„Научное мировоззрение“ не является синонимом истины точно так, как не являются ею религиозные или философские системы. Все они представляют лишь подходы к ней, различные проявления человеческого духа».

Прошло еще четверть века, и, как признавался Вернадский, в 1930 году ему стало ясно, что наука начала играть особую, ведущую роль в человеческом обществе. Впрочем, еще раньше, в 1922 году, он писал: «Нет ничего в мире сильнее свободной научной мысли!»

Почему научная мысль столь сильна, что может считаться мощным геологическим фактором? Как доказать это положение? А может быть, оно не верно? Да и сам Вернадский высказывался так:

«Можно сказать, что научное мировоззрение поддерживается и не гибнет только благодаря сознательному проявлению усилия, воли. Оно замирает и поглощается чуждыми вхождениями, как только ослабляется это его проникающее живительное усилие».

Волевое усилие направляет любые действия человека. Научный труд требует, конечно, проявления силы воли, как всякий другой труд, любое стремление к цели. Следовательно, и в этом случае в науке нет ничего особенного. В сущности, волевые усилия свойственны даже высшим животным.

Подходя вплотную к доказательствам первостепенного значения для человека научных знаний, ученый обычно подчеркивал в общем-то не главные особенности (общеобязательность, доказуемость и т. п.). Почему не всегда отмечал практическое значение науки? Почему очень редко упоминал о геологической роли техники, благодаря которой идет перестройка биосферы? Возможно, он слишком любил научное творчество, любил познавать природу, любил в науке поиски истины, полет мысли… Он относился к ней примерно так же, как талантливый мастер к своему искусству.

Такая точка зрения на науку вполне оправданна. Только в геологической деятельности наиболее ярко и мощно проявляется простая, прозаическая, обыденная сущность науки. Наука помогает производству. Она порождает новую технику. А производство, техника, как мы знаем, непосредственно и властно изменяет природу.

Научная мысль, научное мировоззрение не рождаются как прислужницы техники, приносящие практическую пользу человеку. Ньютон стремился постичь механику мира совсем не для того, чтобы построить хороший самокат. Эйнштейн вывел свою знаменитейшую формулу, показывающую взаимосвязь массы и энергии, вовсе не для того, чтобы спроектировать термоядерный реактор или сверхмощную бомбу.

Вернадский выдвинул свои биогеохимические принципы, не предполагая, будто они тотчас помогут повысить продуктивность сельского хозяйства.

И все-таки сотнями тайных и явных путей теория проникает в практику. Пусть не сразу, порой через десятки, сотни лет, пусть неявно или даже косвенно, теоретические достижения обогащают человечество, делают его более разумным, знающим, а следовательно, умелым. Рано или поздно то знание реализуется в виде технических систем, технологий, новых форм организации труда. Верны слова Л. Больцмана: ничего нет практичнее хорошей теории.

Именно практичность научных теорий, научных знаний, как мне кажется, придает им особое значение, выделяя из ряда других форм духовной жизни.

Научное достижение можно в подавляющем большинстве случаев использовать в деле, на практике. Конечно, искусство тоже способно несколько повысить производительность труда. Да, но силой искусства не запроектируешь металлургический комбинат и наука тут просто необходима.

Наука — прекрасная духовная пища для человека, удовлетворяющая его моральные потребности. В этом смысле она не отличается от других форм творчества, доставляющих человеку удовлетворение (искусства, философии, а может быть, даже и спорта — во всяком случае так считал знаменитый физик Э Шредингер).

Еще наука служит человеку для удовлетворения физических нужд: для создания орудий труда, правильной организации работы, координирования, управления, предвидения, точного расчета и учета степени риска. Ничего подобного другие формы духовной деятельности не дают.

Вернадский был инициатором создания многих научных учреждений, занимавшихся не только теоретическими разработками, но и важнейшими практическими работами. Изучение природных производительных сил России он поставил на прочную научную основу.

Он писал о подъеме науки в нашем веке, о научной революции. Сейчас общепринята другая, более точная формулировка: научно-техническая революция.

Преклоняясь перед научным знанием, Вернадский, тем не менее умел объективно анализировать особенности науки. Он вовсе не представлял науку как яркий увлекательный и постоянный праздник мысли, демонстрацию остроты ума и обширности познаний.

«Интерес научной деятельности состоит в исследовании или в ясном понимании цели, но научная деятельность не легкая, и большая часть времени посвящена механической, совсем неинтересной работе; следовательно, совершенно неверно, что я могу посвятить мою деятельность, весь день, как хочу и интересно. То, что я хочу, я делаю урывками, а того, что меня интересует, добиваюсь массой времени, потраченного неинтересно и утомительно».

Конечно, для ученого всегда остается искушение: выдвинуть новую оригинальную гипотезу, разработать теорию. Беспокойная мысль уносится от твердой опоры фактов в небо фантазии. Этот полет мысли — одна из основных радостей научного творчества.

«Интуиция, вдохновение — основа величайших научных открытий», — считал Вернадский. Как мы уже знаем, он, отдавая должное гипотезам и теориям, всегда отделял их от фактов и обобщений — этого, по его мнению, прочного ядра науки. Следовательно, дело не в тем, нужны ли научные гипотезы или теории, — они необходимы, в этом нет сомнений. Важно только верно оценивать их, не пытаться выдавать за непререкаемую и жизненную истину.

«Легко убедиться, что неоспоримая сила науки связана только с небольшой относительно частью научной работы, которую следует рассматривать как основную структуру научного знания… Эта часть научного знания заключает логику, математику и тот охват фактов, который можно назвать научным аппаратом». (Вернадский почему-то мало учитывал развитие техники, а ведь без соответствующей аппаратуры совершенно недоступны основные объекты современной науки: элементарные частицы, атомные ядра, атомы, молекулы, клетки, многие космические объекты, недра планеты.)

Включая математику в научный аппарат, Вернадский одновременно с этим относился к ней с некоторой долей скептицизма. Даже занимаясь кристаллографией, он не стремился полностью перевести ее на язык математики (хотя кристаллография, как известно, основана на математике). Позже Вернадский возражал против стремления к излишней математизации таких наук, как геология, объекты которой обычно чрезвычайно сложны.

Конечно, математика остается универсальным языком науки. Но нельзя забывать, что природа даже в своих простейших проявлениях неизмеримо сложнее наших схем, учитывающих чаще всего какую-нибудь частность. Мы не в силах выразить всеми доступными нам способами хотя бы один день своей собственной жизни со всеми его звуками, красками, событиями, мимолетными впечатлениями, неясными ощущениями, мыслями… Живая жизнь неизмеримо разнообразнее и сложнее любых наших схем, отражающих ее. Что же тогда сказать о миллионах миллионов дней геологической истории, связывающих воедино миллионы жизней!

Ограничены не только способы выражения наших мыслей. Ограничены и возможности нашего личного познания. Скоротечная жизнь человека не позволяет использовать в полной мере силу разума.

Все это так, если иметь в виду возможности одного человека, тогда как разум, научная мысль — нечто не только индивидуальное, но и сверхличное, продолжающее, подобно огню, существовать, хотя дающий ему жизнь материал сгорает, превращается в пыль и прах.

О преемственности поколений Вернадский писал еще в прошлом веке. В начале нынешнего века оформился у него взгляд на науку как на сложное и своеобразное выражение общественной психологии, как на общественный продукт. Позже, разрабатывая Учение о ноосфере, он писал: «Всякий геологический фактор проявляется в биосфере во всей своей силе только в работе поколений живых существ». При быстро растущей точности и полноте научной работы процесс идет стремительно, ускоренно. Чтобы заметить прогресс науки, не приходится вести долговременные наблюдения. Через несколько поколений наука преображается почти неузнаваемо.

Идет постоянный рост знаний, усиливается свет общественного разума, развивается наука, воедино связывающая поколения мыслителей. Это и есть основное ядро ноосферы. Постоянно углубляется общественное познание природы.

Познание природы… Привычное словосочетание. Мы воспринимаем как совершенно естественное явление, как нечто само собой разумеющееся тот факт, что наша мысль способна к познанию, что мы способны узнавать закономерности окружающего нас мира.

Альберту Эйнштейну показалась поразительной наша способность упорядочивать мысли, находить верные пути в лабиринте фактов и идей. То, что мир можно познавать, можно открывать законы, достаточно точно отражающие свойства материи, представлялось Эйнштейну вечной загадкой мира. Разум устанавливает верные соотношения между опытом, догадками, словами, формулами. Познаваемость мира — настоящее чудо, и нам не дано понять его суть…

По странному совпадению примерно в те же годы, что и Эйнштейн (1930–1940), о загадке познаваемости мира размышлял Вернадский. Не исключено, что вопрос, поставленный Эйнштейном, нашел живой отклик в его душе. В отличие от великого физика Вернадский дал, по всей вероятности, верный, хотя и не очень определенный, ответ на «вечную загадку».

«Научная мысль есть часть структуры — организованности — биосферы…» Вернадский предложил дополнить свои прежние обобщения, касающиеся геологической деятельности живых существ, учитывая не только жизнь, но и разум: «… Логика естествознания в своих основах теснейшим образом связана с геологической оболочкой, где проявляется разум человека, т. е. связана глубоко и неразрывно с биосферой…

Ясно сейчас, что естествознание и неразрывно с ним связанная техника человечества, проявляющаяся в наш век как геологическая сила, перерабатывающая и резко меняющая окружающую нас „природу“, т. е. биосферу, есть не случайное явление на нашей планете, создание „свободного разума“, „человеческого гения“, а природное явление, резко материально проявляющееся в своих следствиях в окружающей человека среде».

Наконец, в своей последней работе «Несколько слов о ноосфере» Вернадский вновь возвращается к той же идее. «В гуще, в интенсивности и в сложности современной жизни, — писал он, — человек практически забывает, что он сам и все человечество, от которого он не может быть отделен, неразрывно связаны с биосферой — с определенной частью планеты, на которой они живут…

В общежитии обычно говорят о человеке как о свободно живущем… индивидууме, который свободно строит свою историю. До сих пор историки, вообще ученые гуманитарных наук, а в известной мере и биологи, сознательно не считаются с законами природы — биосферы — той земной оболочки, где может только существовать жизнь. Стихийно человек от нее неотделим…

В действительности ни один живой организм в свободном состоянии на Земле не находится. Все эти организмы неразрывно и непрерывно связаны — прежде всего питанием и дыханием — с окружающей их материально-энергетической средой».

Для Вернадского разум человека был космическим явлением, естественной и закономерной частью природы. Природа создала разумное существо, постигая таким образом себя. Самопознание — удел не только человека, размышляющего о себе самом, и не только человечества (когда человек старается понять его сущность и назначение). Самопознание становится уделом самой природы, когда часть ее — в облике человека — познает все окружающее…

От исследований конкретных проявлений земной природы — кристаллов и минералов — Вернадский перешел, в поисках тайны гармонии мира к изучению мельчайших частиц материи и энергии, а одновременно — к объединяющим разнородные элементы сферам планеты.

Используя понятия времени и симметрии, он стремился осмыслить чудо жизни как особое космическое явление, связывающее воедино лучистую энергию звезды, химическую энергию минералов, движение огромных масс вещества планеты. Неизбежным следствием существования и эволюции жизни стал для него человеческий разум, научное познание, ноосфера, уходящая от поверхности крохотной планеты в недоступные воображению дали космоса, объединяющая человека со всем мирозданием и прежде всего — со своей родной Землей.

Мыслью проникая в межзвездные дали, познавая миллионолетия прошлого, познавая сам элемент познания, научная мысль остается не просто продуктом человечества — совокупности всех поколений людей.

«Наука не существует помимо человека и есть его создание, как его созданием является слово, без которого не может быть науки… в научно выраженной истине всегда есть отражение — может быть чрезвычайно большое — духовной личности человека, его разума».

В конце концов мыслит не некое обобщенное человечество. Мыслит каждый конкретный человек. Человеческая личность.

«В мире реально существуют только личности, создающие и высказывающие научную мысль, проявляющие научное творчество — духовную энергию. Ими созданные невесомые ценности — научная мысль и научное открытие в дальнейшем меняют… ход процессов биосферы, окружающей нас природы».

ЛИЧНОСТЬ

Летом 1887 года Вернадский работал, точнее, как говорят геологи, проводил полевые исследования (участвовал в экспедиции), изучая почвы Смоленской губернии. Некоторое время он жил в Рославльском уезде. Впечатление от тогдашнего провинциального быта было тяжелое: «Вообще среда здесь незавидная, и уезд спит глубоким сном…. Вся жизнь этого уезда, вся она, такая монотонная, бесцельная, горемычная и такая гадкая… При размышлении об этой жизни, о ее бесцельности, о ее заглушенности, о ее страдальческой спячке и толчении воды в ступе — становится невольно как-то тяжело, грустно и ужасно».

Какой же выход? У Вернадского не было сомнений: научное творчество.

Между прочим, аналогичное признание гораздо позже сделал и А. Эйнштейн. Он написал в 1931 году, что считает наиболее сильным мотивом творчества желание оторваться от серости и монотонности будней и найти убежище в мире, заполненном нами же созданными образами.

В дневниковой записи 1884 года Вернадский отмечает свое желание лично повидать главные страны и моря, о которых читает в книгах; путешествовать, встречаться с разнообразной природой, людьми. «Только тогда приобретается необходимый кругозор, глубина ума, знание, каких не найдешь в книгах».

Очень характерный факт: необычайно эрудированный ученый, читавший массу научной литературы, всегда более всего доверял своим личным впечатлениям и стремился изучать природу непосредственно, лицом к лицу, — не описания, схемы (хотя и это тоже!), но прежде всего живую, изменчивую, неисчерпаемо сложную природу. В начале нашего века он заключил свой доклад о парагенезисе химических элементов словами: «… Даже эти широкие обобщения явно недостаточны перед разнообразием и величием стоящих перед нами природных процессов!»

Но вернемся к дневниковой записи 1884 года. Кроме стремления к путешествиям и знаниям, здесь отмечена мечта, так и не сбывшаяся: подняться вверх, в атмосферу. Для чего все это? Только для удовлетворения личной потребности в знании? Чтобы, как сейчас шутят о некоторых ученых, удовлетворить свое любопытство за счет общества?

Как бы спохватившись, Вернадский уточняет, что время, употребленное им на самообразование, не пропадет: он возвратит его своей работой на пользу людям. Чем больше знаний, тем сильней работник, тем больше можно сделать.

Допустимо усомниться в абсолютной искренности молодого Вернадского (хотя для того нет никаких оснований). Известно, что всякий дневник невольно пишется с расчетом на возможного читателя. Это не только исповедь, но отчасти своеобразное литературное произведение. Однако даже с учетом подобной литературности в дневнике Владимира Вернадского очень показательны слова о необходимости возвратить людям, употребить им на благо свои знания, полученные, безусловно, из общечеловеческой сокровищницы разума; совершенно очевидное убеждение, что заниматься наукой только для личного блага постыдно. Это убеждение как нельзя лучше характеризует его личность.

Вернадский очень рано осознал, что человеческая личность — уникальное, неповторимое явление, особый мир в мире — оценивается не сама по себе, а по степени своей причастности к жизни всего человечества, по той реальной пользе, которую человек приносит окружающим, близким и далеким.

Знаменательно, что именно Вернадский первым заговорил о высокой моральной ответственности ученых за использование их работы во вред людям.

«В вопросе о радии ни одно государство и общество не могут относиться безразлично, как, каким путем, кем и когда будут использованы и изучены находящиеся в его владениях источники лучистой энергии», — писал ученый еще до Октябрьской революции. Позже, в 1922 году, он выразился более определенно, подчеркивая мощь атомной энергии: «Сумеет ли человек воспользоваться этой силой, направить ее на доброе, а не на самоуничтожение? Дорос ли он до умения использовать ту силу, которую неизбежно должна дать ему наука? Ученые не должны закрывать глаза на возможные последствия их научной работы, научного прогресса».

«Задача человека заключается в доставлении наивозможной пользы окружающим» — этот свой принцип Вернадский сформулировал в юности и пронес через всю свою долгую жизнь.

Отношение Вернадского к человеку, к человеческой личности было, можно сказать, свято. Ученый всегда очень высоко оценивал возможности, предоставленные природой каждому из нас, живущих. Нам дарован природой великолепный орган познания — мозг, даны чувства, долгая, очень долгая жизнь, в особенности если мерить ее не годами, не днями, а часами и минутами, — ведь минута для человека может быть насыщена событиями, мыслями, переживаниями.

Даже в коллективном научном творчестве, где ярко проявляется преемственность идей и фактов, где ученые разных стран образуют незримое и не всегда ими сознаваемое сообщество, проторяя одни и те же пути в одних и тех же областях знания, даже в науке роль личности первостепенна. Ведь поиски истины вовсе не напоминают торжественный марш стройных рядов научных работников по широкой дороге, ведущей к сияющим теоретическим высотам.

«Вся история науки на каждом шагу показывает, что отдельные личности были более правы в своих утверждениях, чем целые корпорации ученых или сотни и тысячи исследователей, придерживавшихся господствующих взглядов».

В каждом человеке Вернадский видел прежде всего замечательную по своим возможностям и неповторимую личность. Ведь именно личность — наиболее яркий носитель разума; всякое подавление личности ослабляет прежде всего все общество.

«Нет ничего более ценного в мире и ничего, требующего большего бережения и уважения, как свободная человеческая личность», — считал В. И. Вернадский.

Но если жизнь человека бесценна, то как тогда относиться к смерти?

Вернадский писал о личной гибели вполне спокойно. Вот его запись в дневнике за два года до смерти: «Готовлюсь к уходу из жизни. Никакого страха. Распадение на атомы и молекулы. Если что может оставаться — то переход в другое живое — какие-нибудь не единичные формы „переселения душ“, но распадение на отдельные атомы или даже изотопы».

Да, конкретная человеческая личность, каждый из нас должен готовиться к уходу из жизни. Такова необходимость. Мудрый Сократ некогда усмехнулся, когда ему сообщили, что судьи приговорили его к смерти: «А судей приговорила к смерти природа».

Вернадский, подобно Сократу, воспринимал исчезновение своей личности как естественный процесс. Но не только так. Ведь со смертью личности не разрушается сфера разума и в этом смысле бессмертие ноосферы есть бессмертие человеческой личности.

Вернадский понимал ничтожность личного существования относительно жизни человечества (что уж говорить о геологической истории!). И лишь причастность к чередующимся поколениям, ко всем живущим, ко всему живому оправдывает и наполняет содержанием существование отдельной личности, столь скоротечной и пропадающей навсегда.

Прекрасно сказал об этом Рабиндранат Тагор (перевод Б. Пастернака):

Прекрасен материи тайный состав И участь земного тлена: Распавшись на части и тайною став, Смешаться со всей Вселенной. Я счастлив и рад, что от жизни былой Останется главная истина в силе: Я вечностью стану, я стану землей. Земной драгоценною жизнью.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. БЕССМЕРТИЕ

Погас! но ничто не оставлено им

Под солнцем живых без привета:

На все отозвался он сердцем своим,

Что просит у сердца ответа;

Крылатою мыслью он мир облетел,

В одном беспредельном нашел ей предел.

Все дух в нем питало: труды мудрецов,

Искусств вдохновенных созданье,

Преданья, заветы минувших веков,

Цветущих времен упованья…

С природой одною он жизнью дышал,

Ручья разумел лепетанье,

И говор древесных листов понимал,

И чувствовал трав прозябанье;

Была ему звездная книга ясна,

И с ним говорила морская волна.

Е. Баратынский (На смерть Гёте)

Многое из созданного Вернадским как бы предназначалось для будущего, приобретая острую актуальность не сразу, а через десятки лет. Биографы Вернадского обычно вскользь упоминают, скажем, о его работах по гидрогеохимии или тем более о его интересе к мерзлотоведению. Но именно в этих и в ряде других областях знания Вернадскому суждена была роль сеятеля, вовремя бросившего семена в хорошую почву.

Кроме того, стоит попытаться обобщить опыт его жизни и творчества, постараться понять сущность «феномена Вернадского».

Конечно, при этом вряд ли можно претендовать на полную объективность выводов и предлагаемых мнений. Другой исследователь творчества нашего великого соотечественника по-иному расставит акценты, выделит иные проблемы, выскажет другие предположения. И это вполне понятно. Творческое наследие Вернадского столь обширно и многообразно, столь плодотворно, что каждому человеку, каждому поколению суждено осмысливать его по-своему хотя бы в деталях.

Бессмертие Вернадского определяется прежде всего его научными достижениями, неиссякаемой плодотворностью многих его идей. Поэтому часть того, что было сообщено в предыдущем разделе книги, пришлось бы повторить сейчас, рассказывая о значении трудов Вернадского для современности и для будущего. Чтобы избежать этого, ниже будет сравнительно немного уделено внимания трудам Вернадского по биогеохимии, в частности, его идеям, относящимся к учению о биосфере и живом веществе. Об этом немало говорилось ранее и постоянно упоминается в многочисленных трудах современных биологов, географов, философов.

Учение Вернадского о биосфере признано во всем мире. Оно приобрело широкую популярность за последние десятилетия и отчасти затеняет многие другие научные достижения нашего великого соотечественника. А в них не менее или даже более ярко, чем в учении о биосфере, воплотилась его необычайная творческая активность и замечательная способность предвидеть, каким идеям, каким областям знания, каким научным учреждениям и формам организации науки суждено в будущем выдвинуться на ведущее место, иметь большое теоретическое и практическое значение.

ОРГАНИЗАТОР

Научные исследования в нашем веке невозможно успешно вести без соответствующей организации, объединяющей специалистов.

Необходимость научных учреждений понятна, но не так просто их создавать. Далеко не всякий ученый способен преодолеть множество практических трудностей. Тем более, что у него и без того немало своих научных забот. И все же ученый-организатор — фигура в науке не редкая, но, как правило, лишь в какой-то конкретной области знания.

Вернадский и тут был исключением. Уже в первые годы своей самостоятельной работы он реорганизовал минералогический кабинет Московского университета. Позже, в Петербурге, он создал минералогическую лабораторию, оснащенную новейшим (по тем временам) оборудованием, которое изучал и приобретал во время заграничных командировок.

Он был инициатором и активным участником создания Украинской Академии наук (в труднейших условиях гражданской войны), знаменитой Комиссии по изучению естественных производительных сил России (КЕПС), Радиевого института, Биогеохимической лаборатории.

По его инициативе было созвано первое в Союзе (и в мире) совещание по проблемам вечной мерзлоты. В 1932 году Вернадский, поддержав предложение М. И. Сумгина, добился учреждения Комиссии по изучению вечной мерзлоты. Несколько позже Комиссия превратилась в Комитет, а затем — в Институт мерзлотоведения АН СССР, который возглавил академик В. А. Обручев.

Создал Вернадский еще одно необходимое научное учреждение: Комиссию по изучению минеральных вод СССР. Позже она стала Гидрогеологической лабораторией Академии наук.

Безусловно, подобные учреждения были бы когда-нибудь созданы и без участия Вернадского. За последние десятилетия стало особенно ясно, какое значение для нашей страны имеют геологические исследования в зоне вечной мерзлоты, охватывающей почти всю Сибирь, все Заполярье и север Дальнего Востока. Вернадский осознал все это в те годы, когда активное хозяйственное освоение зоны вечной мерзлоты фактически еще не начиналось. Ученые занимались поначалу сугубо теоретическими разработками, как будто далекими от насущных практических задач. Ведь строить на мерзлых породах деревянные здания или разрабатывать месторождения полезных ископаемых чаще всего возможно и без знаний мерзлотоведения.

Прошли десятилетия. После смерти Вернадского мерзлотоведение стало совершенно незаменимым для практики. Наша страна приступила к широкому освоению областей вечной мерзлой. В Заполярье поднялись многоэтажные дома, появились крупные производственные предприятия. На вечной мерзлоте построены первые плотины. Гигантская трасса БАМа проходит преимущественно в зоне вечной мерзлоты.

Все мы знаем о Байкало-Амурской железнодорожной магистрали. Но немногим известно, что трасса была еще до Великой Отечественной войны пройдена изыскателями, среди которых находились мерзлотоведы. Сведения, полученные в то время, легли в основу современного проекта магистрали.

Вернадский был инициатором радиохимических и радиогеологических исследований в нашей стране, а также первых экспедиций, занимавшихся поисками радиоактивных минералов. Он создал Комиссию по изучению «тяжелой» воды. По его инициативе была организована Международная комиссия по геологическому времени. Как бы предвидя начало космической эры, Вернадский нацелил ученых на познание «странников Вселенной» — метеоритов и стал основателем и первым председателем Метеоритного комитета.

Люди, сетующие на бесцельность некоторых теоретических научных исследований, чаще всего просто не умеют заглянуть подальше в будущее — на два-три десятилетия вперед. Вернадский предвидел будущее с удивительной ясностью. Все созданные им научные учреждения не только существуют до сих пор, но со временем оказались на переднем крае науки.

Возьмем, к примеру, гидрогеологические учреждения, основанные Вернадским. В начале нашего века они вовсе не выглядели очень необходимыми. Однако вскоре оказалось, что вода — не только самый драгоценный минерал, но и достаточно редкий. В промышленных районах ощущается острая нехватка чистой воды. Многие месторождения полезных ископаемых разрабатываются с помощью воды. Да и сама подземная вода нередко служит сырьем для добычи растворенных в ней ценнейших веществ. Кроме того, содержащиеся в подземных водах химические элементы сообщают гидрогеологам о скрытых в недрах богатствах.

Использовать подземную воду люди научились давно. Ерофей Хабаров, прежде чем отправиться в свои знаменитые путешествия, поселился в устье реки Киренги, впадающей в Лену, и выпаривал соль из минеральных вод. Он обходился без научных теорий. Даже во времена Вернадского гидрогеология как наука не обрела еще практической значимости. Пока воды много, а нужда в ней невелика, о науке обычно не думают.

Но вот наступает срок, и практики с изумлением обнаруживают, что запасы подземных вод иссякают, что в результате откачек воды оседают городские территории и даже происходят землетрясения.

Научные теоретические знания вдруг приобретают необычайную ценность для практики. И чудак-ученый, тщательно описывавший роднички, проводивший расчеты движения подземных потоков, делавший химические анализы и т. п., оказывается чрезвычайно необходимым специалистом.

Подобные ситуации стали характерными только в последние десятилетия. Вернадский, создавая научные учреждения и открывая новые области знания, не имел в виду сиюминутной практической пользы от своих трудов. Он был подобен садовнику, который выращивает саженец. Он знал, что плоды будут не сразу и что найдутся люди, не верящие в грядущую пользу теорий, противодействующие его начинаниям. Это его не останавливало. Он верил в науку.

Гидрогеохимия, гидрогеотермия, мерзлотоведение, учение о геологической деятельности человечества… Нельзя, конечно, утверждать, что Вернадский был основоположником всех этих научных дисциплин. У него, скажем, нет ни одной значительной, «основополагающей» работы по мерзлотоведению; он вовсе не употреблял термин «гидрогеотермия» (при его жизни термина такого не было вовсе), он не стремился систематизировать факты о геологической деятельности человечества и не предлагал соответствующих классификаций и т. д.

Все так. Но не следует забывать что науки не возникают сразу, как Афродита из пены морской. Они складываются годами, а то и десятилетиями из множества разрозненных фактов, сведений, идей. И чтобы первому осмыслить, осознать, предвидеть появление новой области знания, требуется особый дар и, безусловно, огромная эрудиция.

Относительно эрудиции вряд ли могут возникнуть какие-либо вопросы. Без обширных знаний не сделаешь значительного научного открытия и тем более не откроешь новую науку. А вот о необычайном даре, помогавшем Вернадскому создавать научные учреждения, нацеленные на далекую перспективу, и открывать научные области, которым суждено славное будущее, — об этом даре хотелось бы поговорить особо. Проникновение в будущее! Сколько рассказано об этом фантастических историй, сколько нагромождено вокруг этой проблемы домыслов и предрассудков. Впрочем, на примере Вернадского, как мне кажется, можно убедиться в том, что предвидение не относится к каким-то сверхъестественным феноменам.

В сущности, каждый человек живет будущим.

Будущее присутствует в настоящем и для нас, людей, определяет его. Любой свой шаг, свой поступок мы сознательно или нет соотносим с будущим — далеким и близким.

В драме Ибсена «Пер Гюнт» человек, живущий настоящим сравнивается с окаменелостью. Только став камнем, можно избежать постоянных превращений (а значит, жизни).

Освоение будущего, стремление к предвидению — одна из характернейших черт живого вещества. Человек способен осмысливать свои цели. Бездумно стремится к некоторым целям (добыть пищу, продолжить свой род, избежать опасности и т. п.) любой живой организм. В кибернетике это называется гомеостазом, самоорганизацией.

В капле воды простейшие снуют хаотично, подобно молекулам, находящимся в постоянном «тепловом» броуновском движении. Однако в отличие от молекул организмы передвигаются сами, благодаря собственной биохимической энергии. Они бессознательно устремлены в будущее — к пище, безопасности и пр.

Человек растрачивает свою биохимическую энергию разумно. Он приноравливается к будущему, стремясь предвидеть его как можно точнее. Не все события удается предсказать, но человек не желает мириться с таким положением, всеми средствами пытаясь увидеть грядущее. Одни обращаются с этой целью к наукам, другие — к мистике и религии.