Железная трава

Он полез было рукой за пазуху, да заколебался:

— Может статься, и табачок у вас в отлучении…

— Кто табак курит, тот духа святого от себя турит, — уже сурово сказал Павел.

— Так, так… Ну, спаси вас богородица! Накормили, насытили…

3

В полдень и впрямь понадвинулась с запада туча. Грозовая. Сила в ней огненными стрелами так и хлестала. Принахмурились ближние сопки. Седой лудою поблескивала в просветах лиственниц Катунь. Потемнела сплошь заволокская долина, насупилась. Только на задворках, как всегда, мирно и уютливо булькал Уй-су.

И вот будто весь мир со страха онемел: полоснуло по туче, грохнуло и покатилось за горные хребты тугим гулом.

— Свят-свят-свят, господь бог саваох! — кинулась молодуха младшего, Василья, к раскрытым оконцам.

И снова, осенив все вокруг синим полымем, тарарахнуло в небе.

Распушив хвост под ветром, с визгом пробежала по двору Зимуха.

Сидели с минуту молча люди, отененные близкой тучей. Столы, гора подушек на кованом сундуке, темные, старого письма иконы в углу, казалось, ожили и притаились до поры, выжидая, что будет впредь.

— Ты, Епифан, божий гнев нам накликал, — сказал Павел, не глядя на старика.

— Божье дело, милай, божье…

Вошел промокший Анисим. Мерный, тягучий шум дождя ворвался за ним. Повеяло знойной, отдувающейся под ливнем, землей.

— О-т так дожжок! — обронил, встряхиваясь, хозяин.

Жилистый и долгий, белый с ног до головы, похожий обликом на апостола, принялся он креститься, истово вытянув пальцы. Потом, чуть-чуть сощурив глаза, оглядел всех и нежданно твердым, молодым голосом молвил невестке:

— Анна! Забыла?!.

— Чо, батюшка? — метнулась к нему молодуха.

— Чо, чо… Свечу затепли! Вон чего на дворе-те…

— Головушка горькая… Запамятовала!..

Епифан поднялся навстречу.

— О! Никак гость?.. — сказал Анисим.

— Гость, родимый, гость!.. — запел старик. — Сынок-от твой, дай ему боже, принял…

— Отдыхай, коли во имя господне…

Как был в мокрой рубахе, присел Анисим у стола, помолчал, спросил:

— Откуда, брат, будешь?

— Я-то? — вскинулся Епифан. — Издалечка, родненький, издалечка… Брожу вот, белый свет гляжу… Ох-хи-хо!..

— Странствуешь?..

— Да как сказать… И странствую и дельце есть…

— Дело?.. Свят-свят-свят…

В грохоте удара не было слышно Епифана. Только видно было, как бороденка шевелилась. Бледный язычок свечи у икон дрогнул, распух, закраснелся.

Ливень повернул вместе с ветром и теперь хлестал в самые стекла, размазывая по ним глину.

— Пойдем не то в горницу, — позвал Анисим гостя. — Посидим.

— Строго вы туто живете, — сказал Епифан, опускаясь на табурет и оглядывая горенку. — Строгость во всем. Даже китайской травкой не балуетесь…

— Вера наша… как те?..

— Епифан, родной…

— Вера, Епифаний, така наша!.. — подбираясь, произнес хозяин. — Вера наша старая…

— Вера — оно, конешно… — Епифан опустил глаза. — А только правду сказать, и веру не всякому блюсти дадено…

— Вера всем человекам закон!..

— Закон-то закон, да вить и закон в меру сил исполняем… Ох-хо-хо! Иной бы и рад в рай, а средствов не хватает…

— Ой, не годится так!..

Хозяин не спеша разгладил бороду.

— Я вот чо скажу тебе… Охота послушать, Епифаний?

— Как сказать… — нерешительно отозвался гость и поднялся на ноги. — Полежал бы я с дороги, побаловал бы старые кости…

— И то ладно… С пути отдохнуть баско!.. — согласился Анисим. — Ступай, брат, ужо Василий, младший мой, в бане устроит тебя…

Оставшись один в предбаннике, Епифан разостлал зипунишко, скрутил цыгарку и лег.

— Староверы, значит, — сказал он вслух, затягиваясь горьким дымком. — Ничего… Нам это все едино!..

Ощерил в улыбке жухлые зубы.

— При таком добре всякая вера хороша!

Уснул Епифан скоро и сразу поднял храп на весь бирюковский двор.

И пока спал, весть о том, что пришел в Заволок неведомый человек, разнеслась по всем избам.

Кто он, этот пришелец? Уж не из Ползуновой ли?..

4

Еще только надувало золотом небесный парус, а со двора подымались уже голоса хозяек, совсем как клекот наседок.

Напряг Павел, потягиваясь, широкую грудь, ровно кедровище погнул. По тому, как весело чивиликали у застрехи воробьи, сразу почуял: утро разгорается погожее.

