Помоги проекту - поделись книгой:
Обнаружены египетские папирусы со сказками, средневековые рукописные книги с легендами и песнями.
На Руси письменность возникла около тысячи лет назад. И в первых же письменных памятниках можно найти исторические предания, сказки, поговорки. Чаще не в полном виде, а их пересказы, переложения, ссылки на них.
Вот как, например, излагает начальная русская летопись историю основания Киева:
«…И было три брата, одному имя Кий, а другому Щек, а третьему Хорив, а сестра их Лебедь. И поселился Кий на горе, где ныне перевоз Боричев, а Щек поселился на горе, которая ныне зовется Щековица, а Хорив на третьей горе, от него же прозывается она Хоривица. И построили городок в честь брата своего старшего и нарекли имя ему Киев…»
Тут же летописец добавляет:
«Иные же несведующие говорят, будто Кий был перевозчиком, ибо тогда с другой стороны Днепра у Киева был перевоз; и говорили: на Киев перевоз…»
«Несведующие говорят…» Это значит, что в народе имела хождение такая легенда об основателях города. Но эта легенда не нравится летописцу, человеку, несомненно, близкому к князьям; он излагает, как мы видели, другое устное предание (ведь письменных свидетельств об этом времени не было).
Под 912 годом летопись рассказывает:
«И жил Олег, мир имея ко всем странам, княжил в Киеве. И приспела осень, и вспомнил Олег коня своего, которого поставил кормить и на которого не садился. Ибо однажды спросил он волхвов и кудесников: «От чего я умру?»
И сказал ему один кудесник: «Князь! Корь, которого ты любишь и на котором ездишь, — умрешь ты от него». Олег же принял это в ум свой и сказал: «Никогда не сяду на него и больше его не увижу». И повелел кормить и не водить коня к нему; и прошло несколько лет, и не касался его, пока ходил в поход на греков. И вернулся он в Киев, и прошло четыре года, на пятое лето вспомнил коня своего, от которого предрекли ему смерть волхвы, и, призвав старшего конюха, сказал: «Где мой конь, которого я поставил кормить и беречь?» Тот ответил: «Умер». Олег же посмеялся и укорил кудесника, сказав: «Неправильно говорят волхвы, всё это ложь: конь умер, а я жив». И велел оседлать своего коня: «Хочу увидеть его кости». И приехал на место, где лежали его голые кости, и череп голый, и слез с коня, посмеялся, сказал: «От этого ли черепа будет мне смерть?» И наступил ногой на череп; и вылезла змея из черепа, укусила его в ногу. И с того разболелся и умер. И плакали по нем люди все плачем великим, и понесли его, и погребли на горе, которая называется Щековица; есть же могила его и до сего дня, называется могила Олегова. И было всех лет княжения его 33».
Вполне можно верить тому, о чем летописец говорит как очевидец («есть же могила его и до сего дня»). А вот когда он упоминает о каких-то мелочах («и приспела осень», «посмеялся»), передает прямую речь, вопросы, ответы, — это уже вызывает сомнение: ведь Олег скончался лет за сто до того, когда это было написано.
И сама манера изложения — именно эти детали, живые диалоги, — и мысль, проходящая через всё повествование («от судьбы не уйдешь»), более характерны для художественного произведения, чем для простого пересказа событий.
Сомнение — замечательная вещь в науке. Оно заставляет размышлять, сравнивать, сопоставлять факты. Ученые стали анализировать рассказ о смерти Олега. И оказалось, что его сюжет имеет фольклорное происхождение, он известен и по другим источникам.
Можно не соглашаться с основной идеей этого произведения, есть в ней религиозный оттенок, неприемлемый для нас (всё, мол, в руках судьбы, бога). Но нельзя не почувствовать и художественной силы его. Не потому ли обратился к нему Пушкин? Вы, конечно, уже поняли: именно этот летописный
рассказ лег в основу «Песни о вещем Олеге».
Фольклорные произведения попадали в летопись не как художественные произведения, а как исторические документы, свидетельства о том времени, когда еще не могло быть письменных документов.
Это стоит подчеркнуть: на ранних этапах жизни человечества сказки, ле¬
генды, песни вообще не ощущались произведениями искусства, не исполнялись для удовольствия, для удовлетворения, как сказал бы ученый, эстетических потребностей. Песни, исторические предания, сказки пелись и рассказывались с какой-то практической целью. В них сохранялась память о событиях прошлых лет, закреплялся трудовой опыт, наблюдения над явлениями природы.
(то есть сеять пора).
Сказания, мифы, приметы в пословичной форме, даже, как мы видели, родословные запоминались, заучивались и передавались от поколения к поколению, — это была как бы замена науки — истории, медицины, метеорологии. И только потом, многие века спустя, когда от фольклора, от устных преданий отпочковалась наука, точнее, начатки различных наук, фольклорные произведения (и то не все, а лишь некоторые) стали исполняться просто для удовольствия, для удовлетворения эстетических потребностей.
Идет человек по лесу и поет. Грустно ему — поет грустную песню, хорошее у него настроение — поет веселую…
А почему он поет — спроси его — не ответит.
Когда древние люди собирались на охоту или на войну, они исполняли особые песни и ритуальные танцы. В песнях охотники рассказывали словами, а в танцах показывали телодвижениями, взмахами рук, свирепым выражением лица: вот так мы будем метко попадать в зверя, вот так мы будем бить врагов!
А для устрашения всех врагов, всех злых духов еще и лицо раскрашивали, тело разрисовывали, клыки хищных зверей, погремушки разные на себя навешивали. Песнями, танцами, боевой татуировкой воины настраивали себя особым образом, готовились к трудным испытаниям.
Ну а сегодня зачем люди танцуют? Просто нравится. И татуировка на руке — тоже ведь не первобытная магия. Просто нравится человеку ходить с татуировкой. По его мнению, надпись, а тем более рисунок — якорь там или змея — придает ему особенно мужественный вид. Но точно так же думал и дикарь!.. Вот опять как далеко забрались мы в прошлое!
…НЕ ТОЛЬКО НАУКА, НО И ИСКУССТВО
В 1699 году рейтар (конный воин, кавалерист) из города Рыльска Савинка Якимов за неизвестные нам провинности находился под арестом.
К нему пришел на свидание его приятель, недоросль (это дворянский сын) Савка Карцев. Савинка Якимов попросил Савку передать жене деньги. Савка деньги взял и стал заворачивать их в присутствии стражи в какую-то исписанную бумажку. Стража эту бумажку отобрала (мало ли что там написано— неграмотные; потом выяснилось: это вирши, стихи). И в тот же день арестант Савинка постарался незаметно выкинуть бумагу, которая была у него. Видно, испугался: отобрали бумажку у Савки, лучше и от своей избавиться на всякий случай. Но сделал он это неловко, охрана заметила, бумагу подняла и передала начальству. А на бумаге была записана песня.
Вся эта история изложена в материалах судебного дела, тут же на столбце (это такой длинный склеенный лист) приведена и песня:
Так вот, благодаря случаю, в руки современных исследователей попала прекрасная, полная запись русской лирической песни.
Мы можем определенно сказать: г уже в XVII веке эта песня исполнялась просто как песня, для выражения настроения, чувств (с этой же целью у Савки Карцева были переписаны вирши).
В основном такие записи для себя, не научного характера, дошли до нас от XVII и XVIII веков. Но стоит еще упомянуть о двух коллекциях сказок и песен, относящихся к XVII веку и обязанных своим появлением любознательности иностранцев.
С 1618 по 1620 год в России находилась группа англичан, в их числе был ученый священник Ричард Джемс. В XIX веке русский академик И. X. Гамель, работая в английских архивах, обнаружил записную книжку Р. Джемса. В ней рукой хорошо грамотного русского человека были записаны шесть подлинных народных песен, а также небольшой перечень русских слов с обозначением их смысла на английском языке.
Это драгоценные записи. Они представляют огромный интерес для науки и по своему содержанию, и по языку.
Вот солдатская песня. Тяжело служить солдатам зимой. Холодно! Куда лучше весной…
Бережочек зыблется,
Да песочек сыплется,
А ледочек ломится;
Добры кони тонут,
Молодцы томятся:
Ино боже, боже!
Сотворил ты, боже,
Да и небо-землю, —
Сотвори же, боже,
Весновую службу!
Не давай ты, боже,
Зимовые службы:
Зимовая служба —
Молодцам кручинно
Да сердцу надсадно.
Три с половиной века назад записана эта песня. А ведь не очень отличается она от знакомых нам народных песен. И слова почти все понятны (только форма у них иногда непривычная, старая). Медленно, очень медленно меняются фольклорные произведения.
Другой англичанин, Самуил Коллинз, заинтересовался сказками. Коллинз приехал в Россию в 1659 или 1660 году и в течение девяти лет был врачом царя Алексея Михайловича. В 1671 году, через год после смерти Коллинза, в Англии вышла его книга «Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу, живущему в Лондоне». В этой книжке помещено десять прозаических фольклорных произведений — сказок, легенд, исторических преданий, — героем которых является Иван Грозный. (Напомню, что Г розный жил за 100 лет до Коллинза.) Коллинз, конечно, не записывал так, как хотелось бы ученым — точно, с соблюдением тогдашнего произношения, — он просто пересказывал содержание произведения. Но и за это, как говорится, великое спасибо. Некоторые из сюжетов, отмеченных Коллинзом, и сегодня еще встречаются в устной традиции. Иногда они прикрепляются к другим именам. (
Впрочем, верно говорится: «Лучше один раз посмотреть, чем сто раз услышать». Вот одна из конспективных записей Коллинза.
