Красный сотник

Субботов не дослушал до конца старика. Ему стало ясно, что это Тулагин. Он тотчас собрался с Чернозеровым на заимку. И вот Софрон здесь...

В избу вошел Чернозеров. Теперь Тимофей мог по-настоящему рассмотреть своего спасителя. Старик был среднего роста, сухой, жилистый. Большая, кудлатая с чернью борода как-то не очень шла к его лицу — худому, узкому, с маленькими, глубоко всаженными в подлобье блеклыми глазами.

Чернозеров заговорил густым басом:

— Однако трогать его покуда не следует. Пущай в силы входит.

Софрон спросил Тимофея:

— Как? Побудешь здесь, пока на ноги встанешь?

Тулагин молчал.

— Тут, конечно, с едой получше. Да и пригляд женский. А мы соберем остальных и за тобой всей сотней...

Тимофей разжал губы:

— Поскорей...

— День-другой, не больше.

Подоспела Варвара с горячей лапшой:

— Будя вам хворого человека потчевать баснями. Надо, соколик, горяченького похлебать.

Прощаясь с Тулагиным, Софрон достал из-за пояса маузер, положил Тимофею под ергач.

— На всякий случай.

7

Дни тянулись медленно. Медленно вставал на ноги и Тулагин.

По первоначалу он тренировал себя самостоятельно подниматься с постели и ложиться. Затем начал пробовать ходить по избе. Варвара шлепала рядом с ним босыми ногами по щелястому полу, готовая, если что, поддержать.

— Храбрее, соколик. Вот так... Шибче, шибче, — приговаривала она.— До свадьбы выходишься...

Чернозеров сутками отсутствовал: уезжал в Серебровскую, к Лосиному ключу к Субботову. Заимка всецело оставалась на невестку. Варвары на все хватало. Она успевала варить, за Тимофеем ухаживать, управляться с коровами, телятами и овцами, косить траву на лугу, сушить ее на полуденном солнце, складывать в копешки.

Однажды она предложила Тулагину выйти на воздух:

— Денек нынче обещает быть благодатным. Вылазь на солнышко, подыши маленько. Ходить-то уж словчился. Чего затворничать?.. И мне веселей будет.

День и вправду был благодатный. Тимофей прошелся вокруг заимки. Хорошо! Свежесть, медвяной запах разнотравья, птичий щебет... Но умаялся больно. Присел у копны сена. Подошла Варвара. Ее большие серые глаза остановились на Тулагине с какой-то удивленностью, точно она впервые его увидела.

— Добрый ты казак... Такие любы бабам.

После этих слов удивленность в ее глазах погасла, заволоклась влажным туманом женской печали. Варвара расслабленно опустилась на сено.

— Мой Федюшка тоже добрым был казаком. Горяч... Обнимет — косточки хрустят. Сложил мой соколик головушку...

Она потянула край передника к глазам.

Тимофей чувствовал себя неловко. Стараясь утешить Варвару, он сказал участливо, дотрагиваясь рукой до ее головы:

— Слезами сгинувшего казака не вернешь... А тебе жить надо.

Варвара отдернулась от Тулагина, складки на ее лбу вдруг разровнялись, взгляд похолодел.

— Не лезь! Не нуждаюсь в жалельщиках... — жестко обрезала она и поднялась.

После этого случая Тимофей не знал, как вести себя с ней, больше помалкивал, старался не встречаться с ее глазами. А она по-прежнему заботилась о нем, как ни в чем не бывало шутила: «Ишь, мертвяк каким стал! Хоть в телегу запрягай».

После отъезда Субботова с заимки прошло уже больше недели. Тулагин не находил себе места. Чернозеров разводил руками:

— Не получается, знать, у твово дружка. Да и семеновцы не дрема-ют... Слыхал я, однако, што войску Лазо не совладать против атамана.

Тимофея еще больше угнетали такие разговоры. Он доставал из-под ергача маузер и уходил к копнам.

В один из вечеров прилег под копною пахнущего лугом сена. Невеселые мысли мяли его голову. Тимофей старался разом охватить и прошлое, и настоящее, и будущее, трезво взвесить теперешнее его положение и наметить план своих действий. Но в мозгу чертился какой-то замкнутый круг, в котором он не находил ни начала, ни конца. Сотню собрать надо, а как ее соберешь? Люди, потеряв с ним связь, могли сами пробиваться на соединение с полком. А полк где? В Марьевской?.. За такое время он мог уйти куда угодно. Если верить Чернозерову, что войска Лазо отступают, то поди предположи, где нынче фронт...

Что в полку о нем сейчас думают? Может, со счетов уже списали? Если кто-нибудь из сотни добрался до Марьевской, расскажет, конечно, как и что было на станции. Но про Моторина, про него, про остальных что можно сказать? Погибли? В плену? И Субботов молчит. Возможно, и его уже схватили семеновцы. Так чего же Тимофею дожидаться тут?..

Солнце уже закатывалось за гребни сопок. Угасавший августовский день в последний раз вспыхнул на дальних увалах яркими алыми отсветами. И погас, запепелился, как догоревший костер. Заимку сдавила глухая тишина.

В тиши сумерек Тимофей услышал топот копыт. Он приподнялся, выглянул из-за копешки. К избе подъехало пятеро всадников в форменном обмундировании. Белоказаки. Тулагин зарылся в сено, приготовил маузер.

— Станичник! — постучал в дверь ножнами шашки один из всадников. — Кому там приспичело? — отозвался бас Чернозерова.

Двое скрылись в избе, остальные остались у лошадей, закурили.

Из избы выскочила Варвара. Она озабоченно пробежалась до сарая, взяла вилы, заспешила к копнам. Возле первой покрутилась, побормотала что-то чуть слышно, приблизилась ко второй, где Тулагин прятался.

— Не наделай греха... Они уезжают скоро, — разобрал Тимофей ее бормотание.

Варвара отдалилась к третей копешке, наколола небольшую охапку сена, принесла, сбросила перед лошадьми.

— Разнуздывайте, — шумнула казакам. — Отощали кони-то. — Она махнула рукой на избу: — Там разговору надолго.

Но из дверей уже выходили белоказаки и с ними Чернозеров.

— Дык я што, жеребчик-то, однако, теперь, считай, казенный, — басил старик. — Раз отдал его в войско атамана Григория Михайловича, отца нашего Семенова, значитца, отдал. Вона под сараем, отдыхат. Забирайте, раз надобно... А хозяина так-таки и нема?

— Хозяин его — их благородие есаул Кормилов, — отвечал на бас Чернозерова тонкий, уже где-то слышанный Тулагиным голос. — Хворый он ишо посейчас, но, слава богу, выздоравливает. А жеребца угнал красный сотник, да недолго пользовался, сгинул, видать.

Чернозеров вывел из-под сарая кормиловского жеребца. Один из белогвардейцев взял его в повод. Всадники тронулись от заимки.

Курок маузера жег палец Тулагина. Всадить бы весь магазин в «гостей». Вот они рядом проезжают, каждого достать можно. Но нет, нельзя, не имеет права Тимофей это сделать. На Чернозерова беду накличет.

Когда Тулагин вернулся в избу, Чернозеров сказал раздосадованно:

— Шапкин, атаман наш, за жеребцом приезжал. Тьфу, стерва!..

В субботу Чернозеров привез Тимофею записку от Софрона, в которой тот сообщал, что разослал людей: Хмарина — в Колонгу, там кружит небольшая группа из моторинского взвода, Ухватеева — к Холодной. Ниже станции, якобы километрах в двадцати от Серебровской, действует несколько красных конников. Под конец Субботов прописывал о том, что семеновские войска будто заняли Александровский Завод и все прилегающие к нему районы. Боец Блинов, родом из здешних мест, ходил по окрестным станицам и подтвердил эти сведения. А еще он прослыхал от верных людей, что Лазо издал приказ на роспуск красногвардейских полков и отрядов.

Последние два сообщения в софроновой записке казались Тимофею невероятными. «Брехня все это», — убеждал он себя. Тулагин не допускал даже мысли, что банды Семенова захватили пол-Забайкалья; чтобы командование фронта и тем более Лазо отдали приказ о роспуске полков. Дешевую брехню распустили белые, не иначе. Чтобы казаков с толку сбить...

Чернозеров собрался пойти в лес, вырубить десяток жердей для ремонта изгороди. Тимофей составил ему компанию.

— Гляди, паря, умаешься, — усомнился старик.

— Ничего. Как-нибудь.

Тулагин хотел развеяться и проверить свои силы. Сколько ему еще сидеть на заимке? Надо действовать. Он вполне выздоровел: рана в боку затянулась, нос и губы зажили. Пора уже в седло. Вот только лошади нет, есаулова жеребца бы. Жаль, что забрали его семеновцы.

Тулагин и Чернозеров поднялись по склону сопки к густолесью, нарубили жердей и вышли на чуть заметную таежную стежку. Тимофею она показалась знакомой. А когда он увидел неподалеку от тропки лиственницу, расколотую надвое, окончательно вспомнил, что две недели назад он проезжал здесь на кормиловском жеребце.

— Молоньей, однако, ее, родимую, размахнуло, — кивнул на лиственницу Чернозеров. — Во какая сила у природы!..

— Почему именно молнией? — спросил Тимофей.

— А чем же, как не ей?

— Может, снарядом.

— Откуда тута снаряду взяться? Да и снарядом разве ж так? Чернозеров свернул с тропинки, остановился возле лиственницы, по-хозяйски обследовал корявый ствол, заключил:

— Молоньей, однако. Чисто, без стесов.

Старик приставил к расколотой лиственнице связку жердей, нагнулся к корневищу, смахнул ладонью землю и примостился на отдых.

Исходили они с Тимофеем уже прилично, и Чернозеров, щадя Тулагина, предложил:

— Садись и ты, однако. Вона сколь топаем. До заимки далече. Ты себя покуда не должон перегружать.

Тимофея качала усталость. Отяжелели ноги. Но он не присел.

— Я про жизню, однако, — опять заговорил Чернозеров. — Война нынешня жизни людей, как молонья ету лиственницу, надвое расколола. Сынов от отцов отколола, мужей от баб, детей от матерей... Вона и ты тута в мученье огинаешься, а семья где-то... И хто знат, што дале с тобой будет.

Тимофей, облокотившись о ствол дерева, молча смотрел на заимку.

— Ты, паря, соображай, сам себе, как и што дале. А я скажу свое, однако, — не обращая внимания на Тулагина, продолжал старик. — Тебе зараз некуда подаваться. Белые везде. Дык у них си-и-ила... Надобно переждать покуда. До зимы али весны... На заимке жить можно. Семеновцы сюды редко заглядывают. Да и схорониться есть где, однако. Жить можно... Печь, дрова, еды хватает... Опять же, Варвара — баба справна, молода, безмужня... Нет казака, загинул Федька, царство ему небесное. Дык што тут поделашь...

Тимофей плохо слушал Чернозерова. Он отвлеченно смотрел на заимку, расположившуюся в конце широкой клиновидной елани, между болотным лугом и небольшим озером. Елань с трех сторон обступали пологие лесистые сопки. А четвертая сторона, сравнительно ровная, покрытая буйной травой, зарослями ерника и березняком, уходила на запад, размывалась, таяла в далекой дымке горизонта.

Вот так же и мысли Тимофея удалялись на запад от заимки, от Чернозерова, от его рассуждений, туда, где, по предположениям Тулагина, должен теперь находиться революционный кавалерийский полк, а в полку его Любушка. Что с ней, как она там? Жива ли, здорова? Наверное, извелась в неведенье о нем, Тимофее...

* * *

Тимофей увез Любушку из шукшеевского дома сначала на один из дальних полустанков, где разжился легкими розвальнями и упряжкой для Каурого. С полустанка они отправились в путешествие по зимним лесным дорогам на юг: через Дровяную, Оленгуй до станции Таежной. Там и застала их весть: в Чите власть перешла к большевикам.

Отец Софрона Субботова принял Тулагина с молодою женой настороженно.

