Помоги проекту - поделись книгой:
Голова Кормилова еще больше скосилась к плечу. Шашка выпала из ослабшей руки, мягко шлепнулась в пыль. За нею беспомощно стал крениться и тоже свалился наземь, как мешок с песком, и сам есаул.
— Помилуй, если душа в тебе есть... — вырвался сиплый стон из его груди.
— И-э-эх, гнида! — с омерзением сплюнул Тимофей. — И жил сволочно, и умереть, как казак, не можешь... — Он с ожесточением бросил саблю в ножны, шагнул к Пляскину, державшему под уздцы его лошадь. Вздевая ногу в стремя, обернулся на жалко валявшегося в пыли Кормилова, добавил: — Выживешь — не дай тебе бог еще раз со мной столкнуться...
Уже за Серебровской, когда отряд добрался в полном составе и отделенные доложили Тулагину, что потерь нет, Хмарин с явным неудовольствием заметил:
— Зря, товарищ командир, не пустил ты в расход есаула. Сколько крови с нашего брата спустил, подлюга... Доведись до него, он тебя не пожалел бы.
— Он раненый, пленный, — совершенно отошел от горячности Тулагин,— а мы не разбойники, бандиты какие... — Сделал паузу, пристально посмотрел на бойца и уже не только для Хмарина, а для всех конников, закончил, усилив голос: — Мы — красногвардейцы, бойцы революционной армии!..
9
На стене станичного правления колыхались тени рябостволых берез. Слабый ветерок лениво барахтался в высоком кустостое подзаборной травы,
Марьевская, казалось, вымерла. Даже собачьим лаем не встретила конников Тулагина.
Тимофею рассказали, что недавно в Марьевской побывал отряд из эскадрона есаула Кормилова. Белоказаки, что варвары, лютовали в станице. По доносу кривоглазого Пантелеймона Харламина, человека от природы злобного, ярого противника красных, они арестовали, подвергли порке, расстреляли многих казаков, женщин, стариков. На днях белогвардейский отряд покинул Марьевскую, посадив атаманить в ней Харламина. Пантелеймон никогда не пользовался уважением у станичников, а с приходом семеновцев неуважение переросло во всеобщую ненависть к нему людей.
После налета карателей Кормилова станица все еще не могла войти в обычный ритм жизни. Беда побывала во многих дворах, и марьевцы, пригнутые ею, отрешенные от суеты привычных забот каждый своим горем, редко покидали избы и подворья.
Тулагин приказал отделениям Субботова и Хмарина разыскать атамана, активных его пособников и доставить к станичному правлению.
— Судить будем. По-революционному, — сухо сказал он.
В станичном правлении Харламина не было. Не нашли его и дома. Субботов и Хмарин взяли нескольких его подручных, в основном зажиточных стариков, чьи сыновья добровольно ушли служить к Семенову. А Харламин как в воду канул.
Мало-помалу на улице стали появляться марьевцы. Они стекались к центру станицы — правлению, где стихийно затевался народный сход.
— Пантелеймона кривоглазого подавайте! — требовал сход.
— Пущай ответ держит за надругание над казаками.
К правлению прискакал Хмарин.
— Нашли атамана. В курятник забился, стервец, — сообщил он Тулагину. — И пленников у него нашли. В амбаре под замком. Есть и наши, полковые...
Сход загудел зловеще.
— Вздернуть Иуду!..
— Кровь за кровь...
Одна иссохшая старуха протиснулась поперед других, заголосила:
— За што деда запороли? Пантюхе-ироду не угодил...
Одноногий казак-фронтовик грозил в сторону Тимофея посохом-палкой.
— Не повесишь кривоглазого, сами повесим!
Красногвардейцы и освобожденные из харламинского амбара пленные пригнали растрепанного, перемазанного куриным пометом атамана. Разъяренные марьевцы отхлынули от Тулагина, кинулись к Пантелеймону, намереваясь тут же произвести над ним расправу.
Тимофей побагровел, закричал зычно:
— Не трогать! По справедливости будем судить. Называйте выборных.
Окруженный бойцами, атаман упал на колени перед Тимофеем:
— Я ни при чем, господин... товарищ, ваше благородие. Я под силой... Меня заставили... Был приказ есаула Кормилова...
Разбирательство дела выборные судьи вершили принародно, прямо на крыльце станичного правления. В свидетельских показаниях недостатка не было.
— Никакой есаул в станицу не приезжал. Карателями командовал поручик. А арестовывали людей по указке Харламина, — рассказывали одни.
— Пантелеймон выдал семеновцам Бузгина, как лазутчика Лазо, хотя какой он лазутчик. Епифанцева самолично арестовал за сочувствие большевикам. Деда Викулина послал под розги за то, что когда-то оскорбил Пантюху...
Выборные единодушно вынесли приговор атаману — смерть. Приводили его в исполнение марьевские добровольцы. Атамана расстреляли за станицей в яру у Лысой сопки.
Пособников Харламина пощадили. У них было изъято оружие и конфискованы строевые лошади в пользу красногвардейского отряда.
Как рассказали Тулагину жители станицы, революционный полк и отряд Кашарова заходил сюда недели полторы назад. Провели большущее собрание, долго митинговали, а потом красногвардейцы стали разъезжаться кто куда. Такое указание поступило сверху, вроде от самого Лазо. Впрочем, обо всем подробно может сообщить Катанаев: у него важное поручение имеется к командиру сотни от полкового начальства.
Вскоре марьевский казак Авдей Катанаев, бывший боец третьей сотни кавалерийского полка, предстал перед Тулагиным. Он передал Тимофею, что Военно-революционный штаб принял решение ввиду сложившейся обстановки в дальнейшем вести борьбу с врагами революции партизанскими методами.
Катанаев рассказал про последний бой полка. В ту ночь, когда тулагинская сотня подняла на станции шум, полковая кавалерия атаковала баргутов. Одновременно со своей стороны по семеновцам ударили пехотинцы Кашарова. Им удалось прорвать баргутские цепи и соединиться с полком. В спешном порядке все вместе стали отходить к Марьевской. Белогвардейцы не преследовали. К полудню полк уже был в станице.
Авдей Катанаев остался дома. К нему попросились переждать некоторое время Бузгин и еще двое ребят сослуживцев по сотне. Жизнь в Марьевской шла прежним чередом. И вдруг заявляются семеновцы. По доносу Харламина они стали хватать всех, кто служил у красных и сочувствовал большевикам. Авдею с двумя сослуживцами удалось скрыться в сопках, а Бузгин попал в руки белых.
Катанаев вернулся в станицу незадолго до прихода отряда Тулагина и ужаснулся злодеяниям карателей — убиты Бузгин, Епифанцев, старик Викулин, выпороты многие станичники...
Рассказ Катанаева дополнили трое бывших полковых конников, которые уже после ухода семеновцев были схвачены дружинниками Харламина и брошены в атамановский амбар. Они подтвердили, что карательной акцией руководил некий поручик Калбанский из особого эскадрона есаула Кормилова. А еще Тимофей услышал от них про своих ребят. За несколько дней до появления в Марьевской белоказаков, в станицу забегала небольшая группа во главе с Газимуровым, командиром второго взвода тулагинской сотни.
Выслушав бойцов, Тимофей спросил их о Любушке. Но никто толком ничего не мог сказать о ней. Лишь от Катанаева узнал он, да и то нетвердо, что Настя-сестрица с какой-то женщиной, подругой по санитарному взводу, уехала, кажется, в свое село — не то Голубинка, не то Глубиницы...
«Что же делать дальше? — размышлял Тимофей. — Переход к партизанским методам борьбы с семеновцами многое осложняет. Все самому надо кумекать. Стратегия... Тактика... И с людьми придется непросто, каждому втолковать нужно, что Советская власть не погибла, она продолжает бороться с белой сволочью партизанской войной». Тулагин и сам еще толком не знал, как будет проходить эта партизанская война, но он был глубоко убежден, что тошно будет Семенову в Забайкалье, рабочие и трудовое казачество не позволят недобитой контре долго хозяйничать на своей земле.
— Так что, Софрон, собираем бойцов на митинг? — сказал вопросительно Тулагин Субботову.
— А чего митинговать? Ты командир — отдай приказ: так и так, переходим в партизаны, и баста.
— Нет, Софрон, так нельзя, — возразил Тимофей другу. — У нас теперь должна быть иная политика. Партизанство — дело полюбовное. Тут приказом размахивать не годится. Надо, чтобы казаки по совести своей согласились в партизаны идти.
— Так ведь есть же установка ВРШ: всем — в партизаны, — крутнул смоляной ус Субботов.
— Установка установкой, но недавно я тут вычитал в газетке «Забайкальский рабочий», — Тулагин достал из-за борта френча затертый газетный клочок. — Послушай, что тут сказано, — «Добровольческое движение в пользу революционной борьбы с надвинувшейся контрреволюцией растет с огромной быстротой. Оно является верным путем успешной борьбы с семеновскими насильниками и бандитами»...
— Так газетка-то у тебя никак старая.
— Почему старая? Нынешнего года.
Доводы Тулагина, видимо, все же убедили Софрона.
— Да я-то вообще не против митинга. Давай соберем бойцов.
...Конники выстроились у станичного правления по отделениям.
Тулагин заговорил с волнением:
— Товарищи бойцы, красные казаки! Военно-революционный штаб, как вы знаете сами по обстановке: Семенов прет, белочехи прут, японцы и всякая другая мразь, дает нам установку и предлагает переходить к партизанской войне. Что вы на это скажете?..
Строй как воды в рот набрал. Из ряда второго отделения раздался робкий голос:
— А ты-то сам как?..
— Я? — Тимофей обвел бойцов медленным взглядом. — Я оружие не складываю.
Бойцы загомонили.
— Понятное дело — воевать дале...
— Приглядеться надо. Куда оно выйдет?
— Известно куда, разбредемся по одному — семеновцы шкуру с нас драть начнут.
— Не тронут, если по домам, к хозяйству...
— К бабе под подол?
— У моей бабы уже четверо под подолом, кому их кормить?..
— Партизанить айда! В сопки!
— Вша заест — волком завоешь.
Строй нарушился, смешался.
Стоявшие возле правления марьевцы тоже включились в гомон.
— А нам куда подеваться? — громче других выделился голос марьевца. — Останемся в станице, придут белые — крышка нам тут.
Рыжеусый казак из третьего взвода говорил рассудительно:
— Партизанить, конечно, можно. Дак дома сколь не были...
Глинов поддержал рыжеусого:
— Повидаться бы хоть со своими...
— Заявись домой, враз к стенке, — это Хмарин.
Колобок Пляскин взбежал на крыльцо, чтобы привлечь к себе общее внимание, закричал звонким тенорком:
— Кончай баламутить! Которы по домам — отходи влево, которы партизанить — вправо.
Люди приумолкли и, пряча глаза друг от друга, начали делиться на две половины. Рыжеусый казак первым шагнул влево. За ним еще несколько человек. В правую отошли остальные и все марьевцы. Глинов остался посредине.
— Не знаю, братцы, куда, — растерянно лепетал он. — Ведь дома сколь не был...
Пляскин сошел с крыльца, присоединился к правой группе, смачно выругался, бросил в адрес сослуживца:
— ...красногвардейцем еще назывался!
Глинов виновато заморгал ресницами, повернул направо.
Тут же Пляскин пересчитал всех, кто отошел в правую сторону, объявил:
— Тридцать девять бойцов. Выходит, не убавился отряд, а увеличился.
Он снова взбежал на крыльцо и звонче, чем прежде, закончил:
— Предлагаю оставить за нашим отрядом старое название, но с новой добавкой — первая партизанская сотня. И командиром предлагаю оставить нашего боевого товарища Тимофея Егоровича Тулагина!
Утренней зарею конники партизанской сотни выехали из Марьевской. Их путь лежал на юго-восток, в горно-лесистый район по направлению к станице Таежной, родным местам Софрона Субботова и многих других казаков-красногвардейцев. Тимофей без колебания согласился идти в те места. Во-первых, глухомань, там легче будет найти надежный стан на зиму. Во-вторых, разъехавшиеся по домам бойцы бывшего революционного полка в подавляющем большинстве родом из тамошнего края, и Тулагин надеялся, что не один десяток из них примкнет к партизанскому отряду. А кроме того, дорога на Таежную шла через село Голубицы. Тимофею сердце подсказывало: Любушка там. Настя-сестрица не могла ее бросить, наверняка взяла с собой.
Из-за темных вершин поднималось солнце. Оранжево-красное, яркое. Над хребтами, над поросшими лесом склонами сопок, над высокотравьем еланей и падей занимался новый день. Тулагин и его боевые друзья пока еще не ведали, что принесет он им. Они твердо знали лишь одно — впереди тяжелые бои, жестокая не на жизнь, а на смерть борьба с врагами Советской власти. Каждый из них был готов к этой борьбе и, вступая в грядущий день, верил: как ни трудно будет, революция победит в Забайкалье, как и во всей России.
Поделиться книгой: