. Захочет – сам скажет. Может, у него какие-то соображения есть. Теперь подумай, кого выделишь в помощь братьям – одни они не справятся. Нужны, по меньшей мере, ещё двое – практик и аналитик. Если кто-то потребуется от меня, обязательно помогу. И перед начальством будем отчитываться только вместе, – успокоил Милорадов, внимательно разглядывая струйку дыма, тянущуюся вверх от его окурка. – За один день и так много успели, и даже вчерне команду сформировали. Поразмыслишь на досуге, пока все не собрались?

– А куда ж я денусь? Пока не подохну, буду размышлять…

Захар расстегнул пиджак – после горячего чая ему стало жарко. Лицо горело, нос заблестел, и захотелось вообще скинуть с себя, к чёртовой матери, и джемпер, и рубашку с галстуком – вообще остаться в одних трусах. Андрианыч, конечно, прав – сейчас все силы брошены на обмен крупных купюр и на наблюдение за криминальными элементами, которых денежная реформа сильно потревожила. Если через это дело удастся прихватить мало-мальски известную в городе группировку, уже будет большая удача. Ну а если несколько банд попадётся в сети, можно вертеть дырки под новые звёзды. Значит, надо действовать, потому что всё равно никто за них работать не станет.

– Ну, не надо так, Захар, ты ещё молодой, – попенял ему Милорадов. – Который тебе год?

– В ноябре сорок один исполнился, – грустно сказал Горбовский.

– Тьфу, мальчишка! – прищурился Милорадов. – Мне пятьдесят, а я ещё пожить хочу. По каждому поводу не напомираешься. Лучше подумаем, кого у тебя ещё можно взять. Давай этого, который мне в Москве, в «Шереметьеве-2» помог. Красавец такой усатый…

– Тенгиз Дханинджия? – догадался Горбовский. – Ну, допустим. Он как раз закончил со своими земляками работу, только вчера приехал из Поти. Туда из Питера главарь сбежал, так Тенгиз по своим каналам его вычислил. А если ты уже об аналитике заговорил, бери Саню Минца. Он с прошлого года всё болеет, так что я стараюсь оперативной работой его не перегружать. Но если нужно будет, он, конечно, включится по полной программе.

– Это пианист и полиглот, который с покойным Веталем враждовал? Валяй, пригодится! В крайнем случае, на рояле сыграет – снимет стресс музыкой. Ну ладно, Захар. Спасибо за угощение! – Милорадов поднялся из-за стола. – Всех троих вызови на восемь, а Всеволод там по-любому будет. Михаила – обязательно. Думаю, он вместе с братом поработать не откажется. И я буду спокойно спать, потому что золото этот парень.

– У тебя – один брат, у меня – другой, всё по справедливости, – заметил Горбовский. – Хорошо, Павел, я тебя понял. Сделаю.

– В восемь я зайду к тебе вместе со следователем, – предупредил Милорадов. Он тоже обмахивался кожаной папкой, которую держал в руке, и смотрел на тёмное широкое окно. – Чует моё сердце, что дело это целиком к тебе перейдёт. Госбезопасности в таких случаях отводятся вторые роли, хотя я предпочёл бы играть первые. До встречи! – И Милорадов вышел, чётко, по-военному, повернувшись через левое плечо.

Горбовский встал, подошёл к столику с графином, выпил со злости два стакана холодной воды, а потом снова закурил. Стоя у окна, он смотрел на заснеженный, уже пустеющий Литейный проспект, и представлял, что сейчас придётся услышать от ребят. Но должны же они, чёрт побери, понять, что не по своей прихоти Захар вешает на них дополнительную нагрузку, да и Милорадов ни в чём не виноват. Сейчас бандитов ловить – всё равно, что лить воду в дырявую бочку. Обстановка в стране такая, что криминал победно шествует по городам и весям, потому что никакие герои-одиночки переломить общую тенденцию не могут…

Как всегда в конце дня, голова распухла от усталости и плохо соображала. Но деваться было некуда – до восьми вечера следовало переговорить хотя бы с Ружецким, а это всегда отбирало у Захара массу сил и нервных клеток. Павел Андрианович не в курсе взаимоотношений внутри отдела Горбовского, и потому спокойно отнёсся к перспективе совместной работы Ружецкого и Минца. Конечно, Захар сам предложил Сашу, а мог бы этого и не делать. Но, во-первых, Милорадов просил подключить аналитика, интеллектуала – а такая репутация была только у Минца. Во-вторых, Захар трепетно заботился о том, чтобы в послужном списке Сани было больше дел – пригодится в дальнейшем для построения карьеры.

Но, как говорится, «гладко было на бумаге, да забыли про овраги». Если работа сразу же не заладится, на несколько недель начальнику обеспечен дурдом в его отделе. Михаил, конечно, приказу подчинится, но Саньку будет истязать по полной программе. А тут ещё Геннадий Петренко на больничном – подхватил какой-то тяжёлый грипп; и некому приструнить буяна. Впрочем, надо и свой характер показать, стукнуть кулаком по столу, если будет нужно. Психология, конечно, дело важное и нужное, но нечего слишком уж ею увлекаться. Дано конкретное задание, и надо его выполнять. Никто мужиков не просит любить друг друга – они просто должны сообща работать.

Захар набрал номер, заранее чувствуя дрожь в пальцах и коленях. Ему показалось, что от окна сильно дует, хотя днём была слякоть. Может, ещё и похолодает, думал он, пережидая длинные гудки. Солнце – на лето, зима – на мороз. Конец января, Татьянин день, а он даже сестру не поздравил с днём ангела…

– Ружецкого ко мне! – коротко сказал он взявшему трубку Гагику Гамбаряну. – Срочно.

– Есть! – сказал Гагик, и Захар придавил рычаги. Он долго смотрел, как качаются под ветром фонари над Литейным, как ползают страшные тени по сырым стенам домов напротив.

– Разрешите? – Михаил Ружецкий приоткрыл дверь, и Захар подумал, что у них с Севкой Грачёвым одинаковые голоса.

– Заходи, садись. – Горбовский сделал над собой усилие, чтобы повернуться и взглянуть в лицо Михаилу.

Начальник не признавался сам себе в том, что откровенно боится этого парня с пронзительными чёрными глазами. Ну, если не боится, то как-то стесняется, тушуется перед ним. И прекрасно видит, что Ружецкий его презирает, хотя внешне держит себя безупречно вежливо. Михаил всё время помнит, чей он сын – пусть и побочный. Да и сам имеет уже достаточно заслуг, богатую биографию. Не каждый может работать каскадёром, а вот Ружецкий долго этим занимался, и много раз был травмирован. Наверное, головой когда-то сильно ударился, и с тех пор его заносит…

Ружецкий был в точности такой же, как Всеволод Грачёв – если бы тому осветлить волосы. Захар никогда не видел его мать, но догадывался, что та была блондинкой – такие очень нравились покойному патрону. Правда, Всеволод ростом повыше, а в плечах поуже, но это всё мелочи. А так – одно лицо, и взгляд у Михаила, как у отца. Глаза, будто тёмные омуты, и туда затягивает так сильно, что отнимается язык.

Михаил двигался, будто хищный зверь – бесшумно и плавно. Он уселся напротив Захара, гораздо ближе, чем недавно сидел Милорадов, и положил на стол свою папку из крокодиловой кожи. Немного отодвинув стул, Ружецкий закинул ногу на ногу, давая понять Горбовскому, что чувствует себя в его присутствии свободно, и руководителем своим считает постольку-поскольку.

– Минц и Дханинджия сейчас на месте? – без нужды перекладывая на своём столе бумаги, спросил Захар.

– Им было приказано вернуться к восьми, – спокойно ответил Ружецкий. – Пока их нет.

Горбовский вспомнил, что Милорадов обещал позаботиться о том, чтобы сотрудники собрались вместе к нужному времени. Значит, Павел уже всё устроил, организовал, и за это можно не беспокоиться.

– Тогда я тебя в курс дела поставлю, чтобы времени не терять, – сказал Захар, стараясь не заикаться от волнения. – Потом всё им объяснишь. Дело-то непростое, «верхние этажи» им тоже занимаются – только что у меня был Милорадов. Наш генерал в курсе, всё одобрил, так что надо работать…

Горбовский излагал суть дела, Михаил внимательно слушал, и на первый взгляд всё выглядело вполне пристойно. Но Захару всё равно почему-то казалось, что за начальственным столом должен сидеть Михаил и отдавать ему приказания. Скорее всего, сказывался тот факт, что слишком уж похож был Мишка на своего папу, и тот был шефом Горбовского. До самой смерти полковник Грачёв был отчаянным гулякой, и на Литейном редкую женщину не соблазнил. Все об этом знали, но смотрели сквозь пальцы, потому что были люди взрослые, а супруга Лариса заявлений в партком не писала.