Непочатые силы хмелем наполняли голову. Дыбились, табунились мысли: о заимке, заново слаженной, о новом приплоде в отаре, о Сеньке-стригунке… Такой будет конь — под князя впору!

И вдруг зачадило на душе у Павла:

«Странник энтот… Епифан!..»

Вспомнил, повел желваками скул.

«Каков-таков человек, зачем, чего ему надо?..»

Пришел незваный, непрошеный и хоть бы слово — зачем пришел. Уж не из Ползуновой ли?..

Ох, это Ползуново… Жили издавна беспоповцы там, семьи степенные, стародавние. Павел и жену себе оттуда взял. Добротно жили люди. И вот пришли-явились издалека навозники, лапотники, вшивцы. Налетели, как саранча, уселись, вцепились и ну — сосать!.. В три годочка все к рукам прибрали… Раздобрели, всю сласть у земли забрали, старосту из своих поставили. Поплевывают на старожилов, насмехаются: и пахота не так, и избы не по-ихнему!.. Начали стародавние семьи, кто куда, в разные стороны расползаться… Одни — на Катанду, другие — в Бухтарму: подальше от дьявольского семени, от водки, от табаку, от попов-выжиг… Пропал куток!..

Вышел Павел, шлепая босыми ногами, на крылечко. Покричал засыревшим голосом:

— Ванятша!..

Сынишка тут как тут, бурундук остроглазый.

— Где энтот… старик… странник вчерашний?..

Свистнул Ванятша:

— Вона!.. До свету к полям убрел…

Заспешил Павел:

— Обряди-ка, сынок, буланку!..

Встал Епифан и впрямь еще до света, поплескал в лицо студеной водой из бочонка, покрестился на прохладный восток и пошел к полям.

Острым взором провожали заволокцы нового человека. Шел тот налегке, без опояски, засучив штанины: в росе не мочило бы. Встретилась девонька с полными ведрами, крепкая да статная, как сохатый зверь. «Вот бы Герасиму моему в жены, — подумал Епифан. — Нарожала бы внуков целый косяк, а земли туто на всех хватит…»

Долго шел подолом горным, по тропинке, и все зарился на стороны, будто впервой белый свет увидел!

— Травушка-то, травушка…

Попалась одинокая лиственница, прямая, ядреная, камень — не дерево.

— Кедра ливанская, древа перемытная!..

Глянул налево, в горную щеку, темную от леса… Покрутил, ощерившись, головой:

— Сила, сила-то какая!..

Направо, налево и прямо, по долу, зеленели, синели, дымились горы. Прыгали у ног кузнечики, крутил тугим кругом беркут в набухшем за ночь небе и где-то совсем близенько позвякивали колокольцы: не иначе — паслось тут овечье стадо.

— Чаша алмазная, кладовка несметная! — бормотал, умиляясь, старик. — Богатства-те, богатства-а!..

Ударил руками по кострецам, произнес громко, напевом:

— Епифан, Епифан! Ужели доведется тебе людей обрадовать?!

Поднялись в памяти полынные земли, люди на привязи, с рабьими ликами, и над всем брюхатый урядник со старшиною: дай-подай им подати, а не то последнюю овцу утащат… Да что овца! Они и коня со двора сведут, у кого только он, конь-то, имеется.

«Ой, загинет, загинет навовсе народушко, коль ты, Епифан, пустопорожним воротишься!»

Издалека приметил гостя Павел. Шагал старик у зеленой пашни, клонил низко голову, приглядывался.

«Эк как охаживает, язва!» — выругался Павел, смахнул с коня и — размашистой поступью к Епифану.

А тот, присев на корточки, разминал в ладошке кусок жирного чернозема, пьяно улыбался.

— Раненько поднялся!.. — начал Павел. — Пошто этак-то?..

Старик разогнул спину.

— Эх, милый! Время — золото…

— Да у те кака-така спешка-то?.. — Голос Павла басовито напрягся. — Ровно бы ты отмерщик какой… Ходишь тут!..

— Хожу, белый свет гляжу! — увернулся Епифан. — Кому от того худо?..

— Надо знать, где ходить! — процедил сквозь зубы Павел.

— По земле хожу, по божьей… — улыбнулся старик. — Ходи всякой, всякому места хватит…

И по-другому, уступчиво, спросил:

— Пошеничка, гляжу, засеяна… Ржицу-то, ярицу, тоже, чай, сеете?..

— Сеем!.. Да ты кто таков, но?!. Пошто таишься-то!..

Стояли лицом к лицу. Один большой, плечистый, тяжелорукий, другой сухонький, легкий, похожий на озадаченного бурундука.

— Нам, милай, скрывать нечего… Крестьяне мы… А пришли из Россеи. От обчества… А што?..

Заглянул пытливо в глаза Павла, ничего не разглядел, смутился старик. Продолжал дрогнувшим голосом: