Вождь краснокожих

– Вы таки правы, – наконец произносит он. – Это подлинная пара к моей. Та же рука, тот же орнамент. И вот что я вам скажу: хоть я и не продаю, но готов ее у вас купить. Предлагаю за вашу две тысячи пятьсот.

– Ладно, – после мучительной борьбы с собой говорю я. – Раз уж вы категорически отказываетесь продать, тогда я продам. Цена меня устраивает. И, пожалуйста, купюрами покрупнее – у меня времени в обрез. Сегодня же мне предстоит вернуться в Нью-Йорк, чтобы прочесть в Аквариуме публичную лекцию.

Скаддер подмахивает чек, посылает его вниз, в офис администратора, там его обналичивают и приносят деньги. Он сует свою египетскую цацку в карман, а я беру деньги и еду в гостиницу.

Энди расхаживает из угла в угол, то и дело поглядывая на часы.

– Ну? – спрашивает он.

– Две пятьсот, – говорю я. – Наличными.

– У нас одиннадцать минут, – говорит он. – Поезд вот-вот отойдет. Хватай чемодан – и ходу.

– Что за спешка? – говорю я ему. – Дело-то чистое. Даже если наша египетская камея и подделка – это ж не сразу выяснится. Скаддер и сам убежден, что она настоящая.

– Она и есть настоящая, – говорит Энди. – Вчера, когда я обозревал его коллекцию, он отлучился на минуту, а я сунул эту штуковину в карман… Заканчивай эту возню с чемоданом!

– Так зачем же, – говорю я, – ты наплел мне, что наткнулся на вторую у антиквара?

– Ох, – отвечает Энди, – исключительно из уважения к твоим принципам. Чтобы тебя совесть потом не мучила… Да пошевеливайся же ты, ради бога!

Кто впереди?

Мы с Джеффом Питерсом сидели в уютном уголке ресторанчика «Провенцано», и перед каждым из нас дымилась тарелка со спагетти. Джефф втолковывал мне, что все мошенники делятся на три сорта.

Обычно зимой он наведывается в Нью-Йорк, чтобы полакомиться настоящими спагетти-болоньез, поглазеть, запахнувшись в свою беличью шубу, как снуют пароходы и катера по Ист-ривер, и обновить гардероб в одном из магазинов на Фултон-стрит. В остальные три времени года его следует искать значительно западнее – от Спокана в штате Вашингтон до Тампы во Флориде.

Своей профессией Джефф гордится и с глубокой серьезностью отстаивает ее право на существование, прибегая к довольно своеобразной нравственной философии. Эта профессия – одна из древнейших: он помогает ближним расстаться с теми деньгами, которыми они не в состоянии сами разумно распорядиться.

В каменных джунглях, куда Джефф ежегодно отправляется на рождественские каникулы, он всегда готов поболтать о своих бесчисленных приключениях – так в вечернюю пору мальчишки любят насвистывать в лесу. Поэтому я обязательно отмечаю в своем календаре время, когда Джефф должен нагрянуть в Нью-Йорк, и заранее бронирую у «Провенцано» залитый вином и соусами столик в углу, справа от которого торчит развесистый фикус в кадке, а на стене висит гравюра с каким-то итальянским палаццо в раме.

– Существует два крайне вредных вида жульничества, – продолжает Джефф. – Как по мне, так их вообще следовало бы извести под корень, но наша законодательная власть очень уж неповоротлива. Это, во-первых, биржевые спекуляции, а во-вторых – кражи со взломом.

– Ну, по крайней мере, насчет одного пункта с вами согласится любой, – сказал я, посмеиваясь.

– Нет-нет, и кража со взломом тоже должна быть безоговорочно запрещена, – горячо возразил Джефф, и мне вдруг пришло в голову, что смеялся я не к месту.

– Месяца три назад, – сказал Джефф, – мне посчастливилось оказаться в одной компании с представителями обеих вышеназванных разновидностей. Судьба свела меня одновременно с членом Союза грабителей и с одним из наших магнатов.

– Забавное сочетание, – сказал я, нарочито позевывая, – а я не говорил вам, как на прошлой неделе на берегу Рамапоса уложил одним выстрелом сразу утку и сурка?

Мне ли не знать, как вытянуть из Джеффа очередную историю!

– Погодите, сначала я вам расскажу про этих гнусных полипов, которые тормозят колеса прогресса и отравляют источники нравственности, – проговорил Джефф, и в его глазах полыхнуло чистое пламя добродетельного гнева.

– Месяца три назад я угодил в дурную компанию. Такие вещи происходят с человеком только в двух случаях – когда он на мели и когда он богат.

Даже в самых законных делах, случается, наступает сплошная полоса невезения. На одном перекрестке я свернул не туда, куда следовало, и угодил прямиком в городишко Пивайн. Мне вовсе не следовало там появляться, потому как прошлой весной я продал местным жителям примерно на шестьсот долларов саженцев – груш, слив, вишен и персиков. С тех пор они не сводили взгляда с дороги, поджидая, не покажусь ли я там опять.

И вот я, ничего не подозревая, еду по главной улице, и вдруг вижу вывеску аптеки – «Хрустальный дворец», и только тогда осознаю, что я и мой мышастый конек Уилл угодили в ловушку.

Жители Пивайна мигом окружили нас, подхватили Билла под уздцы и завели со мной разговор, имеющий прямое отношение к саженцам плодовых деревьев. Затем двое-трое из самых энергичных просунули веревочные вожжи сквозь проймы моего жилета и повели меня на прогулку по своим фруктовым садам. Проблема заключалась в том, что их деревья в большинстве оказались грушей-дичком и терновником, правда, попадались и липы, и молодые дубы. Единственным растением, которое обещало принести хоть какие-то плоды, был молоденький виргинский тополек, на котором болтались здоровенное осиное гнездо и половина старого лифчика.

Эта бесплодная прогулка продолжалась до самой городской окраины, где у меня изъяли в счет долга всю мою наличность и золотые часы, а Уилл и повозка, на которой я прикатил, остались в заложниках. Мне было твердо сказано, что ровно в ту самую минуту, когда на их терновых кустах созреют персики, я могу вернуться и получить свое имущество обратно. Потом они сняли с меня вожжи и ткнули пальцем туда, где маячили хребты Скалистых гор.

Я не заставил их повторять дважды и резво пустился в край непроходимых лесов и полноводных рек. Очухавшись, я обнаружил, что шагаю по шпалам железной дороги Арканзас – Техас, приближаясь к какому-то неведомому городу. Обитатели Пивайна не оставили мне ровным счетом ничего, только немного жевательной смолы, и это, можно сказать, спасло мне жизнь. Сел я на штабель шпал в сторонке, откусил кусок смолы и начал собираться с мыслями.

Тут мимо проносится скорый товарный. Перед тем как въехать в город, он тормозит и немного замедляет ход, а из последнего вагона вылетает какой-то узел тряпья, катится шагов двадцать в туче пыли, а потом встает на ноги и начинает отплевываться углем и соответствующими ситуации выражениями. Подхожу ближе – передо мной круглолицый молодой человек, одетый как для поездки в спальном купе, а не в товарняке, с обаятельной улыбкой на перемазанном углем лице.

Интересуюсь:

– Случайно выпали?

– Да нет, – отвечает он. – Спрыгнул. Прибыл к месту назначения. Это какой-такой город?

– Еще не смотрел по карте, – говорю я. – Я и сам прибыл сюда пять минут назад. Как, по-вашему, неплохо он выглядит?

– Жестковат, – отвечает молодой человек и ощупывает руку. – Как будто в плечо отдает… а впрочем, нет, вроде бы все в порядке.

Он наклоняется, чтобы отряхнуть пыль с брюк, а из кармана у него вылетает отлично сработанная стальная отмычка. Он поднимает ее, косится на меня с опаской, а потом расплывается в улыбке и протягивает руку.

– Коллега, – восклицает он, – мой тебе сердечный привет! Не тебя ли я видел на юге Миссури прошлым летом, когда ты развлекался торговлей подкрашенным песочком по полдоллара за чайную ложку, уверяя деревенских олухов, что стоит только всыпать его в керосиновую лампу и керосин ни за что не взорвется?

– А он и взаправду никогда не взрывается, – отвечаю я. – Взрываются рудничный газ и газолин.

И жму ему руку.

– Мое имя Билл Бассет, – говорит он, – и если ты не считаешь хвастовством профессиональную гордость, скажу сразу – только что ты познакомился с одним из лучших взломщиков, какие когда-либо ступали по почве, орошаемой водами Миссисипи.

Ладно. Уселись мы с этим Бассетом на шпалы и стали похваляться друг перед другом, как и подобает истинным художникам. Попутно выяснилось, что и он без гроша, так что общие темы нам искать не пришлось. Заодно он рассказал, почему именитым взломщикам иной раз приходится путешествовать в угольных вагонах. В Литтл-Роке его едва не выдала полиции изменница-горничная, и ему пришлось уносить ноги.

– Такое уж у нас ремесло, – пояснил Бассет. – Чтобы добиться в нем успеха, приходится обрабатывать чепчики с оборками. Укажи мне домишко, где есть что-нибудь ценное и смазливая прислуга, и будь уверен, что семейное серебро будет переплавлено и уйдет к скупщику, а я буду попивать шато-марго да заказывать омлеты с трюфелями. Полиция же станет уверять, что кражу совершил кто-то из домочадцев. Начинаю я с девушки, а уж после того как она впустит меня в дом, снимаю восковые отпечатки с замочных скважин, а если удастся – то и с ключей. Остальное – пара пустяков, но эта девица меня подвела: приметила меня в трамвае с другой горничной, и в следующую ночь вместо того, чтобы впустить меня в дом, заперла дверь на засов. А у меня уже были готовы ключи от всех дверей второго этажа…

По ходу разговора выяснилось, что Билл все же попытался пустить в ход свою отмычку, но девушка разразилась такими воплями, что ему пришлось прыгать через все заборы по пути к железнодорожному вокзалу. Багажа у него не было никакого, поэтому в помещение вокзала его не пустили, однако ему все же удалось вскочить в отходивший товарный поезд.

– Ну-с, – подвел итог Билл Бассет, когда мы покончили с мемуарами, – а теперь было бы совсем неплохо подзаправиться. Не думаю, чтобы весь город был заперт на французские замки. Что, если мы учиним скромное злодеяние и раздобудем мелочь на карманные расходы? Ты, конечно, не догадался захватить с собой какого-нибудь лосьона для ращения волос или дюжину позолоченных часовых цепочек, которые легко было бы всучить местным олухам?

– Нет, – говорю, – все осталось в Пивайне – и серьги с патагонскими бриллиантами, и как бы золотые брошки. Там они и пребудут до скончания веков или до тех пор, покуда на тополях не вырастут японские сливы. Рассчитывать на это особенно не стоит.

– Ну, не беда, – говорит Бассет, – вариантов всегда масса. Может, когда стемнеет, я выклянчу у какой-нибудь дамочки шпильку и попробую с ее помощью взломать сейф Пастушеско-Кукурузоводческого банка.

Пока мы так мирно беседуем, к станции подкатывает пассажирский поезд. Из вагона-люкс выскакивает какой-то господин в цилиндре – но не с той стороны, которая обращена к платформе, а с противоположной – и мчится вприпрыжку по путям прямо в нашу сторону. Маленький, упитанный, длинноносый, глазки крысиные, но костюм на нем дорогой, а в руке он держит саквояж, с которым он обращается так бережно, будто там у него яйца только что из-под курицы. Человек этот пронесся мимо по путям, не обратив на нас с Биллом ни малейшего внимания.

– Пошли! – говорит Билл и поднимается с места.

– Куда? – спрашиваю я.

– Как это куда? – отвечает Билл. – Или ты забыл, что ты в пустыне, а ведь только что мимо тебя пронеслась манна небесная[25]?

В общем, догнали мы этого человека на опушке леса, а поскольку место было безлюдное, а солнце уже село, никто не мог видеть, как мы его остановили. Билл бережно снял с него цилиндр, пригладил ворс рукавом и вновь водрузил на голову владельца.

– Что бы это значило, сэр? – интересуется незнакомец.

– Когда мне случалось носить цилиндр, – отвечает Билл, – и я испытывал какое-нибудь затруднение, я всегда снимал его и рукавом приводил ворс в порядок. Теперь цилиндра у меня нет, поэтому пришлось воспользоваться вашим. Я, знаете ли, в таком затруднении, что даже не знаю, как объяснить вам причину, по которой мы осмелились вас побеспокоить. Не лучше ли будет, если мы, ради первого знакомства, проверим ваши карманы?

Однако после того как Билл тщательно обшарил карманы приезжего, на лице у него появилось отвращение.

– Часов и тех нет, – брезгливо произнес он. – Как же вам не стыдно? Разодет, как метрдотель в ресторане, а нет и пяти центов на трамвай. Куда вы девали билет?

Приезжий отвечает в том смысле, что при нем действительно нет ничего ценного. Тогда Бассет вынимает у него из рук саквояж. Там покоятся носки, воротнички и какая-то газетная вырезка. Билл внимательно читает вырезку, а потом протягивает приезжему руку.

– Коллега, – говорит он, – прими мой чистосердечный привет. И позволь принести тебе извинения. Я Билл Бассет, взломщик. Мистер Питерс, познакомьтесь, пожалуйста, с мистером Альфредом Э. Риксом.

Мы обменялись с низкорослым толстячком рукопожатиями, а потом Билл снова обращается к нему:

– Мистер Питерс по своей специальности занимает промежуточное положение между мною и вами. У него есть небольшой пунктик – он всегда дает какой-нибудь товар за те деньги, которые берет. Таким образом, это, пожалуй, первый случай, когда мне доводится присутствовать на пленарном заседании Национального Синода Акул Порока, где представлены все три главных ремесла: грабеж, мошенничество и банковское дело. Прошу вас, мистер Питерс, изучите верительные грамоты мистера Рикса.

В той газетной вырезке, которую вручил мне Билл Бассет, этот самый Рикс был изображен в полный рост. Газета была чикагская, и каждая строчка громыхала проклятиями по адресу Рикса. Содержание статьи сводилось к тому, что упомянутый Рикс разделил на участки те части штата Флорида, которые находятся под водой на глубине от пяти до пятидесяти футов, и продавал эти участки простакам, сидя в роскошно обставленном офисе в Чикаго. К тому времени, когда выручка Рикса перевалила за сто тысяч долларов, один из пронырливых покупателей (из тех, которые купленные у вас золотые часы тут же начинают проверять азотной кислотой) совершил экскурсию на купленный им участок – взглянуть, не нуждается ли ограда в починке, а заодно закупить к Рождеству партию флоридских лимонов. Он прихватил с собой и землемера, чтобы тот окончательно установил границы его владений. Подъехав к имению «Райская долина», они обнаружили, что столь цветисто разрекламированное землевладение находится на дне озера Окичоби – участок лежал на глубине тридцати шести футов. К тому же аллигаторы и панцирные щуки застолбили эти места гораздо раньше, и тягаться с ними в суде было бы непросто.

По возвращении в Чикаго владелец участка устроил в офисе Альфреда Э. Рикса примерно то, что тропические ураганы время от времени устраивают на флоридских побережьях. Рикс всячески отбивался. Вскоре об этом деле пронюхали репортеры, и в газетах появились статейки. В итоге Риксу пришлось спешно покинуть свой дом по пожарной лестнице, а судебные власти ухитрились опередить его, наложив арест на счет, где он непредусмотрительно держал все свои сбережения.

Из всего состояния у него остались только саквояж, три пары чистых носков и дюжина крахмальных воротничков. В пустом бумажнике случайно завалялся бланк на бесплатную поездку по железной дороге, и с его помощью беглец добрался до города в пустыне.

А между тем, уже спустя несколько минут Альфред Э. Рикс начал ныть и жаловаться, что он голоден, и бить себя в грудь, заверяя, что денег у него ни цента даже на кусок хлеба. Пользуясь возвышенным стилем, можно было бы сказать, что мы трое представляли здесь Труд, Торговлю и Предпринимательство. Но когда у торговли нет финансирования, дела идут вяло, а когда у предпринимателя нет денег, начинается полный застой в области бифштексов и жареной картошки. И человек с отмычкой знал об этом.

– Коллеги! – провозгласил Билл Бассет. – Не в моих обычаях бросать друзей в беде. Сдается мне, что вон в том лесочке имеется некий апартамент без мебели. Вселимся туда и дождемся, пока окончательно стемнеет.

В буковой роще и вправду виднелась пустая лачуга, и мы втроем направились туда. А когда наступил вечер, Билл Бассет велел нам сидеть тихо, а сам исчез. Спустя полчаса он вернулся, имея при себе полкаравая хлеба, копченую грудинку и пироги.

– Позаимствовал на ферме, – пояснил он. – К столу, коллеги.

Взошла полная луна и осветила нашу лачугу. Мы уселись на пол и принялись пировать, а Билл еще и хвастал напропалую.

– Вот, – говорит он, – как только подумаю, что вы оба втихомолку считаете, что ваша специальность благороднее моей, прямо зло берет. Ну что б вы делали, если бы я не вернул вас к жизни? Вот хоть ты, например, Рикси?

– Не могу не признать, мистер Бассет, – произносит мистер Рикс, наворачивая за обе щеки пирог с голубикой, – что при такой конъюнктуре[26] я бы, пожалуй, не смог создать предприятие, которое изменило бы положение вещей к лучшему. Крупные операции с недвижимостью, на которых я специализируюсь, требуют предварительных вложений, и я…

– Знаю-знаю, Рикси, – перебивает его Билл. – Можешь не продолжать. Когда ты начинаешь раскручивать свою аферу, тебе требуется долларов пятьсот, чтобы нанять блондинку-машинистку и сделать первый взнос за купленную в рассрочку дубовую мебель для офиса. Еще пятьсот нужно, чтобы поместить публикации в газетах. Потом приходится ждать недели две, покуда рыбешка начнет клевать. Обращаться к тебе за помощью в трудную минуту – все равно что требовать от муниципальных властей ремонта канализации в доме, когда все жильцы уже задохнулись от смрада. Да и твое жульничество, братец Питерс, тоже не дает быстрой прибыли.

– Подумаешь, – отвечаю я. – Тоже мне, фея. Что-то я пока не видал, чтобы ты превратил какой-нибудь мусор в золото с помощью волшебной палочки. Раздобыть вот эти жалкие объедки мог бы кто угодно.

Бассет только смеется:

– Может быть, у вас, мисс Золушка, завалялся в рукаве какой-нибудь проект для начала?

– Сын мой, – говорю я ему, – я старше тебя лет на пятнадцать и все же еще достаточно молод, чтобы любое агентство согласилось застраховать мою жизнь. Мне и раньше приходилось сидеть на мели. Город в полумиле отсюда, а моим наставником был сам Монтегю Силвер, величайший из жуликов, какие когда-либо торговали поддельной дрянью с лотка. Сейчас по этим улицам шатаются толпы людей, одежда которых усеяна жирными пятнами. Если ты дашь мне газолиновую лампу, коробку лоскутков и кусок белого хозяйственного мыла ценой в два доллара, нарезанный на мелкие кусочки…

– А у тебя есть два доллара? – перебивает меня Билл Бассет.

Бесполезно было спорить с этим потрошителем сейфов.

– Да уж, – продолжает он, – оба вы – точно беспомощные младенцы. Предпринимательство прекратило операции, и Торговля повесила замок на дверь. Теперь вы сидите и ждете, чтобы явился Труд и привел ваш бизнес в движение. Отлично. Сегодня я продемонстрирую вам, на что способен Билл Бассет.

Он велит мне и Риксу никуда не отлучаться и ждать его возвращения, даже если его не будет до самого рассвета. После чего удаляется по направлению к городу, весело насвистывая на ходу.

Альфред Э. Рикс стаскивает с себя башмаки, снимает пиджак, покрывает свой цилиндр носовым платком и растягивается на голых досках.

– Попробую погрузиться в сон, – пищит он. – Денек у меня выдался не из простых. Спокойной ночи, мистер Питерс.

– Передавайте от меня поклон Морфею[27], – говорю. – А я еще пободрствую.

Вскоре после двух часов ночи (насколько я мог судить по своим золотым карманным часам, которые тикали в Пивайне) возвращается наш труженик, будит Рикса и тащит нас к тому месту лачуги, где луна светит ярче всего. А затем раскладывает на полу пять пачек по тысяче долларов каждая и начинает квохтать над ними, как курица.

– Теперь могу кое-что порассказать вам об этом городишке, – наконец говорит он. – Называется он Роки-Спрингс. Здесь строится масонский храм, а кандидата в мэры от демократов скорей всего обойдет другой кандидат – популист[28]. Жена судьи Тэппера недавно болела плевритом, но теперь идет на поправку. Я имел продолжительную беседу на эту и другие подобные темы, прежде чем почерпнул малую толику сведений, которые мне были нужны. В городишке имеется банк под громким названием «Институт Трудолюбивого Дровосека и Бережливого Пахаря». Вчера вечером, когда сей институт закрылся, в его хранилище было двадцать три тысячи долларов, а утром, когда он откроется, там найдется всего восемнадцать тысяч – и все серебряной монетой. Именно поэтому я не прихватил больше. Так-то вот, почтенные Предпринимательство и Торговля. Что теперь скажете?

– Друг мой! – восклицает Альфред Э. Рикс, заламывая руки. – Неужели вы ограбили этот банк?

– Не знаю, следует ли это называть грабежом, – отвечает Бассет. – Грабеж – это что-то связанное с насилием. А моя работа заключалась лишь в одном: выяснить, на какой улице расположен банк. Роки-Спрингс такой тихий городок, что я, даже стоя на углу, слышал, как тикает секретный механизм главного сейфа: «Вправо на сорок пять; влево два раза на восемьдесят; вправо на шестьдесят; влево – на пятнадцать». Клянусь – это звучало так отчетливо. Но есть и одно «но», и я должен вас об этом предупредить. Здесь встают очень рано. Еще до зари все жители уже на ногах. Я спрашивал их, почему бы им не поспать подольше, но они говорят, что к этому времени у них готов завтрак. Поэтому нам самое время сматывать удочки. Я готов финансировать вас. Сколько вам нужно на первый случай, Предпринимательство?

– Мой юный друг, – отвечает этот суслик Альфред Э. Рикс, тотчас становясь на задние лапки, – у меня есть друзья в Денвере, которые будут рады мне помочь. Если бы у меня было сто долларов, я бы…

Бассет распечатывает пачку и швыряет Риксу пять бумажек по двадцать долларов.

– А тебе, Торговля, сколько надобно? – говорит он, обращаясь ко мне.

– Спрячь свои деньги, Труд, – говорю, – я не какой-нибудь там эксплуататор-кровопийца. Доллары, которыми я привык пользоваться, принадлежат простофилям. Им они только жгут карманы. Когда я стою на улице и продаю какому-нибудь олуху золотое кольцо с бриллиантом за три доллара, я зарабатываю на этом деле два доллара и шестьдесят центов. Но при этом твердо знаю, что он намерен подарить его своей девчушке и получить от нее столько, будто кольцо стоит не меньше ста двадцати пяти. Таким образом, чистого дохода у него сто двадцать два доллара, а у меня – два шестьдесят. Так у кого прибыль больше – у меня или у него?

– А когда ты за полдоллара продаешь нищей старухе щепотку песка, чтобы уберечь ее лампу от взрыва, в какую сумму ты исчисляешь ее доход? Песок-то, как тебе известно, стоит сорок центов за тонну.

– Ты не понимаешь, – говорю я, – вручая покупку, я заодно учу ее, как следует чистить лампу и вовремя подливать керосину. Если она последует моим советам, ее лампа не только не взорвется, но и прослужит вдвое дольше. А с моим песком она еще и чувствует себя намного спокойнее. Таким образом, обе стороны расходятся, довольные друг другом.

Тем временем Альфред Э. Рикс чуть не целует сапоги Биллу Бассету.

– Мой юный любезный друг! – восклицает он. – Никогда мне не забыть вашей щедрости. Господь вас вознаградит. Но умоляю вас, оставьте эти преступления и обратитесь на стезю добродетели!

– Ах ты, крыса несчастная, – посмеивается Билл, – беги в свою норку и держи язык за зубами. Для меня все эти догмы[29] – все равно, что предсмертное сипение велосипедного насоса. Чего вы добились со своими высоконравственными системами отъема денег у сограждан? Даже брат наш Питерс, который то и дело смешивает чистое искусство вора с торгово-промышленным жульничеством, и тот полный банкрот. И все-таки, – обращается он снова ко мне, – лучше бы тебе взять у меня малость долларов, пока я не передумал окончательно.

А я снова повторяю, чтобы он спрятал свои деньги. Я никогда не разделял того почтения к краже со взломом, которое питают к ней некоторые. И никогда не брал с людей деньги просто так, всегда давая взамен хотя бы пустячный сувенир – чаще всего для того, чтобы научить их не попадаться на удочку снова.

Тут Альфред Э. Рикс снова кланяется Биллу Бассету и желает нам всяческих успехов. Он говорит, что раздобудет на какой-нибудь ферме лошадей и доберется до следующей станции, а оттуда поездом прямиком в Денвер.

Я прямо вздохнул, когда это жалкое пресмыкающееся наконец-то уползло. Не человек, а ходячее пятно на нашей профессии. К чему привели все его грандиозные аферы? Не сумел даже заработать на хлеб, оказался в долгу у незнакомого беспринципного громилы! В то же время я его немного жалел. Ну на что годится такой Рикс без солидного стартового капитала? Он беспомощнее, чем черепаха, опрокинутая на спину. У него не хватит ума выманить даже грошовый карандаш у пятилетней девчушки.

Как только мы с Биллом Бассетом остались вдвоем, мне вдруг пришла в голову одна комбинация, заключавшая в себе маленький торговый секрет. И я подумал: а покажу я этому взломщику сейфов, в чем заключается принципиальная разница между трудом и бизнесом.

– Не нужно мне твоих даров, Билл, – говорю я ему, – но если ты согласишься оплатить наши расходы по совместной эвакуации из окрестностей города, финансам которого ты причинил столь безнравственный ущерб, буду весьма признателен.