Впрочем, Мишка родился задолго до этого – ещё в пятьдесят восьмом. Мать его училась на одном факультете с легендарным сыщиком, И, хотя тот уже был женат, закрутила с ним бурный роман. Плодом грешной любви и оказался тот самый франт в клетчатом пиджаке и блестящих полуботинках, что сейчас развалился перед Захаром на стуле. Он пробивался сам, работал много и тяжело, и с Грачёвым познакомился достаточно поздно. Если кто и двигал Михаила по службе, так это сослуживцы его отчима Николая Ружецкого, который в своё время усыновил внебрачного сына своей супруги Галины. До тех пор Мишка носил фамилию Смирнов и очень переживал, что у него нет папы.

Дочка сельской учительницы, вдовы погибшего фронтовика, Галя Смирнова поставила себе цель покорить Москву, для чего и поступила в тамошний университет на юридический. Но оттуда она вернулась в родные края не со славой, а с позором – то есть с ребёнком на руках и без печати в паспорте. Правда, университет она окончила на «хорошо» и «отлично», и потому неплохо устроилась в родных местах – стала судьёй, уважаемым человеком, которому окрестные кумушки уже боялись припоминать прошлое.

Галина никогда не связалась бы с женатым, если бы знала об этом. Но лихой краснодарский парень сказал ей, что холост. Они жили в общаге практически одной семьей, и лишь на пятом курсе выяснилось, что у Миши Грачёва есть жена Надя и дочка Оксана – когда они приехали из Сочи, чтобы повидать главу семьи и передать ему гостинцы. Удар был такой силы, что Галина едва не отравилась кислотой – лишь в последний момент у неё вырвали из рук бутылку. Она ведь уже видела любимого своим законным мужем, отцом ребёнка, которого носила под сердцем, а теперь приходилось начинать жизнь заново, с нуля, и снова добиваться успеха.

Она всё-таки вышла замуж – за ленинградского опера Колю Ружецкого, приехала к нему и прописалась в коммуналку на Лесном проспекте. Общих детей у них не было, и Николай очень любил приёмного сына, поддерживал в нём желание идти работать в милицию. Но в семьдесят пятом году, когда Мишке исполнилось семнадцать, Николай погиб прямо в собственном подъезде – разнимал пьяную драку, и его сзади ударили кирпичом по голове. Парень не отказался от своей мечты, только немного задержался с её исполнением – поработал несколько лет каскадёром.

И только потом, когда Ружецкий учился в школе милиции, и к ним на занятия приехал подполковник Грачёв из уголовного розыска, чтобы присмотреться к ребятам и, возможно, отобрать для себя самых лучших, Галина призналась во всём. Она хотела, чтобы родной папаша хоть что-то сделал для Миши, и потому больше не стала скрывать правду. Как поладили между собой отец и сын, Горбовский точно не знал, но, судя по всему, отношения у них сложились ровные, без обид и упрёков.

Они стоили друг друга – оба никого и ничего не боялись. Отец был героем войны, орденоносцем, подпольщиком, лучшим стрелком, узником гестапо. Сын, прежде чем прийти в милицию, многократно тонул и горел, падал с крыши, скакал на лошади. Оба большую часть своей жизни провели в разных больницах, но потом всегда возвращались в строй и никогда не жаловались на здоровье. Им не было износа, и Михаил Иванович, наверное, до сих пор работал бы здесь – если бы, заходя на посадку, не упал тот злосчастный самолёт…

– Товарищ майор, мне всё ясно! – Ружецкий с трудом дождался, пока Захар кончит говорить. – Вернее, почти всё. Разрешите вопрос?

– Давай! – Горбовский покрылся испариной, и сердце его беспомощно затрепыхалось в груди.

Да что с этим разбойником делать-то, непонятно! Он знает себе цену, да и все её знают. Михаил скромностью никогда не отличался и позволял себе многое. Даже Андрей Озирский никогда так не лез на рожон…

Михаил поставил папку ребром на стол и очень серьёзно спросил:

– А для чего, собственно, в состав группы включён Минц? Вроде, все свои, и переводчик нам не требуется…

– Михаил, опять заводишься? – Захар мысленно отметил и Милорадова, и себя и, конечно же, Ружецкого. – Я считаю, что Минц должен участвовать в оперативно-следственных мероприятиях. Подчёркиваю – следственных…

– А-а, конечно! – Михаил уселся поудобнее. Он прекрасно видел реакцию майора и не мог отказать себе в удовольствии позлить его. – Мишень Саня только в очки видит, как оперативник он – тьфу, одни понты. Но вот со следственной частью без него мы ни за что не справимся, и нечего стараться. Товарищ майор, может быть, замените Минца Гамбаряном? Или Москвиным из моей группы – тоже вариант. Мне будут нужны ребята для чёрной работы. А в па и пируэтах я не нуждаюсь.

– Михаил, бесполезно, – Захар вздохнул и посмотрел на часы. – Изволь выполнять приказ старшего по званию. Сказал, что Минц будет работать, значит, будет. Когда ты станешь здесь начальником, будешь сам командовать.

– Да вряд ли я при своих-то замашках начальником стану, – с притворным сожалением заметил Ружецкий. – Скорее Саня на ваше место сядет – он умеет начальству угодить.

Увидев, что Захар доведён до нужной кондиции и уже ловит ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, Михаил поднялся и застегнул свой клетчатый пиджак. Майора раздражало в нём всё – и модная стрижка, и запах дорогой туалетной воды, и сияющая обувь. Ни разу Ружецкий не явился к начальству грязный и встрёпанный, но Захару от этого легче не было.

– Да, я понимаю – Сане нужен послужной список для представления в Интерпол. Он спит и видит, как бы там оказаться со своим идеальным английским. Но, товарищ майор, я ведь спрошу с него на полную катушку, загоняю до десятого пота. Пока он со мной будет работать, ни к одной бабе не подползёт…

– Ружецкий! – крикнул Захар противным фальцетом, приподнимаясь за своим столом. – Ты забыл, с кем разговариваешь?..

– Да разве тут забудешь? – Михаил сверкнул белозубой улыбкой, и Захар снова вспомнил покойного своего начальника. – Я готов по вашему приказу в огонь и в воду. Хозяин – барин, а мы – его холопы. Значит, в восемь часов у вас. Я могу идти? Дханинджия и Минца предупрежу.

– Да, конечно! Только исчезни, ради Бога! – взмолился Захар, с ужасом представляя, что будет дальше.

Не нужно было Саньку привлекать, всё верно, но сейчас мосты уже сожжены. Если пойдёшь у Мишки на поводу, изменишь состав группы, он первый и воспрезирает на веки вечные. И так уважения никакого, но тогда придётся совсем худо. Теперь придётся терпеть – сам виноват, действительно мог хоть Гамбаряна назначить, хоть ещё кого – и всё было бы спокойно.

Захар положил под язык таблетку валидола, мутными глазами посмотрел на часы. Начало восьмого, так бы уже домой поехал, а тут придётся до ночи сидеть. Нужно, пока тихо, позвонить Лике и предупредить, чтобы не волновалась – смена у неё кончается в девять…

* * *

Когда Всеволод Грачёв и Лилия Селедкова, немного опоздав, вошли в кабинет Захара, наполненный галдящими мужиками, тотчас же наступила тишина. Дама была ослепительная – натуральная блондинка с серо-голубыми глазами, в том замом платье с розой на груди и тончайшей серебряной шали, накрашенная профессионально и вместе с тем аккуратно, она моментально произвела впечатление на всех собравшихся, даже на начальников, которые весело заулыбались.

Тенгиз отвесил челюсть и всплеснул руками:

– Севка! Дорогой! Ты где нашёл такое чудо? Ты зачем сюда её привёл, а? Здесь ей скучно будет, такой очаровательное девушке… Надо в ресторан с ней идти – тут недалеко…

– Да знаю я, где ресторан, – устало отмахнулся Грачёв. – Только и без него голова гудит. Мы по делу пришли. Лилия, проходите, пожалуйста. Садитесь вон на тот стул. Где проектор? – Грачёв повертел головой.

– В соседней комнате, – тотчас же ответил Саша Минц, пожирая глазами Лилию. Она одарила его благосклонным взором и важно прошествовала на своё место.

– Нет, Севка, ты чего-то спутал, правда! – переживал Тенгиз, провожая Лилию восхищёнными глазами. – По делу в таких нарядах не ездят. С этой девушкой о службе говорить просто грех. С ней о любви говорить нужно, цветы ей дарить! Я б хоть вот сейчас женился, да не могу – уже женатый!..

– Батоно Тенгиз, помолчи! – прикрикнул на него Горбовский и приветливо посмотрел на Селедкову. – Вот Нанули узнает, она тебе вставит свечу в одно место! Извините, – Захар тоже не привык принимать у себя таких красавиц. – Добрый вечер. Милости просим! Всеволод Михайлович объяснил вам, что требуется от свидетеля?

– Да… – прошептала Лилия, с восторгом глядя на Горбовского. Она видела по телевизору легендарного борца с мафией и депутата Верховного Совета России, а вот сейчас встретилась с ним лично.

Горбовский тоже был доволен – после перепалки с Михаилом благоговение Лилии вернуло ему уверенность.

Лысый плотный Милорадов тоже привстал за столом:

– Позвольте представиться, я – начальник и наставник Всеволода. Только вы не волнуйтесь, устраивайтесь поудобнее, и не бойтесь тут никого. Наверное, наслушались жутких сказок про «Большой Дом»? Вижу, что да. Так вот – всё это враньё, и человеческую кровь тут не пьют. Сева, позволь узнать, почему дама одета так шикарно? Действительно, будто в ресторане…

– А для конспирации! – Всеволод улыбался так же ослепительно, как и Михаил. – Мало ли – соседи увидят, всякие сплетни начнутся. Да и другие всякие люди заинтересоваться могут, – Грачёв имел в виду разных соглядатаев. – А так – пошли в ресторан, и никаких вопросов. Вон Лилия говорит, что я на её мужа очень похож…

Грачёв ещё не успел пожать всем руки, и сейчас как раз приветствовал брата. Михаил вальяжно развалился на стуле, обмахиваясь бланком протокола допроса. Тонкий, гибкий, как ивовый прутик. Саша Минц виновато улыбался, глядя то на Михаила, то на Захара – он понимал, что первая перепалка уже состоялась, а дальше их будет ещё много.

– Между прочим, молодец, правильно поступил, – заметил Милорадов. – Ну, давайте приступим, поздно уже!..

Грачёв очень быстро заметил, что из-за Лилии в рабочую колею быстро войти не удастся. Тенгиз без передыха балагурил, все остальные хохотали, а Минц уже начал раздувать ноздри, глядя на Лилино декольте и светлые локоны. Ружецкий покосился на него, покачал головой и повертел пальцем у виска, махнул рукой.

Всеволоду отчего-то стало смешно, и он едва не фыркнул. Тут же кто-то сзади дёрнул его за рукав, потянул к себе – это оказался Слава Барановский, рядом с которым сидел незнакомый толстяк в очках. Это и оказался тот самый следователь Подболотов из Петроградского района, который выезжал на убийство Гаврилова. Сейчас ему, как и всем остальным было жарко; в качестве веера Подболотов употреблял скоросшиватель. Он совершенно зря надел под пиджак свитер, и потому очень страдал.

– Родные Гаврилова галстук не опознали, – на ухо Грачёву сказал Барановский. – Не его вещь.

– Уже знаю, выяснил. Тут многое постепенно всплывает…

– Позвольте узнать, – начал Подболотов, придвигаясь поближе вместе со стулом, – что там за история с выломанной дверью?..

– Так, посторонние беседы прекращаем! – громко сказал Горбовский. – А если по делу, то говорите не по секрету, а всем. Значит, Лилия, вы хорошо запомнили обоих мужчин, которых сегодня видели в мастерской?

– Я не знаю… – испугалась Селедкова. – Кое-что, конечно, могу перепутать. Я же их впервые видела и не знала, что придётся давать показания.

Она, как примерная школьница, сложила руки на коленях. Всеволод, чтобы не обсуждать вопрос о выбитой двери, устроился рядом с братом, жестами дав понять Подболотову, что всё объяснит после.

– Тогда мы сейчас перейдём в другую комнату, где находится проектор, и попробуем восстановить их внешность. Саня, будешь составлять вместе с Лилией фотороботы. В паре с такой красавицей трудиться – одно удовольствие…

– Она замужем, Львович! – лениво бросил через стол Ружецкий.