Ангелочек. Дыхание утренней зари

– А ты как думаешь, Розетта? Повитуха и в странствии остается повитухой. Вот что случилось с нами вечером в одной таверне в Галиции…

Глава 2

С мыслями о ребенке

В доме Жерсанды де Беснак, в тот же вечер

Луиджи был хорошим рассказчиком. Все в гостиной, залитой розоватым вечерним светом, слушали его, затаив дыхание. Октавия и Розетта вздыхали, улыбались и охали, Жерсанда то и дело кивала. Рассказ сына словно бы перенес ее в тот мартовский вечер, проведенный в далекой таверне в Галиции. Анжелина, которой в повествовании, конечно же, отводилась главная роль, очень смущалась и не сводила глаз с Анри. Мальчик спокойно играл на полу. Он казался ей удивительно красивым. Каждый жест, каждая гримаска вызывали у Анжелины восхищение.

– Мы уже покончили с нашим скромным ужином, когда эта супружеская пара вошла в общую комнату, – вел свой рассказ Луиджи. – Энджи устала и мечтала только о том, чтобы лечь и сразу уснуть. Но вошедшая женщина была беременна, это было видно с первого взгляда – так сильно ее шерстяное платье обтягивало живот. Не знаю почему, но у меня сразу появилось странное предчувствие, хоть я и не обладаю тончайшей интуицией повитухи. Подавальщица указала приезжим стол, принесла воды и хлеба. Анжелина, которая еще минуту назад так хотела спать, попросила меня подождать немного, когда я предложил проводить ее в отведенную для ночевки паломников комнату. Я уже знал, в чем дело, и спросил у нее напрямик. И что ты ответила, дорогая?

– Что эта дама родит до наступления утра.

– Надо ли удивляться, что минут через пятнадцать эта дама, кстати, молодая и очень симпатичная, вскакивает из-за стола и кричит по-испански, что у нее отошли воды! Ты прекрасно можешь себе представить, матушка, как переполошилась наша Энджи. Она вскакивает тоже и бросается к даме, но без переводчика им друг с другом не объясниться… И вот мне приходится переводить, пока в комнате верхнего этажа на свет не появляются двое малышей. Да-да, их было двое – мальчик и девочка!

– Двое красивых и здоровых малышей, – подхватила Анжелина. – А их мать проявила невиданную выдержку – ни жалобы, ни крика! И Луиджи мне очень помог – он переводил роженице мои советы и пояснения, хотя мне временами казалось, что мы с ней понимаем друг друга по взгляду.

– Это был первый раз, когда я присутствовал при родах, – продолжал Луиджи. – А муж дамы остался в общей комнате и совершенно не возражал против того, что я находился подле его супруги. Невозможно не восхищаться женщинами, ведь это они дарят нам жизнь!

Он умолк, расчувствовавшись, потом плеснул себе укрепляющей настойки и выпил. Одна лишь Жерсанда уловила в тоне сына тревожную нотку. «Наверное, зрелище его впечатлило!» – подумала она.

И она пообещала себе, что поговорит с ним об этом позже. Анжелина энергично вскочила на ноги.

– Хочу поздороваться с отцом и Жерменой, – объявила она с улыбкой. – И, быть может, загляну на улицу Мобек, посмотрю, как дела дома и в диспансере.

– На улице Мобек чистота и порядок, мадемуазель! – отозвалась звонким голоском Розетта. – Как только установилась теплая погода, я проветриваю помещения каждый день. И убираю, конечно. И простыни на вашей кровати я постелила свежие! Если хотите, я составлю вам компанию.

– Идите прогуляйтесь, мои крошки! Но сына я с вами не отпущу, – заявила пожилая дама. – Я так по нему соскучилась!

– Конечно, матушка, я побуду с вами.

Выйдя на улицу, Анжелина направилась было к площади, но Розетта удержала ее за рукав.

– Лучше зайдите сначала домой, мадемуазель Энджи, – обеспокоенно проговорила она. – Это из-за писем Гильема Лезажа. Я спрятала их на случай, если вы с мсье Луиджи по возвращении сразу пойдете домой.

– Гильем мне писал?

– Да, и не раз! После вашего отъезда приходило по три письма в месяц. В итоге их набралось около дюжины.

– Абсурд! Ему ведь известно, что я отправилась в паломничество.

– Наверняка известно! Но он все равно писал. Мне было неспокойно, поэтому я спрятала эти письма в диспансере – в сундуке, под стопкой чистого белья.

– Я не хочу ничего скрывать от мужа, Розетта. И вот еще что: говори мне «ты» и перестань добавлять «мадемуазель» и «мсье», когда обращаешься ко мне или к Луиджи по имени. В пути я имела возможность пообщаться со многими людьми, с беднейшими из бедных и с очень богатыми, но на дороге Святого Иакова мы все были простые пилигримы, идущие поклониться святыне, – одетые в скромные одежды, с сердцем, отягченным прегрешениями.

Розетта метнула на молодую женщину полный отчаяния взгляд и проговорила дрожащим голосом:

– О каких прегрешениях вы говорите? Это я виновата, мадемуазель Анжелина! Это из-за меня вы совершили тот грех!

– Я не дожидалась твоих просьб, моя хорошая, ни когда бросалась в объятия Гильема, не услышав от него брачных клятв, ни когда носила внебрачного ребенка, ни когда отказалась от своих материнских прав. Не будем больше об этом, и прошу, называй меня Анжелина или Энджи и больше не говори мне «вы». Ты мне как сестра!

– Но я никогда не смогу, мадемуа… Анжелина!

– Попробовать-то ты можешь? Давай сначала навестим моего отца.

– Не слишком ли вы непоседливы, в вашем-то положении? Когда малыш появится на свет?

– В конце сентября, я уверена.

– Мне не терпится на него посмотреть! У вас родится… прости, мне кажется, у тебя будет девочка.

– Это было бы замечательно! Знаешь, Розетта, я бы чувствовала себя совершенно счастливой, если бы не Анри. Как мне хочется, чтобы он знал, что я – его мама! Но я не смогу открыть ему правду, пока он не станет юношей. И он, наверное, рассердится на меня за то, что я от него отказалась, потому что это так и есть – я от него отказалась…

– Не убивайтесь так, мадемуазель! Ваш pitchoun вас обожает! Ой, я снова за старое…

– Ничего страшного, привыкнешь со временем.

Анжелина улыбнулась и взяла девушку за руку. Пять минут спустя Огюстен Лубе со слезами на глазах обнимал дочь. Его вторая супруга Жермена плакала и рассказывала, как молилась о благополучном возвращении своей падчерицы.

– На дорогах так опасно! Я боялась, что с вами что-то случится! – повторяла она, всхлипывая.

– Загар тебе к лицу! – сказал дочери старый сапожник, когда волнение первых минут встречи поулеглось.

– Погода стояла очень солнечная, – кивнула Анжелина. – Папа, у меня для тебя есть новость! Мне не хотелось сообщать об этом в письме, но я дождаться не могла, когда скажу тебе все сама. Так вот, у меня будет малыш! Он родится в сентябре.

– Foc del cel! – вскричал старик, и на глаза у него снова навернулись слезы. – Об этом-то малыше я смогу рассказать в городе, и он станет называть меня дедушкой! Я очень рад, дочка, очень рад! Подумать только, я буду качать на коленях маленького аристо, как сказал этот старый дьявол Бонзон, когда мы встретились на днях на рынке!

– Не называй дядюшку Жана дьяволом, папа, – упрекнула его молодая женщина. – Он брат мамы, ты разве забыл?

Голос Анжелины дрогнул, когда она произнесла слово «мама». Жермена и Жерсанда обе хотели, чтобы она так их называла, но только Адриена, умершая четыре года назад, ассоциировалась у нее с этим нежным словом.

