Бывальщина пограничника Гривы

Душа мальчишки не лежала к уполовникам. Особенно взбунтовалась она в то памятное утро.

А произошло вот что.

За завтраком Оранин запихал себе в глотку грудку рафинада и, аппетитно почмокивая, допивал четвертую чашку чаю. Косо глянув на опустошенный бачок, он тяжеловато вздохнул и отпустил пояс на две дырочки.

— Напился, браток Грива, аж живот взопрел. Последний раз! — сказал Оранин. — Обедать будем уже на заставе. — И, изображая из себя весьма озабоченного службой, добавил: — На боевое дело идем, браток…

И хотя сибиряка брали на границу вместе с выпускниками учебного подразделения (теперь уже младшими командирами) не для исполнения боевых заданий, а всего лишь на должность писаря–каптенармуса, вся его большая фигура излучала гордость и значимость.

Покидая столовую, Оранин высокомерно кинул:

— Значця, так, браток Грива, бывай. Крути уполовником в казане. Гуще насыпай, в добавке не отказывай…

Это уж было слишком.

Слова Оранина, как кипятком, ошпарили Гриву.

Втайне Грива мечтал, что и для него, как и для курсантов, заканчивается строк обучения на кухне. Ведь прошел целый год. Гордей надеялся, что сам Хмара напомнит об этом своему воспитаннику. Но Ефим Нестерович промолчав. «Ясно, — сделал вывод Грива, — Хмара не хочет меня отпускать. — Потом подумал и хлопнул себе по лбу. — А если я самовольно пойду с младшими командирами на настоящую границу, а? Это вам не в Аршаву, а на свою заставу, на кордон?!»

Грива сяк–так сложил пустые бачки и миски в посудомойку и втихаря выскользнул из кухни. Захватил свой вещевой мешок, карабин з надлежащим боезапасом. Под зелёный картуз подмостил смятую газету, чтобы быть выше ростом и не очень портить «ранжир». Шинельная скрутка и лямка противогаза совсем закрывали петлицы. Если бы на них и были какие–то знаки отличия, то все равно их трудно было бы заметить.

Может, рискованный замысел Гордея Гривы и реализовался бы. Увидел бы он и пограничную реку Збруч, полосатые столбы: красно–зеленый с гербом СССР и серо–черный чугунный на западном берегу реки. Если бы не этот сибирский кедр, имеющий человеческую фамилию Оранин. Запыхавшийся и вспотевший, позже всех встал он в строй. С разгона Оранин, как вол копытом, наступил своим сапожищем на ногу Гриве. Ойкнув Гордей, присел. А у Оранина от безграничного удивления рот раззявил.

— Гр–р–р-ива?! И ты на гра–ни–цу?!! — на всю казарму воскликнул он.

Грива в сердцах рубцом подошвы «резанул» кедра по сухожилию под коленями и прошипел:

— Тс–с–с, лапоть–балетка…

Но было уже поздно.

К строю приближался начальник школы. Он заметил Гриву, подозвал старшину и велел еще раз проверить по списку выстроившихся для марша пограничников. Фамилии Гордея Гривы, естественно, в списке не было. Тогда Грива смело и четко отчеканил три шага от строя, остановился перед начальником школы и жалобным голосом спросил:

— Значит, не возьмете меня на поиски шпионов, товарищ начальник?

— Нет, — твердо ответил начальник.

— Даже к лошадям на заставу?..

— Даже.

— И кашу варить не возьмете?

— Нет.

Грива закачался на месте, еще раз кинул умоляющий взгляд на начальника, потом перевел глаза на старшину. И старшина сказал:

— Курсант Грива будет…

Начальник школы поправил:

— Воспитанник Грива еще не курсант…

— Я так и хотел сказать, товарищ начальник. Но с него может получиться способный курсант. — И, повернувшись к Гордею, спросил: — Верно?

— Так точно, товарищ старшина!

— Тогда снимите скрутку шинели, противогаз, поставьте карабин в пирамиду, — властным, но спокойным голосом приказав начальник школы. — Старшина покажет вам, где стоит швабра и ведро…

— С этого начинается обучение в школе?

— Да, — коротко кивнул начальник.

Сложив свое боевое снаряжение, Грива подошел к старшине. Попросив разрешения у начальника, старшина повернулся кругом, за ним — Гордей. Возле каморки с немудренным хозяйственным инвентарем старшина сказал:

— Я вам выдам суконку, Грива, ясно?

— Да, — подражая начальнику школы, ответил Гордей.

— Вы ее намочите керосином, вытрете пирамиды, тумбочки, койки. Ясно?

— Да.

— Шваброю же легонько снимете паутину на потолке, по углам, за печками. Ясно?

— Да.

— И вообще, чтобы к моему возвращению казарма блестела, как парикмахерская. Ясно, Грива?

— И тогда я смогу быть?..

— Курсантом, а там и младшим командиром, — подчеркнул старшина. — Не теряйте надежды.

Младшие командиры вышли из казармы во двор, выстроились в походную колонну. Гордей Грива, в самой нательной сорочке, с ведром и шваброй в руках, мечтательным взглядом провожал их.

Напоследок старшина напомнил:

— Вокруг казармы собрать окурки. С урн вытрусить мусор. Спалить в печи. Ясно?

В этот раз Гордей уже не отвечал коротким «да», только вздохнул.

С этой невеселой задумчивости Гордея вывел повар Ефим Нестерович. Еще издали он догадливо посмотрел на своего воспитанника, кашлянул в кулак и, вроде между прочим, заметил:

— Так и я свой курс молодого бойца начинал со швабры и помойного ведра. А это, как–никак, школа младших командиров. И тут без швабры и ведра фигово–фигово… рассадник грязи заведется. Шагом марш на кухню за горячей водой!

Со старанием матроса «Авроры» драил Грива пол, вытирал окна, двери, койки, тумбочки, пирамиды. Когда перед обедом Хмара еще раз наведался, казарма блестела чистотой.

— Ну, курсант Грива, — удовлетворенно сказал Ефим Нестерович, — если бы командование знало, сколько ты веников и тряпья истер на этом полу, то без колебаний отправило бы тебя на морской флот.

Грива молча заканчивал свою роботу.

Хмара посмотрел сквозь прозрачное стекло окна на кривую акацию, искренне признался:

— A мне без тебя на кухне фигово–фигово…

— Если не зачислят курсантом, вернусь к вам, Ефим Нестерович, — как–то по–граждански, как отцу, ответил Гордей.

— Э нет, — возразил повар, — коли уж схватил слона за ногу, то держи со всей силы. Учись. Наука в лес не ведет. Был бы я образованным, может, в адъютантах самого Буденного состоял бы.

Потом повар пощупал нагрудный карман гимнастерки, достал сложенный в четверо листок бумаги, развернул и подал Гриве.

— Завтра воскресенье, можешь сходить на целый день в город. До двадцати четырех часов увольняю… — немного официально объяснил он. — Сам старшина школы подписал увольнительную!

И тут с Гривой случилось что–то невероятное. Он как стоял перед Хмарой в нательной сорочке, с завернутыми по локти рукавами, с запахом керосина на ладонях, так и кинулся обнимать Ефима Нестеровича. Застеснявшийся, а скорее растроганный повар проворчал:

— Это же вам, Грива, не на гражданке. И-и… я не девчонка какая–то… Фигово–фигово…

Воскресным утром будущий курсант Грива, чеканя шаги по старательно подметенным тротуарам, шел улицами, «ел» глазами всех, кто был в военной форме — от медика до собаковода.

Щедрое подольское солнце, как в зеркалах, сияло на пуговицах новенькой гимнастерки Гордея, не спешило падать и со звезды фуражки, закаляя на нем серп и молот. Картуз и петлицы свежей зеленью оттеняли смуглявое лицо Гордея. Черненький пушок над губой просился под лезвие бритвы. Грива вскоре и распрощался с ним в первой же парикмахерской. А уж как посмотрел после бритья на себя в зеркало, то удовлетворенно подумал: «От если бы Петрик посмотрел сейчас на меня, а? Не узнал бы и позавидовал. А мама узнала бы».

А отец? Тот сразу назвал бы сына щорсовцем.

«Вот приеду в гости, — мечтал себе Грива, — но уже после того, как поймаю шпиона».

Эти мечты и сопровождали Гордея Гриву аж до старой крепости, стоящей за городом над мелководной речкой. Крепость опоясывала серовато–зеленая над водой и черная в тени стена. Таинственная башня будто вырастала из водяных потоков. От поля крепость отделялась земляным валом. Осунувшийся вал давним–давно зарос кустарником, высокими бурьянами и стеблистыми травами. Там дети пасли коз, играли в прятки, кричали.

Неподалеку от крепости ходил дедушка с дубовой палкой. Он опирался на ее загнутый конец, как на бараний рог, и, ни на кого не обращая внимания, рыскал вокруг глазами. Дедушка не был похож на пастуха или сторожа–бахчевода. В серых глазах старика, под рыжеватыми бровями, таилось что–то воинственное.

— Дедушка, — обратился Грива к старику, — это правда, что в этой крепости сидел Устам Кармалюк?

— Неправда, солдат, — сухо ответил дед.

— Нежели? А нам говорили…

— Зачем бы ему тут сидеть? — хитровато посмотрел старик на Гриву. — Что, у него, думаешь, своей хаты не было?

Разговор почему–то не вязался. Тогда Грива осмелел и сказал, что знал про Устина Кармалюка:

— Паны заковали Кармалюка и посадили в крепость. Вон в ту башню. Нам сам политработник на политзанятиях рассказывал.

— Эге. Да конечно… — нехотя отвечал дед.

Наверное, он, озабоченный каким–то своим делом, не хотел больше разговаривать с настырным юношей в зеленой фуражке. Грива понял намек, но ему захотелось еще что–то узнать про крепость. Только не знал, с чего начать. Выручил камешек, блестевший на земле, словно растопленная желтая смола. Грива поднял его и подал деду. Старик молча достал с глубокого кармана железку, похожую на рожок полумесяца, стукнул ею раз–другой по камню. Искры так и посыпались из–под его плотных пальцев.

— Эге, да ты настоящий кремень, солдат, ты нашел.

— А возьмите его себе. И скажите мне, дедушка, что это маячит на стене, словно человеческая фигура в камень вдавлена?

— Легенда повествует, — начал спокойно старик, — что тут, где мы с тобой стоим, на страже караулил турок, а там, под крепостной стеной, человек нес воду из реки. Турок послал в него стрелу. Человек, падая на землю, навсегда оставил свою тень на стене…

— Вот я бы того турка, — горячо сказал Гордей, — теперь пулей стукнул…

— Э, сынок. Турок далеко, а вот воришка, укравший у меня ядро турецкое, где–то здесь… Найди, вот и стукнешь его… хотя бы этой клюкой. — И дедушка погрозил кому–то палкой.

— Какое ядро, дедушка?

— Историческое. Какое же тут может быть еще?

— Но кому оно нужно?

— Да уж кому–то нужно, коли взяли. А что мне теперь скажут в музее, какой же ты смотритель, если ядра не устерег? Да и что это за турецкая крепость без турецкого ядра, а?

— А если это ядро взорвется, дедушка? — испугано спросил Гордей.

Смотритель равнодушно махнул палкой.

— Говори. Если бы должно было взорваться, так еще при баталии взорвалось бы. Теперь кто–то сделает из него пестик для проса или еще какого–то черта, а ты тут морочь голову. О, сюда даже кто–то приезжал, — увидел борозду.

У Гордия Гривы проснулась сообразительность пограничника. «Пойду по следу колеса. Куда он меня приведет?» — решил он и тронулся в направлении незнакомого села. На развилке задержался возле необычного склепа. На потрескавшемся, заросшем мхом камне прочитал: «Здесь землей покрыта лицом душою Mapгарита. Такая ей цена от общества дана. 1758–1775 гг.» Грива пожалел, что Маргарита умерла такой юною, и пошел дальше. Но след не повел его в село, колеса обгибали хаты полем.

Заинтересованный Гордей ускорил шаги.

Наконец он заметил арбу, на которую два человека укладывали горох. Решительно приблизился.

— Это вы ехали от крепости? — тоном следователя спросил Гордей.

— Мы. А что? — отозвался крестьянин, стоящий на арбе и укладывающий вязанки гороха.

— Вы не брали у дедушки–смотрителя турецкое ядро?

— Гм, — сказал другой крестьянин с вилами в руках, — а ты кто будешь?

— Разве не видно по моей одежде, кто я? — с вызовом намекнул Грива.

— Одежда нам знакома, а ты нет, — ответил тот, что на арбе. — Подожди–ка, мы сложим горох, тогда.

— А что тогда, — нахмурился Грива, — вернете ядро?

— Умгу, — неопределенно буркнул крестьянин и принялся поправлять вязанки. — Садись с нами, товарищ пограничник. Поедем по ядро. Я знаю, где его спрятали пастушки.

Грива умостился на шелестящем горохе. Сначала возчики молчали, но то и дело посматривали на Гриву. А когда зазеленела крыша пограничной заставы, тогда крестьянин, который всю дорогу не выпускал из рук вилы, начал допытываться:

— А кто у вас начальником заставы?

— Это… военная тайна, — сурово ответил Грива, хотя на самом деле он не знал имени начальника заставы. — А куда вы меня везете?