Мы здесь

Я невольно улыбнулся, а подруга ухмыльнулась мне в ответ. Ее ухмылка не обнадеживала.

– Извини, – сказал я. – Наверное, надо было поставить тебя в известность насчет моей задумки с ней встретиться.

– Вот именно, что надо. А еще ты мог бы рассказать мне о том, как ты вчера видел, что за ней кто-то следит.

– Какое мне за это будет наказание?

– Пока не знаю. Но кара будет жестокой. А пока, каков план?

– Тот парень, Кларк, живет на окраине Вильямсбурга. По крайней мере, работает там.

– Меня с собой возьмешь? – поинтересовалась Кристина.

– Конечно. Сам хотел тебя спросить.

Честно говоря, я пребывал в некоторой раздвоенности. Можно сказать, в квадратном положении. Взять с собой подругу я был действительно не против. Отчасти из-за того, что у нее есть талант оценивать людей (гораздо лучше, чем у меня, с подпиткой от каких-то неведомых источников), а еще потому, что вдвоем поездка всегда веселей. Но это при условии, что парень, оказавшись в щепетильной для себя ситуации, не разбушуется. При таком обороте было бы предпочтительней, чтобы мы с ним находились как раз наедине.

– Представь себе, я не могу, – сказала Кристина. – У нас тут великие дела: скоро придут насчет обогревателя!

Она посмотрела чуть искоса, как бы оправдываясь, и я понял: у нас паритет.

– Ну так что же?.. – начал было я.

– Внимательней быть, вот что. А потом про все мне рассказывать. А не разыгрывать из себя великого сыщика, как нынче.

Метро мне не сказать чтобы нравилось. Понятно, что относиться к нему нужно стоически, ведь это, как-никак, часть ткани и текстуры города, да и давайте уже воспринимать городской уклад во всем его славном многообразии. Однако подземке я предпочитаю жизнь над землей, где от нежелательного уклада можно при желании куда-то деться. На линии «L» городской уклад уподобляется чересчур тесному нестираному пальто. И когда я вышел наверх в Бруклине, настроение было у меня фактически на нуле, а еще зрело понимание, что за сегодня я принял уже второе идиотское решение.

Кларка я вычислил по Фейсбуку. У самого у меня в нем аккаунта нет, но зато там зарегистрирован наш ресторан (стараниями непонятно чьего племянника, который подумал, что это благотворно скажется на продаже пиццы). При необходимости на «Адриатико» можно запросто зайти в онлайне. Честно говоря, не представляю, как это ухищрение может чему-то поспособствовать. Бесплатной пиццы вам у нас в любом случае не видать.

Вариаций на общую тему «Томас Кларк» в сети оказалось пруд пруди, но в обозначенном Кэтрин районе и с примерно схожими характеристиками из них проживал всего один. В период их отношений Кларк был художником, специалистом по росписи посуды, с довольно высоким самомнением. По его странице было ясно, что теперь он на паях с кем-то владеет небольшой галереей. У галереи был свой веб-сайт с навязчивым повторяющимся указанием адреса. Из человека, что прячется под такой броской вывеской, конспиратор никудышный.

Если у него, понятно, есть причина скрываться.

Галерея располагалась на дальнем конце хипстерского квартала, куда я прибыл в начале третьего. Фасад заведения представлял собой сплошную витрину – одно гигантское живописное полотно за стеклом по обе стороны от центрального входа. Что именно оно живописует, я так и не понял. Да и неважно. За дверью находилось аскетичного вида пространство с белыми стенами и белым же столом в духе минимализма. За столом сидел некто стройного сложения. Никакой тебе вешалки или хотя бы плечиков с длинным черным плащом. Жизнь таких гладких сюрпризов не преподносит (может, вам еще и стоячий воротник подать?).

На открывание двери отреагировал троекратным мелодичным звоном колокольчик. Стройный мужчина за столиком поднял глаза и дежурно улыбнулся. У него были длинные, но аккуратные волосы и кругленькие «леннонские» очки.

– День добрый, – поприветствовал он меня.

Я неспешно оглядел стены. Снова большущие квадратные полотна (или просто холсты с мазками краски – разницы я, к своему стыду, не улавливаю).

– Чем-то помочь, или вы так, поглазеть зашли? – поинтересовался очкарик.

Я ответил молчанием, достаточно долгим, чтобы он отметил: визитер зашел неспроста. Наконец я повернулся к нему:

– Вы Томас Кларк?

– Он самый.

– Вам привет от Кэтрин.

Вид у него стал несколько смущенным:

– Приятно слышать. Но имя, честно говоря… не вполне знакомое.

– Дела слегка минувших дней. Вы тогда пробовали руку на художественной росписи. Чашечки, горшочки ручной работы. Как она мне рассказывала.

Он кругло моргнул – монетка упала в копилку:

– Вы имеете в виду… Кэтрин Уоррен?

– Именно.

– А-а, понятно. Но… сколько времени утекло… Годы.

– В самом деле?

– Можете сами ее спросить.

– Я с ней разговаривал три часа назад. Она назвала мне вас.

– Вот как? А кто вы?

– Джон Хендерсон. За Кэтрин кто-то следит. Вечерами, когда стемнеет. Она не исключает, что это можете быть вы.

– Чт… что? Но зачем мне это?

– Понятия не имею, – сказал я. – Кстати, ваш вопрос не отвечает на мой.

Его глаза мелькнули вбок. Снаружи у галереи замедляла ход степенная немолодая чета. Какое из полотен привлекало ее внимание, было не ясно, но по глазам читалось намерение что-то приобрести.

Я подошел к двери и повернул к стеклу табличку с надписью «Закрыто». Мужчина снаружи посмотрел на меня, сдвинув брови густым кустом. Я примерно так же поглядел в ответ. Чета проплыла мимо.

Все это время Кларк оставался у себя за столом.

– Кэтрин я не видел с той самой поры, как переехал с Манхэттена, – сказал он. – Мы расстались, хотя пару раз, признаться, я снова давал о себе знать. Звонил, предлагал сойтись. Но…

– Зачем вы ей звонили? Вам не давало покоя, что она решила с вами расстаться?

Он горько рассмеялся:

– Не давало покоя? Да что вы! Вначале все шло вполне традиционно: «Дело не в тебе, дело во мне». Ну а потом стало ясно, что она бросает меня ради того парня, с которым успела познакомиться. С расчудесным своим Марком.

Прозвучало это как бы не в тему, но я быстро направил эту реплику в общее русло:

– Вы помните его по имени?

– Отчего бы не помнить? Я же ее, видите ли, любил. Но вот однажды вечером один-единственный звонок, и бац – я теперь с другим парнем! Твои услуги больше не требуются, просьба нас больше не беспокоить.

– Тогда зачем было снова выходить с ней на контакт?

– Она не уставала повторять, что мы друзья на все времена. Эдакая душевная щедрость. На словах, понятно. Как только ты перестаешь быть Кэтрин полезен, тебя уже и звать никак. С глаз долой, из сердца вон. Но я все-таки несколько раз ей звонил. Письмо посылал и еще, помнится, две открытки. А еще…

Он умолк, поблекнув лицом от невеселых воспоминаний.

– Еще я послал ей большущий букет ирисов, – вздохнул Томас. – Они у нее самые любимые. Это я от нее узнал, еще когда мы просто дружили, но еще не сблизились. Вроде как сигнал: мол, все еще можно возвратить, если ты только захочешь. Но ответа не было. Тогда я махнул рукой.

– А когда вы, говорите, уехали с Манхэттена?

– Восемь лет назад.

– Но вы там иногда бываете?

– Ну а как же! У меня там в свое время даже был агент, но мы с ним порвали после того, как я узнал, что те горшки и вазы, над росписью которых я часами корпел, люди используют под цветы. Теперь на Манхэттене бываю только от случая к случаю на каких-нибудь выставках, встречах с друзьями, ну и… словом, временами. А моя истинная жизнь теперь здесь.

– Ну а вчера вечером вы там были?

– Вчера вечером, – он округлым жестом обвел помещение, – я развешивал и расставлял вот это. Если нужны свидетели, найдите кого-нибудь из тех, кто проходил мимо. Место здесь людное, так что зеваки наверняка были, только не берусь сказать, кто именно.

– Свидетели мне не нужны. Я не из полиции.

Кларк чутко накренил голову:

– Вот как? Тогда какое вы имеете право меня допрашивать?

– Никакого. Извините, если показался настырным.

– А что вообще произошло? Кэтрин бросила Марка? Она теперь с вами?

– Нет. Они женаты, у них двое детей.

– Хм. Тогда я, по крайней мере, могу утешиться, что уступил более сильной команде.

– Если от этого легче. Вы что-нибудь хотите ей передать?

– Вы серьезно?

– Ну а что? Если хотите, я передам.

– А ведь и вправду, – вслух рассудил он, оглядывая бумаги на столе. – Передайте ей, чтоб катилась ко всем херам.

Глава 8

Прошли сутки, прежде чем Гользену выпала возможность поговорить с Райнхартом. Движения этого человека были абсолютно непредсказуемы: застать его с гарантией нельзя было даже в его клубе на Орчарде, на гнусных обветшалых задворках Нижнего Истсайда, к югу от Виллидж и востоку от всего более-менее приличного, куда ночью в обмен на свои услуги могли присунуть головы Гользен и ему подобные.

Он незаметно проскользнул в дверь, приоткрытую, как часто бывает по утрам, в напрасной попытке выветрить из помещения стоялый, с подвальной привонью дух, сочащийся из щелей идущего трещинами фундамента. Пустое в этот час помещение было пещеристо-мглистым. От широкой центральной части с крашенными в черное стенами ответвлялись низкие угрюмые коридорчики и стойла, где часа в два-три ночи можно было застать наиболее одиозных заправил трущоб за наркотой и «перетиранием вопросов».

Гользен прошел мимо распложенной вдоль правой стены стойки и так попал в укромный кабинет, находившийся позади. Там за офисным столом восседал Райнхарт. Больше в кабинете никого и ничего не было – ни шкафов с документацией, ни компьютера, ни фотографий на стенах. Не было даже второго стула. Только реликтового вида телефон из семидесятых, расположенный строго посередине стола. Райнхарт был, как всегда, в пальто, как будто только что прибыл или сию минуту куда-то собирается уйти. Взгляд его был уставлен на Гользена, как будто он уже поджидал этого человека.

Дожидаться, когда гость откроет рот, хозяин кабинета не стал. Такая лохота, быть может, допустима с кем-то другим, но никак не с ним. Во всем городе, по сведениям Гользена (а уши у него были длинные и многочисленные), больше так никто себя не вел. Ты имеешь дело или с Райнхартом, или ни с кем.

– Ты с ним перетирал? – спросил он сразу же, как увидел вошедшего.

– Пытался.

– Что с этим мудилой стряслось?

Гользен взвесил ответ. Идеалисты, рвущиеся к разным идеалам, сами редко бывают идеальны. Лично Гользен считал Меджа непредсказуемым, самовлюбленным и вообще козлом. Более того, козлом, с которым постоянно держишь ухо востро. Это свое мнение он озвучивал уже неоднократно. Райнхарт же, судя по всему, усматривал в этом парне нечто иное и все никак не спускал его со счета.

– Его выпестовал Одиночка Клайв, – как довод высказал Гользен.

Его собеседник хмыкнул, одновременно раздраженно и снисходительно. Было понятно, что́ он при этом имеет в виду, хотя бы частично. Райнхарт взял на себя труд постичь мир, населенный теми, с кем ему нынче приходится иметь дела. Он знал, на что намекает Гользен: в частности, на то, что по прибытии в город Медж попал под крыло ветеранов старой гвардии – тех, кого некогда именовали Собранными, пока этот ярлык не стали лепить всем подряд. Поначалу Медж относился к стае друзей, что начали вводить в обиход элементы субординации и упорядоченности. Все равно что иезуиты, у которых в ходу была фраза: «Дайте нам мальчика, и мы возвратим вам мужчину». То же и Собранные, уж сколько их там осталось… Хотя нынче им больше подошло бы зваться Разбросанными. Когда-то они, понятно, сделали большое дело, потому и были в авторитете целых полвека, а то и больше. Но еще до появления Райнхарта этот авторитет уже понемногу угасал. А потом дело пошло еще быстрей, ну да и скатертью им дорога! Они к Гользену тоже никогда не прислушивались.

– Ну так действуй, – кивнул Райнхарт. Под хилым светом единственной лампочки короткий ежик волос делал его макушку квадратной. – И приставь к нему своих корешей. Чтоб пристали к нему намертво, не хуже клея. При первом же неверном шаге командуешь им «фас». Жестко.

– Добро.

Райнхарт улыбнулся. Вот оно, складное движение мышц, способность, заставляющая тех, кто знал эту акулу хорошо, напрягаться еще сильней.

– Да ты не волнуйся, для меня ты всегда под номером один. Просто я предпочитаю, чтобы этот парняга пускал струю из палатки наружу, а не наоборот. Усвоил?

Гользен пожал плечами. Разговор о Медже становился ему в тягость.

– Ну да, – согласился он.

– Вот и хорошо. Потому что мы постепенно близимся к цели, друг мой, – сказал Райнхарт.

– Правда? – уже с живостью поднял глаза его собеседник.

– Перемена уже близится.

У Гользена перехватило дыхание:

– И… как скоро?

Райнхарт смежил веки, словно прислушиваясь к чему-то за порогом слышимости обычных людей или же просто к темной работе своего ума.

– Не знаю. Но скоро. Может, уже на той неделе. – Он открыл глаза. – Передай избранным. Чтоб были наготове.

– А что сказать?

– Оставляю это за тобой. Просто обозначь день. Четкой даты пока еще нет, но… все равно дай привязку.

– Будет сделано, – зацвел улыбкой Гользен.

– Мне нужна от тебя свежая кровь. Я за всем этим наверняка лишусь части своих лучших воров. Нам нужна смена, которую мы взрастим, – и нужна она до того, как я открою двери Совершенства и пущу нас по дороге в наш дивный новый мир.

– Я уже в пути.