– Выходит, ты рассказала ему новость раньше, чем мне? – всполошился Огюстен. – Иначе с чего бы ему говорить, что я буду качать на коленях маленького аристо?

– Когда молодые люди женятся, у них вскоре появляются дети, мсье Лубе! – сказала Розетта.

– Думаю, Розетта права и дядюшка просто предвидел это счастливое событие, – подхватила Анжелина. – Поцелуй меня еще раз, папочка, и я пойду. Мне нужно поспешить, потому что я хочу еще заглянуть на улицу Мобек, помыться и переодеться. Завтра вечером приходите с Жерменой к нам на ужин!

– Как мило! – обрадовалась Жермена. – Мы принесем с собой бутылку хорошего вина! А я сегодня же возьмусь за вязание. Впереди зима, и я свяжу для малюсеньких ножек нашего малыша красивые носочки из белой шерсти!

– Спасибо, это будет очень кстати!

Приятно было сознавать, что отец и мачеха так рады прибавлению в семействе. Но мысли Анжелины тут же вернулись к старшему сыну. Анри де Беснак не получил любви ее родных. «Я никогда не перестану себя за это упрекать, – думала Анжелина, идя рядом со своей подругой. – Но как это исправить? Как?»

Молодые женщины дошли до колокольни, не обменявшись ни словом. Розетте такое долгое молчание было не свойственно, но Анжелина обратила на это внимание, только когда они остановились у двери ее дома.

– За всеми этими хлопотами я совсем забыла о тебе, – призналась она. – Как твои дела? Вы с Викто́ром виделись?

– Нет, но мы переписываемся – по письму в неделю, – ответила девушка. Сама того не замечая, она погладила кулон в виде цветка, украшенного розовым камешком, – подарок возлюбленного.

– Ты не забросила учебу?

– Нет, конечно! Спасибо мадемуазель Жерсанде, до болезни она занималась со мной географией, историей и грамматикой. Теперь, когда ей стало лучше, мы вместе читаем стихи и она многое мне объясняет. Но, увы, думаю, учительницей мне не стать! Арифметика мне дается с трудом.

– С цифрами всегда так, Розетта, – смеясь, отвечала Анжелина. – Но не расстраивайся, я тебе помогу!

Как же рада была наша повитуха наконец оказаться дома! Куст желтых роз, посаженный у порога еще ее матерью, обещал пышное цветение – столько на нем было бутонов. В доме царил порядок: на полу ни пылинки, мебель отполирована до блеска. В гостиной благоухал букет жасмина с белыми нежными лепестками.

– Я словно только вчера уехала, – заметила хозяйка дома. – Спасибо, Розетта!

– Загляните и в диспансер. Я все хорошенько помыла – ваши инструменты, стекла, словом, все!

Когда с этим было покончено, Анжелина и Розетта поднялись в комнаты второго этажа. В спальне Анжелина с чувством облегчения сняла свои одежды паломницы. В одних только нижних штанишках и сорочке, босая, она открыла дверцу шкафа и стала выбирать платье.

– Принесу вам воды помыться, – предложила Розетта.

– Это было бы замечательно!

Оставшись одна, Анжелина прошла в комнату, где обычно устраивала своих пациенток. С некоторым опасением открыла она крышку сундука с бельем и достала письма Гильема. За окном начинало смеркаться, так что пришлось зажечь свечу.

«Что ему от меня могло понадобиться?»

И она распечатала письмо, которое, судя по дате, было получено первым. Прочитав шестое, она уже сомневалась, стоит ли продолжать. В каждом послании бывший возлюбленный написал только одну фразу: «Я должен с тобой поговорить».

Совладав с раздражением, Анжелина раскрыла седьмое письмо от 15 апреля, то есть получено оно было около трех недель назад.

Анжелина, прошу, как только вернешься, навести меня. Сжалься надо мной!

Гильем

– Он настаивает на встрече. Но на что он надеется? – проговорила она вслух. – Я замужем, и я люблю Луиджи.

И все же еще до того, как вскрыть последний конверт, Анжелина уже знала, что ответит на призыв этого человека. Потому что он был ее первой любовью, потому что он стал калекой и страдал не только телом, но и душой. Последнее послание оказалось более длинным:

Анжелина, ежедневно после полудня я уединяюсь в маленькой беседке у дороги, в конце парка, чтобы немного порисовать. Рядом с беседкой есть калитка, она не бывает заперта. Несколько часов я провожу в полном одиночестве. Ты можешь навестить меня, и тебе не придется заходить в дом. Я хочу поговорить, это важно для нас обоих. Прошу, приходи, во имя всего, что связывало нас в прошлом. Я буду ждать тебя каждый день.

Гильем

Первое, о чем Анжелина подумала, – что Гильем совсем утратил осторожность. Вне всяких сомнений, он продолжал злоупотреблять травами, оказывающими странное воздействие на психику, которые в свое время привез с островов.

– Зазывать меня в беседку в парке, в своей усадьбе! – проговорила она вслух. – А если бы нас кто-то увидел? Я была бы скомпрометирована!

Она пообещала себе, что все расскажет Луиджи. Розетта шла по коридору, весело напевая, – совсем как в тот день, когда под крышей дома Лубе разыгралась драма.

– Мадемуазель, я принесла воду! – сообщила она звонко.

– Иду, Розетта! Я читала письма Гильема.

Они едва не столкнулись в сумраке коридора.

– И что же этому господину от вас нужно?

– Он хочет увидеться. Наверное, он так несчастлив, что цепляется за воспоминания обо мне или, вернее, о тех временах, когда мы были вместе.

– Думаю, он до сих пор вас любит.

В карих глазах Розетты читалось безграничное обожание. Анжелина не только вытащила девушку из нужды и взяла под свою опеку. Розетта была обязана ей куда большим – избавлением от порочного ростка, который год назад насильственным путем посмел посеять в ней, своей дочери, ее отец-пьяница.

– Будет правильно, если вы расскажете все мсье Луиджи. Ему врать не нужно.

– Я знаю, и у меня в мыслях не было ему врать, об этом не тревожься. А теперь нам надо поспешить. Я проголодалась, и мне не терпится попробовать рагу из зайчатины, приготовленное для нас Октавией!

В доме на улице Мобек, поздно вечером

Лежа рядом с Луиджи, Анжелина слушала бой часов на церковной колокольне – знакомый звук с металлическим тембром, которого ей так недоставало во время странствований. Комната тонула в полумраке, сквозь открытое окно с улицы проникал лунный свет.

– Теперь можно с уверенностью сказать: мы дома, – проговорил Луиджи.

– Да. И все-таки я не так довольна, как ожидала, – отозвалась его супруга.

– Это неудивительно, дорогая. Сначала в Бьере тебе пришлось поволноваться о судьбе маленького Бруно, потом нас огорчили известием о болезни матушки. Но, к счастью, она почти поправилась. Конечно, какое-то время за ней придется присматривать – чтобы вовремя ела и побольше отдыхала… Но ничего, завтра Розетта с Анри переедут к нам, и наши милые выздоравливающие смогут вздохнуть спокойнее. Ты ведь рада такому повороту событий, не так ли?

Молодая женщина приподнялась на локте. Она явственно уловила нотку иронии в голосе супруга.

– Конечно, раз я сама это предложила. Но если ты недоволен, скажи! Я – крестная Анри, и нет ничего предосудительного в том, что он несколько недель поживет у нас. Я думала, что ты его тоже любишь…

– Конечно люблю, и все же каждый раз, когда я смотрю на него, я вспоминаю, что он – плод вашей с Гильемом страсти, что он – его сын. В Испании я и думать забыл об этом, но сегодня вечером неприятное чувство снова вернулось. Честно говоря, я бы предпочел, чтобы мальчик не оставался с нами надолго, несмотря на то что ему предстоит расти под моей опекой…

Уязвленная в лучших чувствах, Анжелина сделала над собой усилие. Только бы не заплакать! Она не ожидала от Луиджи такого удара, особенно теперь, после многих дней, проведенных в полнейшей гармонии!

– Это удар в самое сердце! – произнесла она едва слышным шепотом. – Если бы я знала, что мой ребенок тебе до такой степени неприятен, я бы… я…

– Энджи, милая, не обижайся, я просто стараюсь быть с тобой откровенным. Я отнюдь не испытываю отвращения к мальчику, ведь он ни в чем не виноват. Вспомни, в Лозере, на Рождество, мы с ним прекрасно ладили. Играли в снежки, вместе ходили за елкой…

Луиджи хотел обнять жену, но Анжелина его оттолкнула:

– Не трогай меня! Мне грустно, так грустно! Анри – мое дитя, плоть от моей плоти, пусть даже он и носит твою фамилию, пусть даже у меня нет на него прав, если не считать почетного звания крестной. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить тебе то, что ты сейчас сказал. В такой день, как сегодня, когда мы только-только вернулись домой!

Она откинула простыню и одеяло, чтобы встать. Он удержал ее за талию.

– Останься, не надо никуда убегать! Мужскую природу так просто не изменишь. Да, я ревную к твоему прошлому, но это потому, что я люблю тебя до сумасшествия!

– Нам случалось ссориться из-за твоей ревности, и мое отношение к этому не изменилось, – отрезала Анжелина. – После ты просил у меня прощения. Но если всю жизнь ты будешь меня упрекать в том, что я когда-то любила Гильема, и если Анри для тебя – живое олицетворение моих прегрешений, что ж, нам не нужно быть вместе. Даже несмотря на то, что я жду ребенка, в этот раз – твоего ребенка…

– Нашего ребенка, – поправил он. – Прошу, будь благоразумна! Успокойся! Нам сегодня и без этого хватило волнений. Энджи, радость моя, я не хотел тебя огорчать. Мне не нужно было это говорить!

Он обнял ее, и на этот раз не встретил сопротивления. Анжелина вдруг вспомнила о письмах от прежнего возлюбленного, о свидании, которого он так ждал. «Если бы я была на месте Луиджи, быть может, и я бы ревновала, и мне бы очень не понравилось, если бы он пошел на свидание с женщиной, которая родила от него ребенка…» – сказала она себе.

Эти размышления пригасили гнев, и Анжелина позволила себя приласкать и поцеловать, сначала в губы, потом – в шею. Длительный период воздержания, предписанный отцом Ансельмом, закончился. Одно или два сближения в неделю – жестокое испытание для молодоженов!

– Моя прелестная женушка, – прошептал Луиджи ей на ушко, – я болван со вспыльчивым нравом, в чем меня постоянно упрекает мой духовный наставник, этот милейший отец Северин. Я действую по велению чувств, не задумываясь о последствиях. Сейчас я уже и сам не понимаю, как я мог такое сказать. На что мне жаловаться? Ничего не бойся, твой pitchoun станет мне братом, станет сыном! Прошу, прости меня! Любовь делает меня идиотом!

Ласки мужчины стали более настойчивыми, рука скользнула под ночную рубашку. Умелые и страстные, его пальцы очертили округлость одной груди, потом перебежали к другой, и Анжелина возбуждалась все больше с каждым новым прикосновением. Грудь у нее чуть отяжелела, ее тело расцветало, став вместилищем новой жизни, таившейся в ее лоне. Наконец его рука отважилась прикоснуться к интимному месту, треугольнику волос, таких же мягких и рыжих, как и ее шевелюра.