Тайны отдела охраны музеев

— Там встречаемся?

— Слушай, давай с утра. У меня сегодня типа был выходной! — взбунтовался следователь.

— Завтра с утра так завтра с утра. — Не стал спорить Егор Иванович. — Только вот смотри: ближе к ночи третьего дня нашлась потерпевшая. Получается, что ваша девчонка, Виктория, которой никто не верит, говорила правду — ее тоже похищали.

30 июня, 23: 57. Двадцать третий километр по Мурманскому шоссе.

Ветер благодаря полям похожего на немецкую каску шлема не бил в лицо, — а деликатно заглядывал под них, — будто здоровался. Как же он любил просто нестись в ночи куда глаза глядят… Конечно было в этом что-то мальчишеское, что-то наивно-романтичное, и возможно, действительно не очень подходило его почтенному возрасту. Но в такие минуты он был самим собой.

Романтичным, беспечным, рисковым, и… сентиментальным. Глаза начинали блестеть от слез, если ночная прогулка затянулась и удалось встретить рассвет в живописном месте. Воспоминания задевали за живое, и что-то, чему категорически запрещалось высовываться в остальное время, начинало лезть прямиком в душу, и что уж совершенно не вписывалось ни в какие рамки — в голову лезли стихи. Записную книжку с редкими откровениями таких вот ночных поездок байкер хранил в потайном карманчике кожаного чемодана в заклепках, намертво прикрученного ремнями к торцу сидения.

От горячих камней пар Так горит изнутри Земля Я босыми ногами встал Впрочем — может быть и не я… И дрожащею дряхлой рукой Странно, — вроде еще не старик? Флягу взял, что принес с собой, И сухими губами приник Стало весело и легко, Стало сумрачно все вокруг… У меня теперь нет врагов, Я не знаю, что значит «друг» Захочу — прилетит Дракон, Его крылья — мои рабы, Захочу — превращу в огонь Чуть идущий от камня дым… Я не знаю, кто я такой, И моя ли тянулась рука Разбудить уснувшую кровь Каплей горького молока… Ледяной щемящей тоски У того молока вкус Три глотка молока змеи Пострашней, чем ее укус…

«Быть самим собой, не о чем не думать» — повторял про себя Старцев, незаметно прибавляя скорость, и чувствуя себя абсолютно счастливым. Он забыл о работе, несмотря на то, что ради этой самой работы он и несся сейчас за городом в ночи на немыслимой скорости. Он забыл о личных проблемах прошлых и настоящих, он не думал даже о дочери, и — о чудо, — он не осознавал, что снова летит спасать мир, — он просто ни о чем не думал, давил на педаль, сжимая обе ручки вкусно пахнущей и приятно шуршащей кожей перчаток. «Быть самим собой, ни о чем не думать»…

Перед глазами снова, как много лет назад встал образ хитроглазого, увешанного мокрыми зарослями травы, речных водорослей и кувшинок старикашки. Скрипучим голосом он поучал, грозя скрюченным пальцем с зеленым, покрытым мхом ногтем: «Ты должен быть самим собой, ни о чем не думать. Рожь возьмешь с собой в холщовой суме, соли с кулак, самогона кувшинчик. Коня, на котором прибудешь, обезглавишь, голову в озерцо кинешь, — и жди».

Зерна ржи, как выяснилось опытным практическим путем, вполне удачно заменяла буханка бородинского хлеба, самогона кувшинчик бутылка водки «Президент», а вместо свежеотрубленной головы несчастного животного в рюкзаке подпрыгивал руль от детского велосипеда. Последняя вынужденная имитация, адаптирующая общение со сверхъестественным в рамках реалий мегаполиса приводила представителя того самого сверхъестественного в ярость…

Старцев улыбнулся, наклонил мотоцикл, вписываясь в довольно крутой поворот на бешеной скорости, — и снова увидел перед собой хитрые, поразительно ярко-зеленые глаза, будто болотные огоньки, мерцающие в полумраке: «Это что такое????!!! Это что…..???? Голова коня твоего железного??? И ты думаешь, я на это куплюсь? А рожь где? А сроку положенного не выждал? А заклинание сорок раз, прежде чем воду мутить не отчитал? Да ты хоть понимаешь, что я тебя на смерть замучить щас должен, — за такие дела? Лихорадкою болотной извести?..»

Быть самим собой… Ни о чем не думать… Только сжимая руль своего верного железного коня он мог быть «самим собой», и только со ста сорока на спидометре он начинал «ни о чем не думать». В этот мир он не пускал никого и никогда. Никогда никого не катал. Просились многие, — жена в свое время обижалась, — но байкер был непреклонен. Позже это просто стало необходимостью, — настройкой входа в иной мир…

Ветер превратился в мерное жужжание, колеса будто заскользили по чему-то маслянистому, вязкому, уши чуть-чуть заложило, как в самолете сразу после взлета, и чуть голубоватое свечение обозначило поворот в лес.

После железнодорожной насыпи надо было повернуть налево и проехать еще несколько километров.

Старцев заглушил мотор, загнал мотоцикл в лес, чуть в сторону от дороги — и решительно шагнул в сторону блестевшей между березами воды.

— Все равно все беседы о том, что происходит на Неве, надо начинать с него… — пробормотал он.

— А молодой человек не обидит беззащитную девушку? — раздался в темноте нежный голос.

Старцев вздрогнул всем телом и стал срывать с себя кожаную куртку.

— Любимый! — пропел голос совсем рядом — и нежные руки обняли его, — ты пришел к своей Купаве?

— Не коснись меня нечисть ни словом ни делом. Ни огнем, ни водою, ни ночью, ни днем, — скороговоркой пробормотал Старцев и вывернулся, оставив в руках у русалки свою кожаную куртку.

— Ну, вот за что ты так со мной, — печально проронила нечисть, поглаживая вещь, которая только что была на человеке и принюхиваясь к теплому, живому запаху.

— Там, в верхнем кармане для тебя подарок, — засмеялся Егор. — Не грусти!

Он быстрым шагом направился к воде. Вытащил из рюкзака руль от детского велосипеда.

— Со дна золотого, на ночь темную. Владыка речной — покажись! — проговорил он фразу вызова. — И кинул руль в воду.

Что-то плеснуло на глубине. Стало стремительно приближаться. Ближе. Ближе.

— Нет, я не понял, — ворчливо проговорил косматый старик с длинной бородой, откуда-то появившийся на коряге у берега. — Где лошадиная голова, которую надо кинуть в воду? Где рожь? Опять ты с этой железякой? Как это называется?

— Велосипед.

— А чего не от своего коня?

— Ну, знаешь ли… Мой конь кровей нездешних, цены немалой, — возмутился Старцев.

— Жадный ты и неуважительный, Егор Иванович! — печально сказал водяной.

— Слушай, — покаянно покачал головой Старцев. — Какие счеты между друзьями? Зачем тебе руль от моего мотоцикла? Отрезанной головы несчастного животного у меня нет. Есть только водка и сигареты. Еще хлеб ржаной. Будешь?

— Наливай скорей, пока хозяюшка не проснулась, — тихо и быстро проговорил старик, оглядываясь на гладь реки. — А кто это там бродит?

— Купава вышла встречать, — поморщился Старцев.

— Надо же как присохла девка… Не обижал бы ты ее. Радости у нее и так не много… Али не красавица?

— Красавица. Только боюсь я у тебя на дне оказаться.

— Если бы тебе была судьба на дне у меня оказаться, — насмешливо проговорил старик, — ты бы уже у меня в чертогах сидел, да нас с хозяюшкой разговорами развлекал…

— Купавушка, — окликнул он русалку. — Ты пойди пока, погуляй, девочка! Нам поговорить надо.

Девушка подошла. Кинула на колени Старцеву его куртку. Показала гребешок — именно его и вез Егор ей в подарок — и убежала.

— Пойдет на ветвях качаться, волосы расчесывать да песни припевать. Жалостливые.

Старцев пока постелил газетку. Разложил хлеб, разлил по стопкам водку.

— Кстати говоря, — недовольно протянул Водяной. — Что там твои людишки учудили с моими девочками? Как можно спохабничать было русалок так, что они шутки свои позабросили и на землю носа не кажут?

Старцев, стараясь быть серьезным, рассказал о происках Борьки и вдохновленных им сатанистов.

— Совсем мир с ума сошел, — как-то печально заявил водяной. Подумал — и добавил. — Надо выпить.

— За здоровье! — он чокнулся с водяным. Выпили.

— Ты опять по делу? Просто же так не приедешь старика навестить?

— По делу, — вздохнул Старцев.

И он рассказал о том безобразии, что творится в городе.

— Не русалки, — покачал головой старик. — И вообще, не водные. Утопленниц несколько дней не прибывало. А в город нам соваться сейчас… Как-то охоты нет. Шумно там стало. И грязно. И дети эти ваши человеческие… Это же кто такое бесчинства выдумал, когда они школу заканчивают! Кстати, последи — у воды часто окончание школы празднуют. Так они пьяные такое говорят, такое творят… Что ладно уж меня или моих подданных — мы к людям привычные и добрые. Достаточно добрые, — поправился он, увидев насмешку в глазах Старцева. — Так они кого похуже могут вызвать. И не жителей приграничья, как мы с тобой. А кого-то посерьезней. И поголодней.

Как Егор и подозревал, водяной был не в курсе.

— И что получается? — говорил он хозяину вод, уже прощаясь — Синий сумрак над рекой прорезала ало-золотая полоска. — Никто ни при чем. Никому эти женщины не нужны. А пропадают…

— Если что узнаю — найду возможность сообщить. Ты к Неве хотя бы раз в день подходи, — кивнул он — и исчез.

Старцев покидал все в рюкзак — и отправился к своему мотоциклу.

— Не уходи, — Купава была у той же березки, — не уходи. Мне ведь ничего от тебя не надо. Только немного тепла…

Егор развернулся навстречу прекрасной девушке, посмотрел ей в глаза. Увидел то же одиночество, что заставляло его не давать себе ни секунды передышки, чтобы не задумываться над тем, что происходит с его жизнью… И неожиданно для себя — потянулся к русалке. Запутался в длинных волосах, нашел ее губы. А они оказались теплыми. И сладкими.

Противно стрекотала сорока. Упорно, тревожно. И такое впечатление, что прямо возле головы.

Старцев приподнялся на локте. Лес. Поляна. Рядом — прекрасная обнаженная девушка расчесывала подаренным им гребнем золотые волосы.

— Вот видишь, — засмеялась она. — Живой.

Ее голос колокольчиком разнесся по полянке.

— Будешь помнить водяного дочь? — она легонько поцеловала его.

— Буду, — растерянно пообещал Егор.

— Ладно, помогу я тебе. Заслужил…, - она лукаво блеснула глазами, пальчиком поманила к себе и прошептала на ухо. — Двадцать шестого лунного дня, где носы кораблей каменных — колдовство было…

— Спасибо, — погладил ее волосы Егор.

— Колдовство было не наше.

— В каком смысле?

— Чужое. Раскаленное. От него было больно. Я словно обожглась…

— А ты в городе была? — И тут он вспомнил свои ощущения во время прогулок вдоль набережных — будто кто-то следит за ним пристально.

— Придешь еще — скажу! — и звонкий смех растаял среди деревьев.

7

1 июля. 9:45 Психоневрологический институт им. Бехтерева. Улица Бехтерева.

— Как-то мы не догадались, что пока доктора не проведут пятиминутки и прочие необходимые процедуры, то разговаривать с нами не будут, — пробурчал Старцев.

— Пятиминутку, — усмехнулся Алексей Васильевич. — Мы уже пятьдесят одну минуту ожидаем.

— Интересно, что скажет доктор, если ты ему сообщишь, что считаешь минуты?

— Не-не-не… Со здешним добрым доктором мои состояния обсуждать не надо…

Мужчины переглянулись, пытаясь отреагировать на шутку. Получилось как-то невесело. И очень нервно.

На самом деле — коридор как коридор, больница как больница. Все чистенькое, в персиковых тонах, на стенах — веселые постеры с цветами. Преувеличенно важные медсестры, спешащие по делам, но думающие о чем-то своем.

У Старцева здесь как-то странно холодел затылок, словно что-то ужасное, то, чего он всю жизнь панически боялся, осторожно поглаживало его голову.

— Давно ждете, молодые люди? — Егору Ивановичу не показалось — на этот профессионально-мягкий голос дернулся не только он, но и следователь.

— Мы по поводу Маргариты Николаевны Ивлевой, женщины, которая к вам вчера поступила.

— Поступила, — кивнул психиатр.

— Когда мы сможем с ней побеседовать?

— Побеседовать…, - доктор грустно усмехнулся. — Пока у нее ступор. Утрата речи, обездвиженность. Мышечный тонус повышенный. Она попросту безразлична ко всему.

— Травмы? — спросил Алексей Васильевич.

— Нет. Этого нет. Ни травм головного мозга, ни еще каких-либо повреждений на теле не зафиксировано. Анализы крови — чистые. Где бы она ни была, препаратов никаких не получала.

— И что с ней? — нахмурился Старцев.

— По всей вероятности, острый реактивный психоз. Какая-то психическая травма дала его. На лекарственные средства организм не откликается — вот что плохо. Так что на счет «поговорить»… Не знаю.

— Могу я взглянуть на нее? — Егор Иванович был уверен, что несчастную утаскивали в Иной мир, но по тому, как описывал врач состояние пострадавшей, воздействие было слишком сильным.

— А на каком основании, молодой человек? — строго смотрел на него лечащий врач.

— У нас есть еще одна похищенная. — Ответил за него Алексей Васильевич, показывая удостоверение.

— Я просто взгляну — и все. — примирительно сказал доктору Старцев.

— Как вам будет угодно, — скептически отозвал психиатр. — Пойдемте со мной.

1 июля 17:06 Петровская набережная. Недалеко от дома третьей жертвы.

Выйдя из дома скорби, Старцев сначала доехал до Стрелки Васильевского острова, припарковал мотоцикл. И отправился блуждать по городу в надежде, что перпендикуляры улиц, гранит набережных, ленивое течение Невы и серое небо Санкт-Петербурга подскажут ему ответ на вопрос: что все-таки происходит в городе.

Он шел неторопливо. Всматриваясь, вслушиваясь, внюхиваясь в окружающую его действительность.

Похищенные женщины, которых утащило в Иной мир. Женщины без толики дара — по крайней мере, те две, которых вернули. Женщины с выбранной жизненной силой — ее, на сколько он мог судить, забрали нарочно. Обычно посещение Иного мира действует хоть и угнетающе на психику человека, но не так разрушительно, как он наблюдал во втором случае.