— Значит, оставил службу? М-да... — Он смерил Тимофея недоверчивым взглядом, произнес неопределенно: — Время теперь — не разбери бог. Царя нет... Рев... ре... В общем, нет настоящей власти.

Тимофей успокоил Субботова-старшего:

— Вы не переживайте. Мы ненадолго к вам. Завтра до своих краев подадимся.

— По мне-то што, живите. Я про время говорю нынешнее. Неразбериха... Как Софрон хучь там? Может, тоже отслужился? Может, домой вскорости прибьется?

— Теперь вскорости, — уверил Тулагин.

Переночевав, Тимофей с Любушкой планировали к обеду уехать от Субботовых. И тут вдруг Софрон во двор. Как подгадал.

— Давно вы здесь?

— Со вчерашнего. Собрались восвояси.

— И не думайте. Я — на порог, а — вы с порога... Погостюйте еще маленько.

С приездом сына старый Субботов изменился до неузнаваемости. Улыбка с лица не сходила. По-другому о времени нынешнем заговорил. Это Софрон «перевоспитал» его. Субботов-младший рассказал, что офицеры полка, в том числе и командир, полковник Комаровский, сразу же с приходом в город революционного второго Читинского полка, были арестованы, а рядовым казакам новая власть — Комитет советских организаций — разрешила разъезжаться по домам.

— А знаешь, Тимоха, отпущенный тобою большевик комиссаром назначен. Приходил в полк, выступал. О тебе справлялся: что с тобой да где ты?.. Видать, башковитый. Надо ж, фамилию запамятовал.

Домой, в станицу Селкинскую, Тимофей так и не увез Любушку. Собственно, везти-то ее было не к кому. Отец умер в четырнадцатом, мать еще раньше — в одиннадцатом. Осталась одна тетка. Повидаться с ней надо бы, но события повернулись так, что поездку пришлось отложить. Перешедший границу в конце января атаман Семенов с четырехтысячным Особым маньчжурским отрядом захватил значительную территорию юга Забайкалья и к концу февраля уже приближался к Таежной.

В станицу прибыл отряд Лазо, состоявший из первого Аргунского казачьего полка и двух сотен красногвардейцев. Тимофей и Софрон примкнули к аргунцам. Любушка осталась в доме Субботовых...

Первый бой за Советскую власть в рядах бойцов Красной гвардии Тимофей и Софрон приняли под Даурией. А сколько еще их было потом? Под Агой, Оловянной, Борзей, Могойтуем, Мациевской... Особенно трудные бои шли в середине июля на подступах к Тавын-Тологою. За личную храбрость и умелое командование сотней (Тулагин к тому времени был выбран сотенным) при штурме пятиглавой сопки, Лазо от имени Военно-революционного штаба Забайкалья вручил Тимофею револьвер с надписью...

А Любушка все жила у родителей Субботова. Жила в тревожном ожидании вестей о Тимофее.

Встретились они лишь в конце июля, когда последние остатки семеновских банд были выбиты с забайкальской земли. Командир полка разрешил Тулагину съездить за женою. Тимофей пристроил ее в санитарный взвод. Теперь они были вместе. Но недолго. Через полторы недели снова разлучились.

Сегодня этой разлуке шел четырнадцатый день...

* * *

Чернозеров кряхтя поднялся, проговорил:

— Отдохнули, однако... — Он осекся, указал рукой в сторону заимки. — Верховые? Прямиком, кажись, до нас...

Тулагин увидел спускавшихся в елань с восточного склона сопок конников. Человек тридцать. Это его ребята. Собрал-таки Субботов до взвода бойцов. Молодчина, Софрон!

Тимофей, не чувствуя под собой ног, бежал к заимке. Конники уже спешивались, расседлывали лошадей. Вон Хмарин, самый крупный, враскачку направился к колодцу. А это самый маленький боец сотни, казак Каргинской станицы Пляскин, шустрый, вечно в движении, — колобком покатился в избу. Степенный Глинов, разнуздав чалую кобылу, присел на корточки, видимо, цигарку закручивает.

Субботов, завидев бегущего Тимофея, поспешил ему навстречу: