Игнач Крест

Рыцарь с уважением посмотрел на собеседницу и очень серьезно произнес:

- Так вот, с незапамятных времен на Востоке лечение духа и тела уколами игл и прижиганиями известно было. Их с успехом сам Гиппократ применял. Он показал, что некоторые части тела человека имеют места, каналами, или, как он называл их, меридианами, с внутренними органами связанные. Если на эти участки иглами воздействовать, то можно и на заболевшие органы повлиять, лечить их. Золотые иглы возбуждают, вот я и применил их, чтобы дух Ильи в тело вернулся, серебряные - успокаивают. Покой ему сейчас и нужен. Человек среди океана жизни живет и со всем, что его окружает, связан: с солнцем и луной, со звездами небесными, с их движениями и колебаниями, с погодой и временами года, с ночью и днем…

- Это и я знаю, - закивала Дарья. - Важно не только, какие снадобья давать больному или раненому, но и когда давать - ночью или днем, зимой или летом… - Она глядела своими зеленоватыми глазами прямо в глаза рыцаря, словно надеясь проникнуть в его душу, в смысл его речей.

Вдруг она увидела, что веки у Иоганна дрогнули и стали опускаться, а сам он медленно оседает на лавке.

- Боярин, ты совсем притомился, - со спокойным участием сказала Дарья Пантелеевна. - Надо бы тебе в баню. Она истоплена, уже и князь Андрей, и Афанасий с Митрофаном, да и Бирюк со своими охотниками там побывали. Пойдем, я тебе помогу.

- Баня, русская баня, - пробормотал рыцарь, - я много о ней слышал, а ни разу не был… Привык, как дома, в большой кадке мыться.

- Ну вот и ладно, теперь попробуешь…

Рыцарь встал, тяжело опираясь на плечо Дарьи, и пошел с ней к двери. Даже сквозь камизу было видно, как Штауфенберг худ и костляв. Его качнуло, и Дарья подхватила его. Рыцарь сказал, пошатываясь:

- Прости, Дариа Пантелеевна, что тебе такой груз тащить приходится.

Дарья только усмехнулась:

- Не волнуйся, боярин, я столько мешков с житом перетаскала на своем веку, а в тебе и весу, как в таком мешке, - одна кожа да кости. - И она осторожно стала сводить Иоганна по лестнице вниз.

Штауфенберг почувствовал сквозь одежду упругую и мягкую силу ее тела, вдыхал запах волос, промытых ромашкой, и все это еще больше одурманивало его. Дарья повела рыцаря к невысокому бревенчатому строению. Крепкие руки знахарки настойчиво потащили рыцаря в теплую и влажную полутьму предбанника.

***

Дарья Пантелеевна родилась в усадьбе Степана Твердиславича Михалкова от закупа*, служившего у него. Мать ее умерла родами. Девочку выкормила многодетная тетка - родная сестра матери. Отец тоже вскоре погиб в бою с Тевтонским орденом, и Дарья росла на дворе у Михалковых. К пятнадцати годам она стала выделяться своей статью и красотой, золотыми искорками тоненьких волосков на смуглых, небольших, но сильных руках, длинной светло-русой косой, яркими зелеными глазами. А мастерицей Даша была не только в домашней или дворовой работе, но и в златотканом деле, в плетении кружев и в вышивке да старинные новгородские песни пела так низким глубоким голосом, как бы сама задумчиво прислушиваясь к ним, что люди останавливались и замирали, боясь нарушить красоту.

____________________

* З а к у п - человек, попавший в феодальную зависимость по особому договору (ряду), по которому он получал определенную сумму (купу) и инвентарь. Возвратив купу, мог опять стать свободным. В случае бегства - превращался в холопа. В случае смерти - долг переходил на вдову или детей.

На нее стала заглядываться не только челядь*, но и люди всякого звания. А однажды, отправив беременную жену в деревенскую вотчину, вызвал ее к себе в горницу сам Степан Твердиславич и объявил, что, не спросясь Даши, отдает ее замуж за Еремку, храброго, но беспутного своего закупа.

____________________

* Ч е л я д ь - холопы, живущие в доме хозяина.

На Дашу самоуправство молодого боярина, которого она почитала пуще родного отца, оказало такое тяжелое действие, что она стала молчаливой и замкнутой, как будто окружила себя невидимым, но непроницаемым заборолом*. На свадьбе Еремка допился до полного изумления, хватал всех девок, лез к мужикам то драться, то целоваться и в конце концов свалился в беспамятстве.

____________________

* З а б о р о л о - верхняя часть городских укреплений.

Всю ночь просидела Даша в подклети, отведенной для молодых, куда перетащили ее мужа, прислушиваясь к его храпу и постанываниям в пьяном сне. Однако, протрезвившись, Еремка отнесся к Дарье с почтением, не раз величал ее по отчеству, никогда не бил, старался во всем угождать. Даша немного оттаяла душой и не то чтобы полюбила своего бесшабашного мужа, но относилась к нему заботливо и снисходительно. В положенный срок родился у нее сын. Роды принимала тетка Ефросинья - старая ворожея. Дарья долго мучилась, прежде чем разрешилась от бремени, а через три дня сын помер, даже окрестить не успели. Тут только в первый раз Дарья заплакала.

- Что ж ты, Фроська, не спасла его, - рыдала она, - нет тебе моего прощения! Сама теперь знахаркой стану, а ты меня наставляй. Все тайны твои выведаю, а лечить научусь…

В это время впервые после многих преждевременных родов жена Степана Твердиславича Меланья благополучно принесла дочь. Назвали ее Александрой. Молока у Меланьи не хватало, девочка целые дни натужно плакала и худела. Дашу взяли в дом кормилицей. Алекса ожила, зарумянилась, загулькала. Меланья была без ума от радости и все время осыпала молодую кормилицу подарками и милостями. Дарья же сама всей душой привязалась к девочке.

Дома Даша вела хозяйство да еще успевала лечить людей, пользуясь знаниями, которые почерпнула от Ефросиньи да и от других знахарок. Еремка же не пытался перейти ту невидимую черту, которая отделяла его от жены. Он затосковал, в конце концов напросился идти в поход с лихими молодцами на далекую Печору, чтобы добыть богатство и выкупить свою и Дарьину купу. Однако из похода он так и не вернулся. Дарья всплакнула, поставила свечку за упокой души убиенного мужа и продолжала растить Александру, а потом и ее брата Мишу. После смерти Меланьи и все хозяйство посадника легло на плечи Дарьи, да только перечила она часто Степану Твердиславичу, и он как-то раз в гневе отослал ее на дальнюю свою вотчину, в деревню Игнатовку, где она и жила уже без малого пять лет в доме Еремкиного брата Игната Трефилыча…

***

Когда Дарья Пантелеевна ввела рыцаря в полутемный предбанник, освещенный только двумя лучинами, воткнутыми в железные светцы, прибитые к стенам, Иоганн от усталости мало что соображал. Тепло предбанника совсем разморило его, и он безвольно опустился на широкую лавку, закрыл глаза и привалился к стене. Дарья не спеша, ловкими уверенными движениями стала стаскивать с него одежду и бросать в деревянное корыто с зольной водой. Глядя на тощее, мосластое тело рыцаря, покрытое старыми шрамами да ожогами и новыми ушибами и царапинами от ударов мечей и сабель, она почувствовала к этому высокому и вроде бы совсем чужому ей человеку острую жалость, подумала: «Натерпелся он за свою жизнь. А теперь вот кладет голову за Новгород, за нашу землю, а ведь сам-то из чужих краев…»

Когда Дарья распахнула дверь в парильню, в лицо Штауфенберга ударило таким нестерпимым жаром, что он невольно попятился, но Даша втолкнула его внутрь, притворила дверь, окатила полок ведром холодной воды, чуть ли не на себе втащила туда Иоганна, предварительно надев ему на голову толстую шапку, и он растянулся на животе, задыхаясь от жары и жадно глотая раскаленный воздух. Тогда Дарья подсунула ему под лицо распаренный березовый веник, чтобы облегчить дыхание. Потом спустилась вниз, плеснула из деревянного ушата воду на печку-каменку, и всю парильню заполнил горячий, пахучий, обжигающий пар. Иоганн решил, что пришел ему конец, и покорно закрыл глаза, как вдруг почувствовал, что к его телу прикасаются какие-то прутья, что они начинают ударять его все сильнее и сильнее. Не без труда подняв голову, он увидел в парном тумане близко от себя облепленное мокрыми распущенными волосами лицо Дарьи, которая ловко шлепала его березовым веником.

«Ведьма», - с удивлением и некоторым страхом подумал рыцарь, но не успел ничего сказать, как Дарья перевернула его на спину, снова поддала пару и стала хлестать его теперь уже дубовым веником.

Штауфенберга охватило безразличие, нечто вроде дремоты или беспамятства. Пот стекал с него тонкими струйками. Однако вскоре он почувствовал сильную жажду и открыл глаза. Дарья стояла внизу и цедила какую-то темную жидкость из макитры в глиняную кружку. Рыцарь протянул было руку к кружке, но Дарья вылила жидкость в ушат с водой, взятой из вмазанного в печь котла, и плеснула на раскаленные камни. Снова парильню наполнил с ревом нестерпимый жар перегретого пара, запахло ржаным хлебом, медом и какими-то травами. И опять рыцарь закрыл глаза, впав в блаженное полусонное состояние, и ощутил хлесткие удары веника, которые теперь доставляли ему удовольствие. Однако на этот раз залеживаться ему не пришлось. Дарья проворно стащила его с полока, вывела из парной, а потом и из предбанника и толкнула в сугроб. У Иоганна перехватило дыхание, но он и слова сказать не успел, как очутился опять на полке. И так несколько раз. Наконец Дарья отвела его в предбанник, дала кружку прохладного кваса с добавлением настоя трав, которую рыцарь, умеренный обычно в еде и питье, в один миг с наслаждением осушил.

Иоганн почувствовал, как легко становится ему дышать, словно он вдыхал воздух не только грудью, но и самой кожей. Открыв глаза, он следил за ловкими, умелыми движениями вытиравшей его Дарьи. Он пробормотал:

- Ну и хороша же ты!

Дарья строго сказала:

- Не балуй, боярин, - и продолжала вытирать его. Потом натянула на него чистую холщовую рубаху и такие же порты.

Рыцарь ощутил, что усталость улетучилась куда-то, что все новые силы вливаются в него, что прошло привычное зудение и глухая боль от старых и новых ран, словно он стал опять беспечным студентом, исколесившим чуть ли не весь мир от Роны и Гвадалквивира до Желтого моря. Когда лицо Дарьи оказалось особенно близко, Иоганн не выдержал и воскликнул:

- Мадонна миа! О Мадонна! Как ты прекрасна!

- Да будет тебе, болезный, - сказала она. - И кто же это так изрубил, покалечил тебя? И в чем только душа держится, - запричитала она с искренней жалостью.

Штауфенберга, с которым никто не говорил с таким участием с самого детства, охватило новое неведомое чувство. Он не отрываясь смотрел на Дарью, которая уже успела переодеться и причесывала большим костяным гребнем длинные волосы, заплела косу и надела повойник. Видел, как посверкивают золотистые искры на ее смуглых руках, как ладны, точны и несуетливы ее движения. Иоганн хотел вскочить, чтобы обнять ее, но не смог пошевелить ни руками, ни ногами, - видно, предусмотрительная знахарка опоила его каким-то зельем, добавленным в квас. Рыцарь погрузился в короткий, но глубокий сон.

Когда он очнулся, то первым делом обратился к Дарье с вопросом:

- Чем это ты меня с ног свалила, хозяюшка? Из чего ты, Дариа Пантелеевна, это сонное средство сделала?

Дарья промолчала, но Иоганн увидел, как в глубине ее зеленых глаз появились и словно заплясали веселые огоньки. Потом глаза у нее стали серьезными, и она сказала каким-то непонятным, но сжавшим Штауфенбергу сердце тоном:

- Не зови меня хозяйкой, боярин, я ведь из семьи закупов, и отчество мне не положено…

- Тогда ты меня Иоганн или, по-вашему, Иван называй. Хорошо?

Дарья неопределенно пожала плечами.

- А как же, хозяюшка, Игнат Трефилыч? - продолжал расспрашивать рыцарь.

- Так ведь он не закуп, а своеземец, человек вольный, хозяин своей земли. Он платит дань только Господу Богу да Новгороду. Других господ над ним нет.

Рыцарь проговорил что-то возмущенно на своем родном языке, но Дарья, хоть ничего и не поняв из его слов, чутко уловила суть. Она низко и благодарно ему поклонилась:

- Пойдем, Иоганн, пора.

Они вышли во двор, и здесь рыцарь, с которого в бане сошло семь потов и, как ему показалось, несколько слоев кожи и два-три десятка лет, поддавшись неожиданному порыву, поднял Дарью Пантелеевну на руки.

- Ты что, ты что, боярин! - вскрикнула Дарья и выскользнула из его объятий, но Иоганн крепко сжал ее руку, и она затихла.

- Есть еще силушка! - сказал он. - Du bist so schon! Ich kann mit mir nichts machen*, - пробормотал Иоганн Жанн на немецком языке, который, как и франкский, был для него родным с детства, и, шагая длинными голенастыми ногами важно и неторопливо, как цапля, пересек двор, отворил дверь и, ведя Дарью за собой, стал подниматься по лестнице.

____________________

* Ты прекрасна! Я не могу ничего с собой поделать.

Глава VIII

ВЕСЕННЕЕ НОВОГОДИЕ

Пока Дарья парила рыцаря в бане, остальные готовились к праздничной трапезе по случаю нелегкой победы, одержанной ими над отрядом поганых.

Александра Степановна, переодевшаяся в женское платье, сидела за столом рядом с князем Андреем.

- Вот ныне уже все ведают, что ты за нас, боярин, - обратилась она к нему и, как бы перебивая сама себя, задумчиво добавила: - Единый день испытания смертью может больше сказать о человеке, чем целая спокойная жизнь. Но я-то с самого начала поняла, что ты наш ДРУГ…

- Благодарствую, боярышня, - сдержанно ответил Андрей, который тоже с удовольствием сменил монгольский наряд на русскую полотняную свиту, расчесал короткие косицы над ушами и затянул лоб тугой кожаной лентой. - Я еще там, на Ловати, где вы рыбу ловили, почувствовал это и запомнил.

- Но мы почти ничего не ведаем о тебе, - сказала Александра. - Если можешь, расскажи.

- Изволь, - согласно кивнул Андрей, - только не обессудь: радостного в моей жизни было мало. Отец княжил в небольшом уделе пониже Киева, на самом порубежье с половецкой степью…

- «Дешт-и-кипчак», по-ихнему, - подсказал Трефилыч, который с интересом прислушивался к рассказу, как и другие охотники и крестьяне.

- Верно, - согласился Андрей и продолжал: - Сказывают, что как-то после одного из набегов половцев отец с дружиной помчался им вслед и захватил красавицу половчанку, да и сам попал к ней в полон - полюбил, обратил ее в христианскую веру и женился. Однако недолго длилось их счастье. Во время одной из княжеских распрей, что то и дело вспыхивают особенно там, на юге, отца согнали со стола*, и пришлось ему бежать куда глаза глядят вместе со своей женой, которая была тяжела мной. Добрались они до Новгорода, здесь и осели.

____________________

* С т о л - здесь: престол.

- Раз ты тут родился, значит, ты и есть настоящий новгородец, - решил староста Бирюк, и все остальные его шумно поддержали.

Андрей благодарно взглянул на них и продолжал:

- Отец осмотрелся и увидел, что никто ему в укор жену-половчанку не ставит, однако и титул княжеский здесь мало что значит: сыт от него не будешь, да и лучше помалкивать о нем.

- Что верно, то верно, - засмеялись вокруг.

Андрей подождал, пока установится тишина, и продолжал:

- Полюбился отцу один из новгородцев, кузнец-оружейник Мирошка Жабин.

Имя этого славного оружейника было хорошо известно слушателям, и они согласно закивали.

- Пошел отец к нему в ученики, скоро и сам стал изрядным мастером. Так что я сызмальства вертелся в кузне и пристрастился к оружейному ремеслу. А потом приехал как-то гонец от дядьев, сказал, что князь тот преставился и что зовут братья отца на съезд, чтобы решить добром, кому в нашем бывшем уделе править. Отец подумал-подумал и двинулся туда всей семьей. Была ранняя весна, когда мы в свою отчину вернулись, а к началу лета поползли страшные слухи о новых неведомых врагах, которые вторглись в половецкую степь и идут на Русь, все народы разоряя на своем пути…

- Кто же это были? - нетерпеливо спросил кто-то.

- А те самые поганые таурмены, что сейчас вновь, по прошествии четырнадцати лет, напали на вас. - Андрей осекся, потом добавил в наступившей тишине: - На Русь, на нашу родину. А сейчас воюют Торжок.

Страшные слухи тогда вскоре подтвердились: татарские воеводы Джэбэ и Субэдэй разбили войско половцев, и те бежали к Днепру, а половецкий хан Котян стал умолять галицкого князя Мстислава Удалого, женатого на его дочери, и других русских князей о помощи. «Нашу землю нынче отняли, а вашу завтра возьмут, ежели не поможете нам. Не то мы будем перебиты нынче, а вы - завтра!» - говорил он.

Собрались тогда князья в Киев на совет. Долго они совещались и согласились наконец идти на врага, чтобы принять его на чужой земле, а до своей не допустить. Мой отец тоже присоединился к походу и меня взял, хоть я был еще отрок, мне и пятнадцати лет не было. Правда, из лука я стрелял и мечом владел не хуже опытного воина. Когда стали на Днепре, не доходя Олешья, таурмены прислали к нам своих послов, и те завели хитрые речи: «Если вы послушались половцев, послов наших перебили и все идете против нас, то пусть нас небо рассудит, а мы вас ничем не трогаем». На этот раз князья отпустили послов живыми.

Когда наконец собрались все полки русские и половецкие, то Мстислав Удалой снарядил тридцать ладей, чтобы переправиться через Днепр. Я тоже, никого не спросясь, увязался за ними. В нашу ладью набилось человек сорок. Ладья осела - чуть борта воду черпать не стали. Стража поганых нас не ждала и в страхе пустилась бежать. Мы за ними. Они хотели скрыться за половецким курганом, но и тут им не было спасения. Не удалось им спрятать и воеводу своего Гембляка, которого они хотели живого закопать в кургане.

- Как это? - удивилась Александра.

- Отрыли у подножия кургана яму, Гембляк в нее сел, а они его землей присыпать стали, только отверстие для трубки из тростника хотели оставить, чтоб он дышать мог. Мы его нашли и взяли в полон, хотя он и вырывался изо всех сил, что-то кричал и плевался. Я первый его тогда заметил. Потом наши князья выдали его половцам на смерть.

- Туда ему и дорога, - пробасил Евлампий.

Афанасий вздохнул и перекрестился.

- Узнав, что все сторожевые посты разбиты, русские полки переправились через Днепр. Лучники и ратники встретились с погаными на половецком поле, победили их и преследовали далеко по степи. Потом они вернулись к своим полкам, ведя отбитые стада. Так что было чем кормить наше войско, пока мы девять дней добирались до реки Калки, перешли ее и расположились станом. Тут гляжу, Мстислав Удалой подзывает меня - видно, запомнил, что это я Гембляка нашел, - и велит подержать стремя, пока он будет на коня влезать. В доспехах он пудов шесть весил. Тут я его впервые так близко увидел: половина лица и нос белые, что всегда шлемом прикрыты, а шея и щеки загорели аж до черноты. Борода короткая, вся в завитках разного цвета - белых, рыжих, черных. Волосы русые, каким-то серым налетом покрытые, то ли от пыли, то ли седеть начали. Глаза светлые навыкате, смотрят прямо на тебя, а вроде и не видят.

Тут коренные новгородцы зашумели:

- Что мы, по-твоему, Мстислава Удалого не видели? Да мы его не один раз княжить призывали!

Имя князя никого не оставило равнодушным. Бирюк с Евлампием стали наперебой вспоминать, как Мстислав пришел в Торжок, схватил дворян, сторонников князя Святослава, родного брата нынешнего Ярослава, посадника даже заковал, а товары их на разграбление отдал - у кого, как говорится, руки дойдут. Он тогда снарядил в Новгород послов и велел им кланяться Святой Софии и гробу отца своего Мстислава Ростиславича Храброго, что там похоронен, и всем новгородцам, велел передать им, что прослышал он о насилиях, что чинил князь Святослав, и жаль, мол, ему стало родную землю.