Когда Иван ездил осматривать свое государство, многие простолюдины и дворяне подносили ему дары. Один честный лапотник, который плел лапотки (Lopkyes) и продавал по копейке пару, не знал, что поднести царю, и просил у жены совета. «Поднеси пару хороших лапотков», — сказала она. «Это не редкость! — отвечал он, — а есть у нас в саду огромная репа. Мы поднесем ему эту репу, а вместе и пару лаптей». Как сказано, так и сделано. Император очень милостиво принял подарок и, износив сам одну пару лаптей, заставил всех дворян покупать у крестьянина лапти по пяти шиллингов пару. Это составило крестьянину состояние, он начал торговать, и скоро так разбогател, что оставил после себя значительное имение. Потомки его получили дворянство и называются теперь Лапотскими (Lopotsky’s). Есть одно дерево, подле которого стоял прежде дом его и на которое проходящие по обычаю бросают свои старые лапти, в память этого лапотника.
Один дворянин, видя, что такая награда получена была за репу, хотел также получить (награду и еще значительнее) за хорошего коня. Но царь, угадав его намерения, подарил ему взамен ту большую репу, которую получил прежде, и таким образом заставил всех над ним смеяться.
«Иван Васильевич, — пишет Коллинз, — был любим народом, потому что с ним обходился хорошо, но жестоко поступал со своими боярами». В этой фразе, конечно, уже больше речь идет об идеальном, мужицком царе, чем о действительном правителе Иване Г розном. Долгие века народ считал, что все его беды — от плохих правителей. Будь хороший царь — и все хорошо будет. О тех царях, что жили прежде, о которых только молва дошла, — о них и рассказывал народ, как о добрых царях.
И Савинка Якимов, и Ричард Джемс, и Самуил Коллинз жили в XVII веке. Благодаря им мы можем судить о песнях и сказках XVII века.
Ну а XVIII век дал нам уже не единичные тексты, а десятки их, даже сотни, целые коллекции, собрания самых разных произведений устного народного творчества. Появляются первые печатные песенники, сборники сказок, пословиц и поговорок. Но самым интересным, самым знаменитым и отчасти таинственным является так называемый сборник Кирши Данилова.
ТАИНСТВЕННЫЙ КИРША ДАНИЛОВ
В наши дни никому не придет в голову пошутить над занятиями ученого- математика, физика, биолога. Но над учеными-литературоведами, филологами иногда еще посмеиваются: интерес большой копаться в бумажках, полжизни сидеть в архивах!
Филолог, разбирающий какие-нибудь старые документы, весь захвачен ими, весь в азарте поиска. Новые сведения, которые он извлекает из этих документов, в одно мгновение делают его несчастным или счастливым, разрушают или, наоборот, блистательно подтверждают его догадки, его теорию.
А сами разыскания — на них, действительно, тратятся иногда годы и годы — проходят не менее напряженно, чем поиски истины в каком-нибудь запутанном детективном романе. Кстати, в методах работы криминалистов и филологов немало общего. Так, была проведена — уже в советское время — судебная экспертиза почерка подметных анонимных писем, которые посылались Пушкину и привели к дуэли и к гибели поэта, — чтобы установить, чья рука совершила это преступление. И следователь, и литературовед одинаково должны уметь определить возраст бумаги, место ее изготовления, прочитать стертое или зачеркнутое слово и многие, многие другие вещи.
Все это я говорю к тому, что история сборника Кирши Данилова, как почти всякой старой рукописи, тоже напоминает детектив: его нашли, потом он потерялся чуть ли не на сто лет, потом снова нашелся; теряли и находили его и частями…
Тут я задумался. Подробно рассказать, как эту историю постепенно раскрывали ученые нескольких поколений, нет никакой возможности — нужно было бы писать отдельную книгу. Так что придется излагать уже готовые факты, извлеченные из переписки современников, их воспоминаний, из статей, из самых разных и порой неожиданных источников.
Итак, в 1802 году в руки второстепенного литератора, но довольно видного чиновника — директора почтового ведомства Москвы Ф. П. Ключарева попал рукописный сборник былин и песен, составленный, по слухам, для уральского заводчика П. А. Демидова или, во всяком случае, ему принадлежавший. Ключарев оценил значение рукописи и поручил своему подчиненному — почтмейстеру А. Ф. Якубовичу подготовить ее к печати. В 1804 году книга «Древние русские стихотворения» увидела свет.
Якубович, воспитанник Московского университета, был знающим, образованным человеком. Но надо учесть, что наука о народном творчестве в те годы еще только-только нарождалась. Якубович считал, например, что песни и былины, которые он напечатал, имеют автора, что это чье-то сочинение. Понятия об особой форме творчества — об устном коллективном народном творчестве тогда тоже еще не существовало. В издании Якубовича не было ни предисловия, ни примечаний, и оно содержало не все тексты рукописи.
Теперь два слова о графе Н. П. Румянцеве. Это был крупный государе ственный деятель. Он интересовался искусством, любил русскую старину, русскую историю. Он собрал огромную коллекцию картин, рисунков, скульптур» рукописей, древних книг (на основе этой коллекции позднее в Москве возник Румянцевский музей — ныне Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина).
«Не всегда он понимал вещи как следует, — пишет о Румянцеве один исследователь, — как важный барин, не всегда ценил ученый труд в его настоящую цену». Но все-таки деятельность его заслуживает уважения.
Особенно следует отметить, что вокруг Румянцева собрались патриотически настроенные ученые, которые много сделали для нашей культуры, для сохранения, изучения и, как мы бы теперь сказали, для пропаганды памятников русского языка, литературы, русской истории. Именно члены румянцевского кружка Бантыш-Каменский и Малиновский издали бесценную рукопись «Слова о полку Игореве». (Рукопись в московском пожаре 1812 года сгорела, и мы пользуемся теперь их книгой как первоисточником. Сама книга эта — величайшая редкость: в нашей стране сохранилось всего 60 экземпляров.)
Неудивительно, что Румянцев захотел приобрести рукопись Кирши Данилова. Но она находилась у Якубовича в Калуге. (Все это надо было узнать
ученым, и все, оказывается, имеет немаловажное значение.) В Калугу был послан член румянцевского кружка Калайдович. Он побеседовал с Якубовичем и, по-видимому, увез с собой рукопись.
В настоящее время сборник хранится в Ленинграде, в Публичной библиотеке имени М. Е. Салтыкова-Щедрина. В нем 101 лист. Но последние четыре листа выглядят иначе: видно, что они были сложены в четверку (первые 97 листов следов складывания не имеют). И сверху 98-го листа рукой Калайдовича написано: «Подар. прокур. Степановым. — К. Калайдович». На обороте последнего, 101-го листа тем же почерком написано: «Приел. А. П. Степановым 9 нояб. 1816 года».
Что подарил Степанов? Кто такой прокурор Степанов?
Ясно, что он подарил не всю рукопись, а только четыре листа. Они отличаются от остальных тем, что были сложены, скорее всего когда их вкладывали в конверт, — ведь сказано: «присланы» Степановым.
А Степанов, оказывается, был не только прокурор, но и писатель. И он тоже увлекался русскими древностями. Жил он в те годы в Калужской губернии и, конечно, мог часто бывать в Калуге. Легко предположить, что Степанов захотел познакомиться с интересной рукописью, взял ее у Якубовича, а вернул без последних четырех листов. Позднее эти листы он нашел и отослал в Москву, новым владельцам сборника.
Однако и 101-й лист рукописи — еще не конец ее: песня о Степане Разине обрывается на полуслове. И можно верить, надеяться — уж столько чудес было! — что какой-то счастливец ученый или просто внимательный человек возьмет однажды в руки пожелтелые бумаги, и… это и будет недостающая часть сборника Кирши Данилова. Или даже сам оригинал.
Пора сказать, что до нас оригинал сборника не дошел, дошла лишь копия. Как об этом догадались ученые?
Уже в XIX веке было найдено письмо уральского заводчика П. А. Демидова. В нем он пишет, что вот, мол, милостивый государь Федор Иванович, при нашей встрече вы просили у меня песню о селе Романовском, так я вам посылаю ее.
Текст этой песни до мельчайших подробностей совпадает с песней, имеющейся в сборнике. Значит, к 1768 году (этим годом помечено письмо) сборник уже был изготовлен или, по крайней мере, готовился. Но та рукопись, которой мы располагаем, в основном написана на бумаге с водяными знаками 1780-х годов. Следовательно, это копия, список с более ранней рукописи. А эта более ранняя рукопись, оригинал, не могла возникнуть до 1721 года: в некоторых текстах упоминается император Петр I, а титул этот русский царь принял именно в 1721 году.
Поделиться книгой: