Железная трава

Назавтра моросил дождик. От изб несло горьковатым дымком. Над тайгой, цепляясь за вершины кедров, ползли туманы. Ковер из опавшей хвои хлюпал под ногами.

— Ага, пришел!.. — кинула встречу постояльцу Алена с приметным, по-юному смутно стыдливым, оживлением. — Стебать будешь?

— Давай! Покосилась на него.

— На посиделки ты?

— А что?

— Сними пиджак-от.

Он послушно сбросил тужурку и улыбнулся, отметив про себя, что никогда не решился бы разоблачиться так в обществе Тони Игнатовой: была на нем сильно поношенная сорочка, прихлестнутая по плечам темными от пота подтяжками.

Вспомнив о Тоне, подумал, принимаясь за топор: «Сегодня же вечером напишу ей, хорошенько выбраню за молчание… Если не ответит, значит — конец!»

— Ой, срубился никак? — воскликнула у его плеча Алена. — Эх ты, вареный!..

Сергей стоял бледный, зажав ладонью колено, на пальцах — кровь: будто бруснику раздавил.

— Ну-ка, садись!

Алена стянула с его ноги сапог, засучила штанину, подула на рану и вдруг приникла к ней губами. Жгучая боль упругой волною — по всему его телу, и — невольный вскрик.

— Теперь баско, — произнесла она, сплюнув в траву кровью.

Сергей торопко заглянул в лицо ей: в уголках ее губ, завернувшихся клейким листком, алела кровь. Он опустил глаза и, чувствуя в груди звонкую поющую силу, подумал: «Жизнь — везде жизнь… Можно и тут!»

Это был отзвук бесконечной песенки раздумья, что владела им в последнее время и подчас рождала сомнение в возможности тянуть жизненную лямку дальше.

— Подорожника не видать что-то, помогает травка эта, — говорила Алена, обвязывая платком его колено.

Он молча, все с тем же ощущением силы в груди, смотрел в чащу тайги. Дождь с тихим шорохом кропил кедрач. От темных стволов, из лиловых мокрых глубин за ними тянуло крепким, никогда не выдыхающимся здесь хмелем. Рыжая проседь осени, охватив кое-где хвою, вздымалась в зеленых космах тягучим полымем. У черных, будто обугленных корневищ отблескивали лужицы, густые и пряные, как мед.

— Зудит в коленке-то? — продолжала Алена тем же сурово участливым голосом.

— Ничего, Аленушка, до свадьбы заживет! — откликнулся он и, метнув в нее голубым огоньком своих глаз, промаршировал перед нею широким солдатским шагом.

— Видишь — ни единой хроминки, хоть сейчас в строй!

— Ай отбывал солдатчину-то? — спросила она, озирая его с плохо скрытой сконфуженностью в глазах, словно он щеголял перед нею собой и ожидал похвалы.

— Солдатчину? — Сергей прихмурился. — Во-первых, есть я единственный сын у отца и числюсь в ополчении второго разряда… А во-вторых, такие солдатики, как мы, царю-батюшке не нужны! А не нужны потому, — подхватил он живее, — потому, Аленушка, что плохие вышли бы из нас защитники престола…

Она молчала, потупившись, затем — негромко:

— Политик ты, знаю! — И вздохнула. — Эх, много вас нынче, сердешных…

— А это худо? — подшагнул он к ней вплотную. — Отвечай: худо, что… много нас… Ну?

Он прихватил рукою ее локоть, она тихонько отстранилась, подняла глаза, взоры их встретились.

— Давай, паря, еще мало-мало посеку я! — меняя разговор, вымолвила она и потянулась к топору. — Мамка с вечера за печь примется, тесто заведено у нее… А ты вот чего, — добавила решительно, — ты иди-ка ко двору, а то — храни бог — еще чего у себя порушишь…

В голосе ее послышалась смешинка, но провожала она его долгим взором, в котором было что-то встревоженно смутное, едва ли ею осознаваемое.

Вечером Сергей уселся у себя в светелке за письмо в Москву, к Тоне, писал, перечеркивал и рвал написанное. Выходило не то, что надо: то слишком сурово, то чересчур мягко. «Однако следует выждать, — решил он. — Вспомнит, пожелает — сама напишет, а нет, так и… не надо!»

Тут как раз вошла хозяйка с мискою рассыпчатого творогу — на ужин ему.

— Поди, надоела картошка-те! — сказала, ставя миску на стол перед Сергеем. — А вот покойный мой Панкратушка шибко любил ее, картофелину… — продолжала она, вспомнив о муже, — Бывало, медом его не корми, а картофелину дай-подай…

Она была при фартуке, с засученными по локоть рукавами, простоволосая. Общее с дочерью у нее — черные, дугами, брови и такие же зеленоватые огоньки в темной дреми глаз, но время наложило на вдову свою печать, избороздив щеки ее морщинками, оттянув уголки рта вниз, к одутловатому подбородку.

— До время загубил себя, несчастный, а все из-за карахтера своего неуемного… — говорила она, присаживаясь на табурет невдалеке от стола. — Я про муженька своего! — пояснила пригорюниваясь. — Иной перед врагом-то на сторону отступил бы, а мой… Моему, по нраву его, и смерть нипочем: только схватись с ним…

В голосе ее поскрипывала нотка горестного упрека покойному, но затем, как бы раскаявшись, она протяжно вздохнула:

— Ой, и кому только нужны войны эти?.. Столько народу гинет…

Она вдруг всхлипнула и примолкла.

— Слезами, Дарья Акимовна, горю не поможешь! — подал Сергей голос. — Не плакаться бы следовало нам, а за ум-разум браться да оружие-то в ину сторону поворачивать… Сообща, всенародно! Не нам ведь, а царю с капиталистами войны надобны… Чтобы побольше чужих земель оттягать да карманы себе золотом набить, а главное… главное, хозяюшка, чтобы народ свой укротить, очи ему кровью залить… Взять хотя бы эту войну с японцем… Начал было трудовой народ глаза протирать, пути-дорожки от нужды горькой к счастью своему прощупывать да к бою противу грабителей своих готовиться… Тут вот они, царь-то с помещиком да купцом, и затеяли войну… Эх, да что там! — прервал он себя, завидя на пороге Алену, — В один присест о всем не расскажешь…

— Мамка! — склонилась Алена к всхлипывающей матери, — Опять ты… за старое!.. Тесто из квашни бежит… Разделывать его, что ли?

— Стой! — поднялась с места хозяйка. — Без тебя управлюсь… Пестрянке корму задала? — уже за перегородкой слышался ее голос. — Мычит чего-то рогатая…

— Сыта Пестрянка, — откликнулась дочь. — Пауты ее донимают.

Кухня огласилась глухими шлепками о покрышку стола: мать принялась за тесто. И вслед — окрик:

— Алена! Ложку, ложку постояльцу закинь… Эка, дурная моя головушка: творожок подала, а чем его черпать — не надо…

Вошла Алена и, подавая Сергею объемистую деревянную ложку, спросила участливо:

— Ноет нога-то?..

— Пустяки! — отмахнулся он.

— И как это угораздило тебя… с топором-то? — говорила она, придвигая к нему миску. — Чего же ты… кушай! — И вновь: — Впервой, похоже, у дровосеки-то? Из баричей, видать…

— А вот и ошиблась! Не в барстве рос.

— Ой ли? — недоверчиво выронила она. — Небось в бедняцком-то положении всякому чтиву не научишься, а у тебя вон, — указала она кивком головы на открытый чемодан подле койки, — то ли рундук, то ли книгарня!..

— Ага, досмотрела! — отозвался он одобрительно. — Видишь ли, родитель мой во всем себя стеснял, сыну же в учебе не отказывал… А ты, Ленушка, с грамотой знакома?

— Две зимы в школу к дьячку бегала, а на третью, как весточка о кончине отца пришла, не довелось…

— Читать по-печатному научилась все же? — не унимался он. — Хочешь — подмогну тебе в грамоте!

— Ну, где уж нам, сирым! — проговорила она потупясь.

— А ты не прибедняйся! — повысил он голос. — Сирому-то как раз и нужна грамота… Грамота для сирого — то ж, что поводырь слепцу или… пес-наводчик охотнику!

И рассмеялся нежданному своему сравнению.

— Без пса, известно, какая же охота! — выговорила она раздумчиво и, как бы вспомнив о чем-то своем, продолжала по-иному, более живо: — Вот, Таныш наш… Еще щенком был, а батюшка им, бывало, не нахвалится… Ну, и впрямь, цены ему нет, псу нашему! Хоть и стар, а дичь за версту чует…

— С отцом на охоту хаживала, да? — поинтересовался он.

— С малых лет брал меня папаня с собою… царствие ему небесное! И по птице — в летню пору и на зайца — по первому снегу… Я и теперь кой-когда выбираюсь с ружьишком! От батюшки-то берданка осталась, запалу у ей на ведмедя хватит… А ты как?

— Насчет охоты? Гимназистом с дедом на вальдшнепов охотился… А позже… на иного зверя стрельбе обучался, — добавил он, криво улыбаясь.

— Вот и занялся бы у нас охотою! — посоветовала она, не обратив внимания на последние его слова.

— А верно дочка говорит… — вмешалась с порога в разговор Дарья, держа в оголенной по локоть руке скалку. — Бери покойного огнестрел и — айда по глухарям… А то сидит себе человек сложа руки, невесть чем пробавляется. Ай из родни кто денежку-то шлет?

Сергей отвел глаза в сторону. Он действительно пробавлялся на то, что высылал ему из скромного своего жалованья отец. Правда, в письмах не раз сын просил родителя не слать ему денег, уверяя старика, будто имеет какой-то заработок и ни в чем не нуждается, но отец не верил ему и не прекращал своей помощи.

— Рад был бы взяться за что-нибудь, да за что? — проговорил Сергей уныло.

— Как так? — воскликнула хозяйка. — Работенку сыскать нетрудно у нас, исправных хозяев вдосталь.

— В поденщики к ним? — прихмурился он, вспомнив одесского грузчика Диомида, его жалобы.

— Поденщина не по душе, так вот за дичь, за пушнину взялся бы! — убеждала Дарья. — У нас от покойного и зимовье в тайге стоит, опять же плашки-силки имеются… Конешно, на все сноровка требуется, так вить и младенец не сразу ходить научается…

— Что ж, попробую! — согласился он. — Испыток, как говорится, не убыток!

— Алена, слышишь? — обратилась Дарья к дочери. — Придется тебе подсобить человеку, пока он с тайгой-матушкой не свыкнется… И к зимовью его сведешь и Таныша нашего к стрелку новому приучишь… А я уж, как-никак, без тебя по дому-то справлюсь…

III

Как и было условлено, в первое же воскресенье, еще до восхода солнца, Сергей и Алена, сопровождаемые Танышем, отправились в тайгу.

Уже по пути к зимовью Алене удалось подстрелить тетерева, а за нею не без удачи извел заряд и Сергей. Так с парою пернатых в ягдташе они расположились в зимовье на отдых, состряпали себе горячий завтрак, досыта накормили и Таныша.

Зимовье оказалось добротным сосновым срубом, на диво просторным, с полатями для ночлега, с бокатою печью.

— Да тут, Алена Панкратьевна, хоть пир устраивай… свадебный!.. Ты как, — спросил он, посмеиваясь, — замуж не собираешься?

Уловив в его голосе шутку, она неодобрительно взглянула на него.

— Чему быть, тому не миновать, — произнесла она по-будничному просто. — Мамка давно уж зудит… насчет этого! Известно — без мужика в хозяйстве трудно.

— Кто же этот терем сооружал? — поспешил он переменить предмет разговора.

— А папаня же, кто больше! Для себя старался… Он вить, случалось, неделями в тайге время коротал… Значит, по сердцу зимовье тебе?

— Еще как!

— Вот и располагай им, раз по сердцу!.. Только бы не заскучал в одиночку-то?

— Да ведь не без дела сидеть буду… Где же сберегаются снасти на белок? Показывай!.

Так, помогая Алене готовить пищу и оживленно беседуя, осматривая затем снасти и примеряясь к ним, Сергей не приметил, как наступили сумерки. А на другой день побывал он в лавке Ситникова и достал там запасу дроби, пороха, отличные бродни.

— В таких броднях любая топь под ногами не страшна! — расхваливал товар лавочник, прищелкивая для пущей убедительности пальцами.

За порогом лавки Сергей повстречал Филина. Урядник был, видимо, выпивши, обрюзгшее, в рыжей щетине, лицо его походило на распаренный свекольный бурак, а шмыгающие туда-сюда глазки напоминали мышат, почуявших добычу.

— Это что? — не здороваясь, ткнул урядник пальцем в бродни под мышкою Сергея: — На охоту собрался, господин хороший?..

Сергей брезгливо поморщился и готов уже был молча пройти мимо, но сдержал себя.

— Да, на охоту, а что надо? — процедил он сквозь зубы.

— Хо! — выдохнул Филин и залился смешком так, что брюхо его с серебряной часовой цепочкой на плисовом жилете затряслось, как в судорогах. — Ах, ты… несмышленыш, а еще образованный!.. Во-первых, — прохрипел он, делая ударение на «ы», — во-первых, каждый, вылезающий за поскотину, обязан докладаться по надзору мне… Во-вторых, должон ты по всем правилам устава первую же охотничью добычу поднести своему начальству, тоись господину уряднику… Понял?..

— Понял! — отрубил Сергей. — Но пойми и ты, благородие, что если люди будут устав твой соблюдать, то уставщику не миновать тюрьмы… за поборы! — окончил он выкриком и, отпихнув плечом с пути урядника, пошагал прочь.

Пока происходила эта перебранка, у лавки собрались зеваки, и среди них, на голову выше остальных, стоял бородатый Евсей, ссыльный аграрник.

— Правильно сказано! — подал бородач голос вслед удаляющемуся Сергею.

— А тебе чего надо?! — заорал Филин, шатнувшись к Евсею. — Да как ты смеешь, бугай! Да я тебя за решеткой сгною… Да я тебя…

Сергей, не оглядываясь, круто свернул за угол. Дома, выслушав постояльца о стычке его с урядником, хозяйка закачала головой.

— Ай-яй-яй… Зря ты, милый, задираешься! Не тронь — говорится — дерьмо, оно и не зловонит.

Не соглашаясь, видимо, с матерью, Алена рывком попнулась к ней, но мать не дала ей и слова вымолвить:

— Приткнись! Без тебя обойдется, доченька…

Вскоре Сергей забыл об уряднике, не обращал он внимания и на его посещения при обходе-проверке ссыльных.

Время текло, уже похрустывал под ногами в жухлых травах налет морозца, опадали последние листья осинок в палисадах при избах, и все реже, реже гомонили, резвясь, ребята у церквушки; зато еще назойливей звучал среди ранних сумерек призывный звон ее тенористого колокола.

По будням Сергей уходил на охоту в одиночку, а в праздники неизменно сопровождала его Алена. Возвращались они к вечеру, нагруженные добычею: были тут тетерева, белки, а то и пара, другая зайцев. Хозяйка усаживала охотников за стол, ставила перед ними попыхивающий паром самовар, объемистое блюдо с шаньгами.

Завязывался бойкий разговор. Начиналось с того, что охотники выкладывали свои таежные впечатления, делились своими удачами и оплошностями, причем нередко между ними завязывался спор, в котором один старался свою промашку в прицеле по дичи свалить на непредвиденный случай, а другой настаивал на невыдержанности стрелка. Затем как-то само собою выходило так, что от охоты постоялец уводил собеседников к иным, большим темам. Особенно внимательно выслушивались его рассказы о московских событиях пятого года, при этом в глазах Алены было столько взволнованной настороженности, что казалось, будто тот или другой исход в рассказе москвича о том или ином случае прямо касался ее, Алены… И это трогало Сергея: недаром, значит, просиживал он с нею часы над книгою.

Начали они с поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо», и — удивительно! — кое-что отсюда Алена вызубрила наизусть. Вообще ученицей оказалась она прилежной и сметливой. К тому же, убедившись в чем-либо, она готова была защищать добытую правду всеми силами, даже если противником ее оказывалась мать.

Так, особо крепко спорила она с матерью, когда та однажды вздумала, ссылаясь на сказы родного деда, утверждать, будто и среди бар попадаются добрые да отзывчивые… «Все они одним миром мазаны, баре!» — голосисто восклицала Алена в ответ на доводы матери. Примирил их тогда Сергей. Он сказал, что дело не в добрых и злых барах, а в самом барстве, в существовании той страшной несправедливости, когда тридцать тысяч помещиков заграбастали под себя столько земли, сколько ее у пятидесяти миллионов крестьянских душ. И при этом лучшие-то земли еще при обманном освобождении крестьян из крепостной зависимости оказались у них же, у бар!.. Дослушав его, Алена победно вскинула глаза на мать, а та, покряхтывая, обратилась неожиданно памятью к жалобам тутошних мужиков-ссыльных: аренда земельного лоскутка у помещика за отработки на его пашне; займы по весне зерна в посев у кулачья с оплатой втридорога; староста, волокущий со двора последнего телка за недоимки; земский начальник с тюрьмой, нагайкою… «Оттого-то, мамка, и поднялись бунтом деревни!» — вставила свое слово Алена. «Верно, поднялись, доченька, поднялись… — уже по-другому, мягко отозвалась мать. — И у нас, в сибирской сторонушке, бунтил народ, да еще как! А только, — со вздохом договорила она, — плетью-то, видно, обуха не перешибешь…» — «Плетью это — да! — опять вмешался тут Сергей. — А под обушком всенародным и державный обушок не выдержит…» И, загораясь, добавил: «Еще вернется, Дарья Акимовна, обязательно вернется пятый год!..»