Глотайте хирурга (сборник)

— Нет, нет… — залепетал вибрион, пугаясь, что достигнутое согласие вдруг нарушится, — я это имел в виду… Как же. Имел! Только я хотел упомянуть об этом после! Ведь это же второстепенные ваши пути распространения…

Пользуясь своей обаятельностью и красноречием, вибрион, в короткое время, уговорил собеседников на образование тройственного союза в целях истребления человеческого рода. И они даже решили скрепить свой союз наименованием: «Лига водных инфекций».

Но в конце соглашение чуть-чуть не сорвалось: брюшнотифозная палочка не могла проявить себя во всей своей силе с началом теплых дней, как того хотели вибрион и дизентерийная палочка; она больше любила осеннее и зимнее время, чего как раз недолюбливали первые. Но холерный вибрион и тут уладил дело. Согласились на том, что в теплое и жаркое время года будут действовать вибрион и дизентерийная палочка, а затем, когда их деятельность ослабнет, с наступлением холодов начнет проявлять себя вовсю брюшнотифозная палочка. На том и ударили по рукам.

А на собрании ораторствовала проснувшаяся спирилла:

— Итак, граждане, последнее слово остается за мной… Насколько я помню, говорил здесь вибрион, много говорил — все уши прожужжал, говорила туберкулезная палочка, говорила сифилитическая спирохета… Будто слышала я, как бормотали что-то дизентерийная и брюшнотифозная палочки… Но все, что здесь говорилось и бормоталось, для меня недостаточно губительно… По крайней мере, для того, чтобы кому-нибудь из вас быть председателем… А время уже позднее… И я даже, кажется, успела задремать под вашу однообразную музыку…

— Вы даже всхрапнули, тетенька, изрядно, — пояснил холерный вибрион.

— Ну, положим, не всхрапнула… — возразила спирилла, — впрочем, не в этом дело… Председателем собрания все-таки буду я… Так я решила. Кто против, прошу высказаться!

Высказываться никто не пожелал, и быть бы спирилле председателем, если бы не случилось следующего:

Бурно рассекая воду, увлекая в водяной круговорот всех малорослых и даже великорослых участников съезда, извне под микроскоп ввалилось какое-то существо…

Кто это был — никто не знал.

И, главное, никто не мог определить, что это была за личность — так умело напустила она в глаза всем туману, — какую форму она имела, и чем, собственно, была так замечательна, что вела себя столь развязно и даже, пожалуй, неприлично.

Прежде всего «оно» (ввалившееся под микроскоп существо), конечно, отдавило хвост беспокойному вибриону; тот даже не успел взвизгнуть в виде протеста… Затем, верчением своего собственного тела, оно, как уже было замечено, образовало круговорот, в который втянулись многие участники съезда. С некоторыми вследствие этого случилась неприятная история. Так, у дизентерийной палочки, не обладавшей особенно большими размерами, закружилась голова от чересчур быстрого вращения и произошло нечто вроде морской болезни.

Но все в мире движется вперед, следовательно, все проходит, меняется и успокаивается. Улеглась и вода под микроскопом, успокоилось и собрание; и хотя дрожь перед таинственным существом продолжала трясти некоторых, — спирилла, которой досталось меньше всего, чтобы не потерять окончательно авторитета, сумела выдавить из себя пару-другую слов:

— Кто вы, милостивый государь?

Милостивый государь сделал попытку повторить волнение воды, волчком закрутясь на месте, но этот номер у него уже не прошел, так как участники съезда плотным кольцом сгрудились вокруг него, чем не позволили производить дальнейшие эксперименты над своими телами.

И существу осталась одно — заговорить. Он, к немалому удивлению всех, так и сделал, причем речь повел с самого начала довольно странную:

— Кто я?.. Меня никто не знает! Я — никто! Меня еще нет! Нет, по крайней мере для человечества… Вы-то, наверняка, догадываетесь, видя мою необъятную мощь и силу, что я вам не пара, что я вызываю самую свирепую из всех свирепых болезней, и в этом смысле стою далеко впереди вас.

— Хи-хи-хи-хи! — раздался вдруг звонкий, ядовитый смешок, который, как вы уже догадались, принадлежал холерному вибриону.

— Хи-хи-хи!.. Да это наш старый друг, сыпнячок! Смотрите, как он ловко пускает в глаза пыль… Подумаешь бог весть что!..

— Позвольте, — оскорбленным тоном прервал жизнерадостность вибриона тот, которого назвали сыпнячком, — что это за фамильярность? Прежде всего — какой я вам друг, да еще старый? А затем — что такое: сыпнячок? Правда, я возбудитель сыпного тифа, но это не дает никому права назвать меня «сыпнячком»! Людьми я еще не открыт, поэтому имени не имею, о чем, конечно, не жалею; наоборот, — в этом моя гордость!

— Позвольте, уважаемый товарищ, — решилась вставить свое слово спирилла, — ввиду того, что мы с вами орудовали всегда рядом, по одним и тем же странам, как Россия, Галиция, Венгрия, Испания и Ирландия…

— К чему это вы? — возразил надменным тоном возбудитель сыпного тифа; — не хотите ли вы сказать, что вы мне сродни?

— Да, да! Именно это я имела ввиду, — невозмутимо продолжала спирилла. — Конечно, я не настаиваю на том, что у нас папаша и мамаша были общие, но мы ведем себя почти как два близнеца.

— Гм! — промычал неопределенно возбудитель сыпного тифа.

— В самом деле, — продолжала спирилла, — мы имеем распространение в одних и тех же странах, мы царствуем одинаково в зимние и весенние месяцы, мы поражаем, главным образом, некультурные страны и некультурных людей.

— Ну! — перебил возмущенный возбудитель сыпного тифа. — Против этого я должен возразить самым энергичным образом!.. Скажите, уважаемая спирилла: Францию вы считаете тоже некультурной страной? А?

— И не думаю, — спокойно ответствовала спирилла.

— Ага, — злорадно подхватил возбудитель сыпного тифа: — так позвольте вам доложить, что и во Франции (очень культурной стране!) я имел поле для своей деятельности. Так, в 1838–1899 гг. там было отмечено 3 случая сыпного тифа, а в 1902 г. — целых 7 случаев, а в 1905–1906 — даже 14! Что вы на это скажете?

— Скажу, — ответила спирилла, — что эти исключения лишний раз подтверждают правило. Правило все-таки остается правилом: сыпной тиф, возбудителем которого являетесь вы, и возвратный, который вызываю я, все-таки — болезни некультурных стран…

— А Франция!? — не унимался возбудитель сыпного тифа.

— Невежливо, милостивый государь, перебивать чужую речь, — отвечала уже вполне овладевшая собой спирилла, — я дала вам понять, что сыпной тиф во Франции — явление чисто случайное… Что же вам еще?..

— Итак, я продолжаю далее: мы поражаем некультурные страны, мы селимся в беднейших городских кварталах и деревнях, мы свирепствуем там, где царствует бедность, теснота, скученность, грязь, а главное вшивость… Вот наша главная и наиболее важная общая черта — мы попадаем в кровь человека через вошь. Так?

— Ну-ну, что вы этим хотите сказать? — тихо и скромно отвечал сбитый с толку противник.

— Этим я хочу сказать, — отвечала спирилла, — что вам не приходится особенно высоко поднимать носа…

— Я и не поднимаю. А теперь позвольте немного сказать и мне… — уже совсем скромно начал возбудитель сыпного тифа. — Конечно, у нас с гражданкой спириллой много, очень много общего, но есть и кое-какие различия, которые, смею думать, дают мне известный перевес над нею.

— Начну с того, что разве можно, скажем, сравнивать границы наших распространений?! Всегда это было и всегда будет, что сыпной тиф в 3 раза больше поражал людей, чем возвратный. Не так ли?

Собрание молчало, и даже спирилла не могла ничего ответить.

— Это — первое, — более бодро и уверенно продолжал возбудитель сыпного тифа.

— Второе: — ответьте, кто дает большую смертность, я или уважаемая спирилла? Конечно, я! На это тоже никто не будет возражать?

— И — третье, — почти торжественно закончил он, — это — то, что я еще не открыт, меня никто не знает.

Последняя отповедь произвела на публику такое впечатление, что уже через несколько минут возбудитель сыпного тифа сидел на председательском месте и вел собрание… Какие вопросы на нем поднимались? Чем оно кончилось?

А вот что: единогласно порешили соединенными силами сделать набег на многострадальную землю, и так как самое слабое сопротивление эпидемиям могла оказать Россия, ввиду общей разрухи, царящей там, порешили главный свой удар направить на нее.

* * *

Товарищи, дело серьезное! Следует призадуматься. Следует сорганизоваться и пойти общим фронтом, дружным и могучим союзом против этого врага — эпидемий.

Нашим оружием против них будет знание. Чем больше мы будем знать о «невидимом мире», тем легче будет для нас борьба, тем скорее мы займем место в ряду культурных стран; а с нашим строем это очень возможно и легко.

1923 г.

Н. Копылов

НЕВИДИМКИ

Вот как это было…

Стояло раннее весеннее утро. Из риги вышел работник, потянулся и так сладко зевнул, что у «старшины» Ивана Андреича сразу же явилось неодолимое желание последовать его примеру. Запустив руку за пазуху, он поскреб там и только что раскрыл рот для зевка, как во двор вошел пастух Сережка, держа в руках полученный им на день ломоть хлеба. Ни на кого в частности не глядя, Сережка равнодушно протянул:

— А начесь в болото змей упал. За Яфанами озимями… — для вящей убедительности добавил: — Вот!

— А начесь в болото змей упал…

— Какой змей, чего плетешь? — резко оборвал Сережку старик Илюшка, ночной сторож, а Иван Андреич, перестав созерцать скворешницу и выпростав руку из-за пазухи, воззрился на левый, закрытый бельмом глаз Сережки.

— А змей! — не глядя ни на кого, ответил Сережка. — Все робята видели… кра-асный с хваа-стом! Прямо в озимя дяди Яфана упал… Ванька Яфанин напужался, с ночного убег… Пра!..

На крыльцо вышел квартирант Ивана Андреича, приезжий из Москвы лектор по естествознанию Егор Иванович Муромцев, и, закинув за плечи затейно расшитое полотенце, собрался умываться пред чугунным пузатым умывальником, висевшим у крыльца; Муромцев через очки вскинул глаза на пастуха, и испуганный Сережка, косо глядя на важного «товарища», сразу же перевел разговор на деловую почву:

— Тялушку, дядя Илья, встрявай за тыном… не доходя… — И надев шапку, пастух пошел со двора.

По селу заходил глухой слух о падучем змее, но заходил лениво, ибо более важные интересы занимали умы местных граждан: у дяди Кондрата телка издохла, у дяди Анфима ветеринар мерина прирезать велел; на сходке толковали «о земельной банке», о ссудах и кооперации.

Интересы дня не выделялись из обычного, и слух о змее вызвал лишь несколько мимолетных насмешек по адресу баб и ребят.

Дни стояли все это время чудесные, теплые; вечер был на редкость тихий, полный пьяного дыхания спеющих хлебов, весь в золотистой дымке заходящего солнца, замирающий в теплоте слабых, почти бледных тонов бедных окрестностей. Лишь спеющая рожь желтела на солнце, как расплавленное золото.

— Вот благодать-то стоит, — сказал Иван Андреич, когда после купания трое — он, приезжий лектор и учитель — уселись в этот вечер у изгороди старого сельского кладбища над рекой.

— Самое теперь время сенокоса… Сена стоят! Во! — по пояс… В совете косить начали, — сообщил тощий, с длинными усами, сельский учитель Гаврила Петрович. Лектор лежал, облокотившись на могилу, и молча жевал папиросу. Двое других растянулись на мягкой траве и жмурились от лучей заходящего солнца.

Вдруг учитель вскочил и ударил себя по шее.

— Ишь, проклятые! — выругался он.

— Много у вас их тут! — заметил лектор.

— Чисто комариная республика, — подтвердил Иван Андреич, а учитель, взяв в зубы травинку, вновь развалился, но вдруг опять вскочил, на этот раз поймал злосчастного комара и, глядя себе на пальцы, сказал:

— Ишь, твердый какой. Глядите, товарищи, чудной комар!

— Это не комар, а жучок, — возразил Иван Андреич, и, за неимением иного интереса, все трое уставились на ладонь Гаврилы Петровича…

Егор Иваныч, любитель энтомологии, вытащил из кармана очки, оседлал ими нос и, взяв двумя пальцами комара, начал его внимательно рассматривать.

— Занятный экземпляр, надо сказать, — произнес он после минутного осмотра и навел на пойманного комара вынутую из кармана лупу.

Было тихо. Где-то в кустах чирикали и дрались воробьи, стрекотали кузнечики, голубые и черные стрекозы порхали от цветка к цветку; снизу, из-за церкви, время от времени доносилось надорванное «Но!» пашущего мужика.

— Удивительно, — бормотал лектор, — крыльев нет… Личинка или…

Учитель и председатель с почтением глядели на его левую руку, державшую лупу, и молчали.

Вдруг лектор густо покраснел, папироса беспомощно вывалилась у него изо рта, и весь он, всей своей фигурой, изобразил картину глубочайшего изумления и недоумения. Сжав кулак, он медленно повернул к спутникам красное, как свекла, лицо и с бессмысленно немым вопросом перевел на них глаза.

— Что с тобой, Ягор Иваныч?.. А? — спросил Иван Андреич, но лектор опять вонзился одним глазом в лупу, затем вдруг вскочил на ноги и, произнеся только одно слово: «микроскоп», помчался галопом с кладбища. Учитель и председатель глупо посмотрели друг на друга.

Лектор галопом помчался с кладбища…

— С ума сошел!.. — с испугом решил Иван Андреич; Гаврила Петрович, видимо, подумал то же самое, так как добавил:

— Вот беда-то!..

И оба пустились вслед за лектором.

По дороге от кладбища до села в этот вечер разыгралась сцена, весьма соблазнительная для встречных мужиков и баб. Гнавший из овсов телку мужик, поддерживавший штаны, и с ним двое белоголовых мальчишек, старуха-богомолка с посохом и сумой и в пыльных лаптях — с безмолвным изумлением, разинув рты, смотрели, как, размахивая длинными руками, бежал в видимом волнении «товарищ», за ним с выражением недоумения спешили известный всем им глумиловский председатель и длинноногий учитель; как они догнали «товарища» и оживленной жестикуляцией привели в удивление мужика, в восторг босоногих мальчишек и в негодование богомолку, принявшую их за пьяных. Последняя в сердцах плюнула и зашагала дальше по пыльной дороге; мальчишки же и мужик долго глядели вслед удалявшейся троице.

— Егор… Ах… Иваныч! — переводя дух, крикнул Иван Андреич. — С чего это ты?.. Чево тебя разорвало?!

Ответ приезжего был настолько странен, что его спутники только захлопали глазами.

— Чепуха! — отвечал лектор. — Чепуха! Ничего не приму! Но если я с ума не сошел… Это корабль, понимаете, живой корабль!..

— Эх-ма! Рехнулся! — прошептал Иван Андреич и решил: «Это с жары»… Учитель вздохнул, и оба уже шагом поплелись за лектором.

— А ведь хороший был человек!.. — проговорил учитель. — А поди ж ты!..

Иван же Андреич мог только пробормотать:

— Неожиданность!..

Придя домой, он застал приезжего вытаскивающим из-под кровати дорожный чемодан. Пред заинтересованными хозяином и учителем на столе появился небольшой, но, видимо, дорогой микроскоп. Председатель притворил дверь, махнул рукой своей любопытной «бабе» и, сложив руки за спиной, с сознанием собственного достоинства, начал созерцать невиданный инструмент.

Неведомое насекомое было заключено между стекол… Прошло несколько мгновений, в течение которых беспечный мир не подозревал, что на земле готово свершиться нечто необычайное. Учитель откашлялся, и в ответ ему предупредительно чирикнул из-за печки сверчок. Иван Андреич по привычке почесал поясницу и осторожно наклонился…

Оторвавшись от микроскопа, бледный, с каплями пота на лбу, откинулся Муромцев на спинку дивана и, наморщив брови, задумчиво вперил глаза вдаль.

— Ну, что? — спросил Гаврила Петрович, с нетерпением ожидавший очереди взглянуть в микроскоп. Лектор бессильно указал одной рукой на прибор, а другой устало подпер голову с длинными, спутанными волосами и погрузился в размышление. Учитель наклонился к окуляру…

И увидел картину, более уместную на страницах фантастического журнала, чем наяву в микроскопе.

Под стеклом двигался взад и вперед крошечный сигарообразный снаряд, ярко сверкавший своей черной полированной поверхностью, напоминавший видом металлического безногого и бескрылого жучка. Но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что это не жучок, а самый обыкновенный — правда, бесконечно малый — летучий корабль из неведомого металла.

Летучий корабль! Откуда?!